RSS

Курсы писательского мастерства в летний период

Приёмы писательского мастерства осваивать удобно летом, в отпуске. Многие приурочивают обучение в дистанционной Школе писательского мастерства Лихачева к своему летнему отпуску. Освоив за лето учебный материал, уже осенью можно начать работу над собственным романом. Приходите в нашу Школу и вы. Можно даже одновременно получить все уроки (это 79 файлов) и изучать их в удобное для себя время.

Приходите, мы доброжелательные литературные редакторы, филологи, критики, мы не кусаемся, хотя весьма строги. Напишите уже свой роман! Не обязательно быть Достоеским-2, чтобы под руководством литературного наставника сочинить вполне приличный для начинающего писателя произведение или даже серию. Мы расскажим вам, как выбрать идею и тему литературного произведения, как выстроить сюжет и выбрать тип повествователя, как подобрать систему героев, заложить и развивать конфликт, писать портреты героев и много другое, что нужно освоить начинающему писателю, чтобы не позориться своими текстами.

Запросить материалы о Школе можно по адресу:  book-writing@yandex.ru или по телефонам: 89023713657, 8(846)260-95-64

Сергей Сергеевич Лихачев, пишущий редактор

  

 

http://wp.me/p21nOB-5  –  сатирическая пьеса «Античная Россия»

http://magnificentearthlingsblog.wordpress.com – фэнтезийный роман «Великолепные земляне»

Реклама
 

Метки: , , , , , , , , , , , ,

Как заказать свою биографию или мемуары?

 

В наш стремительный век остаться в памяти народной и даже в памяти собственной семьи становится всё труднее. Старые формы сохранения семейной памяти ― фотографии, бумажные письма ― отмирают. Пыльные альбомы с семейными фотографиями, коробки и чемоданы с письмами выбрасывают на помойки, как прочий хлам. Особенно часто это происходит при переезде молодых людей на новую квартиру. Единственный способ для человека, желающего оставить о себе память, не кануть лету ― это написать историю семьи, автобиографию или мемуары и издать в виде красиво оформленной книги. Такую книгу не выбросят на помойку.

 

Уже примерно 2150 лет о Юлии Цезаре вспоминают по его «Запискам о галльской войне»: трактуют записки, ставят фильмы, пишут картины…

Если человек сам не в состоянии написать мемуары или историю семьи, ему это поможет сделать за вполне умеренную плату наёмный писатель из Школы писательского мастерства Лихачева. Расстояние от заказчика до писателя значения не имеют. Обращайтесь:

Лихачев Сергей Сергеевич

Город Самара, ул. Ленинская, 202. ООО «Лихачев»

8(846)2609564, 89023713657 (сотовый)

book-writing@yandex.ru

http://writerhired.wordpress.com/

*****

Вместо мемуаров, фотографии севастопольских моряков попали на помойку

Вот записи (2016 год) одного севастопольца, собирающего старые семейные документы и фотографии на помойках города-героя Севастополя

Видел многое, но каждый раз подобный случай минимум удивляет.

По пути на работу, выбрасывая мусор, в контейнере увидел старый чемодан. Он был немного приоткрыт и из него выглядывал ворох каких-то старых бумаг. В общем чемодан я забрал, не перебирая и не заглядывая внутрь. Содержимое посмотрел уже на работе.

В чемодане находились вперемешку с картофельными очистками разорванные чьей-то заботливой рукой в общей сложности несколько альбомов с фотографиями 1920-х, -30-х, -40-х и послевоенного времени, включая и сами альбомы и старые картонные тиснёные рамки под фото. Кто-то очень постарался, некоторые фото были разорваны на мелкие части. Среди фото были и грамоты, и разные другие бумаги военного времени. В течении всего вчерашнего вечера собирал эти «пазлы», подклеивал скотчем и думал, как может человек выбросить на помойку память о своих родственниках или близких.

Не понимаю… и наверно никогда не пойму.

Адрес: город-герой Севастополь. Город воинской славы русского оружия…

Вот несколько фотографий из того чемодана:

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

Вчера же всё и выяснил: в чемодане помимо порванных фотографий, оказался и ордер на квартиру, в нём указан номер дома и квартира. Когда склеил ордер, я понял, что этот «мусор» вынесли из соседнего дома. Определить этаж найти «уборщиков» по ордеру на их же квартиру не составило труда. Помимо всего прочего вместе с военными фото они выбросили и свои собственные, так же порвав их на мелкие части, но несколько маленьких ― для паспорта ― были целыми и на них «виновники торжества».

EPSON scanner image

Дальше было несложно. С ордером на квартиру и фотографией жильцов я поднялся на этаж, позвонил в дверь. Мне открыли две женщины 50-ти лет (сёстры), я спросил не они ли это на фото, они удивились сказали, что на фото они и откуда оно у меня. Я объяснил и задал встречный вопрос: зачем они выбросили фото и документы своих родственников, перед этим основательно разорвав их на части. Ответ был самый обычный для нашего времени: «Наш отец умер 1992 году, сейчас 2013-й, нам тогда это было не надо, а сейчас тем более этот хлам нам больше не нужен».

Больше вопросов я задавать не стал, всё было ясно ещё утром у контейнера. Я оставил им номер своего телефона и попросил, что если они ещё что-нибудь будут выбрасывать, то позвонили сначала мне. Мне ответили, что уже ничего нет, что всё выброшено и вообще квартира продаётся. Потом вынесли мне ещё два пакета с мусором и предложили поискать самому.

Я не гордый, я поискал. В двух последних пакетах было это, порвать не успели.

На большом фото с виньетками выпуск училища им. Сталина 1938 года.

EPSON scanner image

Вчера же удалось выяснить: на этой фотографии многие из тех, кто погиб в Финскую.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Социально-сатирический роман-эпопея «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар № 4. Избранные главы

Мемуар № 4. Избранные главы

 

Товарищ Бодряшкин за работой: вживается в образ принца Тамбукаке

Как-то в начале ноября, воскресным утречком, завтракаю себе тихо-мирно препышной лепёшечкой с пылу с жару — их я из покупного в кулинарии дрожжевого теста сам с удовольствием пеку на старой-престарой чугунной сковородке. Обжигая пальцы, отрываю с краешка кусочек и сначала макаю в холодную сметанку, а потом в блюдечко с репейным мёдом от бабы Усанихи — и в рот. Сущее блаженство! Запиваю горяченьким чайком с лимоном, и в прикуску, серебряной ложечкой черпаю любимое варенье из терносливы без косточек, с вазочки японского фарфора — её мне Маруся от сердца подарила. А накануне вечером в интернете я разместил новую свою бодрящую статью о стремительно растущей востребованности высшего начальства в современном и грядущем мире вообще, и в России — особливо. Ан — всего за одну бурно-выходную ночь! — появились нездоровая критика и ссылки: значит, проняло! Кликаю по откликам, стараясь сетевым насельникам внимать поаккуратней одним глазом, а другим следить — кабы липким варением на скатерть не ляпснуть или чай на клаву ноутбука не пролить. Сижу, отзывы на свой бодризм читаю: «Автор опуса — ярый сподвижник общих мест в псевдопатриотической риторике российского начальства, архаичный апологет показушного официоза — новый «друг народа», одним словом…»; «А если ваш бодризм прочту до конца, получу подарок?»; «Уважаемый товарищ Бодряшкин! Дайте карту местности, где вы всё это видели или предполагаете найти»; «Прям новьё от властного пиара: уже поются дифирамбы не родившемуся ещё начальству! Обидно: прочёл трижды — и никуда не делось!»; «Кота Леопольда — в советники президента! Товарища Бодряшкина — в новые политруки! Товарищ, похоже, и в армии неусыпно сражался на идеологических фронтах: чувствуется почерк замполита»; «Подскажите, святой отец или как вас там, а когда издадут молитвенник во здравие нового начальства?»; «Уважаемый товарищ Бодряшкин, пишет вам учитель русской литературы из города Забытов. Мёртвые из могил российской истории над простыми людьми имеют власть не меньшую, нежели живые начальники с трибун. Русскому народу мёртвые герои куда понятней живых начальников и, традиционно, люди «слышат» образы мёртвых яснее. Российская история — главная для нас юрисдикция. Должно быть так: если своими действиями портишь современную историю Родины — ты мне не начальник, и слушаться тебя не буду — послушаюсь мёртвых»; «Явился новый претендент на сценическую роль Луки — утешителя народа. Страна, как при Максиме Горьком, опять лежит «на дне», а премьер-майор Бодряшкин, пиша в стиле Апулея, называет сам себя «товарищем» и как Лука-утешитель вещает: я и спекулянтов в начальстве уважаю, по мне ― ни одна блоха не плоха»…

В России истина уныла, и первые отклики на свежую мысль и благое намеренье — то всегда в автора плевки и эмоциональный вздор от пресловутых гоголевских дураков. Достойные противники сначала подготовят контратаку, а врежут позже и, как правило, исподтишка. Только не думайте, благонамеренный читатель мой, что на свои новации я от честнóй публики жду одобрения или, тем паче, толики восторгов. У нас страна бестолковых ругателей: даже не всегда родного футболиста хвалят, когда гол забил. Вот, бывало, наш автор выдаст что-нибудь «не то» — и его ругают без исключенья все; а случись ему придумать как раз «то, что надо» — и ругают всё те же дураки, да ещё узкий круг противников, а большинство хранит панихидное молчанье, будто им «то, что надо» и не нужно вовсе. И тогда бедняга-автор неизбежно задаёт себе вопрос: а зачем было мне голову ломать, придумывать для них всё «то, что надо»? Лучше бы лишний раз на рыбалку с пацанами съездил да пивка попил. Новатора не доводи! Его дóлжно бодрить, если уж не привыкли поощрять. Представляю, чего написали бы эти интернетные насельники, размести я в сети заветный свой опус — о месте нового начальства в мирном преобразовании смердящего империализма в свежий коммунизм!

Нет, уж лучше зайду в интернет за новостями… «В госпитале врачи нас успокоили: главный судья, пострадавший от футбольных фанатов на вчерашнем матче, лежит в палатах номер шесть, восемь и двенадцать, состояние стабильное»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора открыть сеть церковных ломбардов «Бог дал — Бог взял»»»; «…и на вопрос корреспондента: «Почему на испытании новой ракеты её ядерный заряд оценен от двадцати до ста пятидесяти килотонн, нельзя ли указать точнее?», генерал с офицерской прямотой ответил: «По техническим документам, мощность ракеты — двадцать, а она как рванёт!»»; «Теперь заживём! Вчера, на одной из птицефабрик Башкирии, заходя вместе с птичницами в курятник, облачённый как все в бахилы премьер-министр России сурово пригрозил, — предположительно, своим отраслевым министрам: «Пора бы им там, в Москве, заняться насущными делами! Ни часа без недогоняющей модернизации!»»; «Передаём заклинания Председателя правления Пенсионного фонда Российской Федерации: «Мрите, мрите, мрите…»»; «Вчера, в городе Пустозёмске прошёл «марш несупротивных». Действо на центральной улице города поначалу выглядело как неумелая симуляция шабаша ведьм: почти весь шум от колонны производился не живыми глотками, но розданными техническими средствами, а отдельные дикие выкрики участников — в основном, весьма унылого вида безработных, нанятых с почасовой оплатой, — звучали настолько неестественно, что прохожие пустозёмцы в страхе шарахались и разбегались. Нанятым людям хотелось одного: поскорее отработать свой номер и свалить. В конечном же счёте серьёзное плановое предвыборное действо партии недогоняющей власти приобрело неуправляемый характер. Мероприятие оказалось, по сути, сорванным анархистами и примкнувшими к ним после халявного пива студентами. Анархисты — из одного только озорства! — легко убедили ряды несупротивных манифестантов побросать заранее подготовленные властями транспаранты с умеренно лояльными лозунгами, типа: «НЕТ бесплатному образованию для бедняков!», ««Супротивный», от сумы и тюрьмы не зарекайся!», «Коррупция — верный страж социальной справедливости!», ««Супротивный» имеет только одну привилегию — хранить гробовое молчание!», и иже подобными. Взамен по всему маршруту движения колонны анархисты расставили коробки с импортным пивом и ящики с вечно незрелыми, но уже гнилыми помидорами импортных сортов, и с тухлыми яйцами от безответных кур-несушек местной птицефабрики. Организаторы марша и улыбчивая милиция оказались этой акцией застигнуты врасплох и не успели сообразить, какие меры следует категорически принять. Марш планировалось закончить митингом на городской площади, куда выходят окна мэрии, городской думы, четырёх банков, двух ресторанов, ЗАГСа и какой-то чудовищного размера ультрасовременной постройки — невиданной, как всегда, архитектуры и неведомого, как заведено, предназначения. Здесь митингующие безработные должны были горячо поблагодарить начальство за свой незаслуженный отдых, выслушать правильные напутствия и согласиться со всем, чтó затевает местное недогоняющее начальство. Ан, не тут-то было! Анархисты, по ходу марша, уговорили несупротивных считать тухлые помидоры и яйца «ответными подарками», коими следовало бы наградить недоступные для прямого общения власти за все те добрые дела, какие они натворили за последние годы в отношении своего народа. А импозантные, как всегда, юные анархистки личным примером убедили сермяжные массы несупротивных пустозёмцев совершить обряд целования с начальством, бесцеремонно намекая на «большие рты» у представителей городской власти. Всё бы ничего, только по вине невыспавшейся секретарши, ещё утром в мэрии печатавшей список выступающих, первым на трибуну вылез отнюдь не мэр Пустозёмска, господин Жироша, а известная своими шумными скандалами некогда балерина, а ныне депутат Госдумы от недогоняющих, Девушка-Мурзилка. Её, всю из себя манящую, «дежурную по приветам» от высшей законодательной власти, частенько посылают из Москвы на места для передачи завлекательных приветов. Девушке-Мурзилке и достались от развеселившихся пустозёмцев все поцелуи в «большой рот», а на долю начальства выпали одни «подарки», и мэру Жироше не оставалось ничего иного, как приказать улыбчивой милиции разогнать этот шабаш»; «…с тайной вечери главарей опричников из ГОП «Недогоняющие». На закрытом заседании, прошедшем в лесной сауне под евродеревенькой Куршавель, неоопричники обсуждали квартальные квоты на «гуманную» изоляцию протестующих российских граждан в количестве…»; «…и я говорю: они глупее нас. Прошлой зимой к нам, в деревню Бездна, занесло автобус с иностранцами из Европы. Ну сфотографировали они рухнувший коровник, полюбопытствовали, конечно же, на прорубь — по речному льду ни разу в жизни даже, оказывается, не ходили, плавающих красавцев-окуней под ногами не видали, ну покатались на санках с горки, затем в правлении колхоза, с морозца, угостились водочкой, закусили огурчиками, запили рассолом, подпели нам, как могли, и захотели, конечно, по нужде. В Европе-то, говорят, хозяева в свой туалет гостя в жизни не пригласят. А я: заходи на моё подворье — хотя бы и все зараз! И что б вы думали: этим хвалёным европейцам мне, простому крестьянину, долго-предолго объяснять пришлось, что та деревянная будочка в углу двора с вырезанным сердечком на двери — и есть туалет…»; «Где наши друзья ― армия и флот? Почему они не защищают русский народ от чуждой российской конституции?»; «В стане недогоняющих очередное поветрие: желающий быть приставленным к должности меняет фамилию на удостоверяющую его партийную принадлежность. Начало положил некто Симон Вольфович Гримберг. С чистой совестью и без малейшего подозрения в антисемитизме, молодому Гримбергу можно и должно отказать во всех замечательных качествах, кроме пронырливости. Едва оказавшись мелким функционером партии власти, он сменил свою аполитичную фамилию на Недогоямберг, и вскоре получил сытную должность в руководстве ГОП «Недогоняющие». Вслед за ним в стане недогоняющих тут же отродились Янедогоняйка, Недогнаткин, Недогоняйло, Недогоняйтов, Янедогонидзе, Янедогонецкий… Говорят, партийный фамилий уже не хватает, и к сочинению новых привлечены филологи»; «На вчерашней презентации самостреляющих пулемётов на полигоне Министерства обороны известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостаточности строевой и боевой подготовки российской армии. «Почему в этой стране устав строевой службы требует выдерживать в строю дистанцию восемьдесят сантиметров, и восемьдесят один сантиметр — рассматривает уже как дезертирство, а семьдесят девять — как склонность к гомосексуализму?», «Почему в этой стране так популярны армейские кубики-рубики — одноцветные и сплошные?», «Почему в этой стране «Расстегай!» — это не мясо и не рыба, а военная команда?», «Почему в этой стране за отмазку от армии деньги в военкоматах берут не по уставу?», «Почему в этой стране армия в ядерный век не бережёт мгновения и очень долго болтает: «Никак нет!» вместо односложного «Нет!», «Так точно!» вместо простого «Да!»?»»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-офицер, ответить, и тут звонит Патрон: вызывает в контору немедля — без вещей. Приказывает в трубку: бросаю тебя на сельское хозяйство, завтра едешь в Скукожильский район, с чиновником областной администрации, руководителем Минсельхозпрода Фугасом Понарошку…

 

 

Глава 1. Чиновник особых поручений

 

Еду в контору за ЦУ, невольно думаю про него. Министр Понарошку «чиновник особых поручений». Так в царской России официально называлась эта должность, а сейчас властная вертикаль размыта и называй государева слугу как хочешь, ну хоть «федеральным инспектором», хоть «смотрящим». Недоброжелатели из-за углов шепчут: есть даже целые губернаторы, коих поставил Кремль «смотреть» за сохранностью и преумножением столичных частных денег в регионах. Впрочем, на то внутренние враги мать-природой и заведены, дабы мутить в государстве воду, бросая камни в чистый поток народного доверия к своему верховному начальству. Как же вредно, что у нас издавна чиновник в общественном сознании ассоциируется со взяточничеством и крючкотворством! Вся великая русская культура создала лишь единичные и, увы, незапоминающиеся в народе образы справедливых администраторов и беспристрастных судей! К примеру, на всю русскую живописную культуру, один только Илья-наш-Репин удосужился написать фундаментальное полотно «Государственный совет». И это-то в стране Советов!? Всё у наших творцов в героях ходят дураки, мошенники, убийцы, неудачники, обиженные, маленькие люди, пьяницы, лентяи… Это я ещё политиков и проституток опускаю! В лучшем случае находим в героях полководцев, полицейских и спортсменов, а вот администраторов-героев нет совсем! Я, как носитель исторического сознания русского народа, заявляю: это чудовищный перекос в умах деятелей отечественной культуры! Они, когда творят, верно, пребывают в неге лично своего мироощущенья, зачастую весьма поверхностного и перекошенного в застольях и постелях, а в печальном итоге мы сегодня не знаем имён титулярных и надворных советников, имён поручиков и премьер-майоров, кои каждый год по казённой надобности брели из своих департаментов к берегам Ледовитого и Тихого океанов, спали под снегом в лютый мороз, питались собирательством, охотой, рыбалкой, и умирали молодыми от истощения, хворей, ран… Обидно за своих неназванных героев! Какой-нибудь имперский агрессор-англичанин прокатился на кораблике в тёплую страну, обобрал тамошних аборигенов, и, по возвращению на родной дождливый островишко, строчил четыре тома мемуаров о своём колониальном героизме. А русские чиновники особых поручений студентами учились впроголодь, обретая на чердаках и в коморках среди чужих людей, а потом на раз-два создали и укрепили империю самую большую, после монгольской. Сами же сгинули из мировой истории чисто по-русски — безымянно, и ныне, в архивных формулярах, находим о них лишь редкие сухие посмертные записи на полях: «Исполнял разные поручения начальства». Утверждаю: образ русского чиновника страшно искажён писаками, внешними врагами, диссидентами, «пятой колонной» и всяким дурачьём. Одного Салтыкова-нашего-Щедрина прочесть — упадёшь во мрак отчаяния! «…чиновнику тоже пить-есть надо, ну, и место давали так, чтоб прокормиться было чем…» — это разве позволительно русскому писателю и царскому губернатору государеву службу так извращать? Я не сатирик, не мельчу о взятках ― они не делают погоды в строительстве государства и развитии страны. По Салтыкову же чиновники орудовали, «покуда на голубчике… лягушечьего пуха не останется». О взяточниках сатирик писал много и с подробной назойливостью — к вящей радости тогдашним Козюлькам. А о правильном служаке, кой, выполняя приказ начальства, «из песка верёвку совьёт, да ею же кого следует и удавит» — упомянул лишь однажды и то вскользь. И нынешний наш недолго мудрствующий труженик клавиатуры традиционно выпячивает одни лишь оплошности да недостатки, и смакует выдуманные самим анекдоты, а на дóлжное исправление службы и, случись, даже героизм чиновника у него, вишь ли, «читателя нет». На себя бы, «совесть эпохи», взглянул со стороны! Представил бы на минутку, чтó о тебе мог поведать добропорядочный чиновник, если б смог оторвать часок-другой от неусыпной своей службы. Сегодня мы пожинаем гигантские ресурсные плоды их безмерных трудов и сонма положенных животов, но лёгкие умы опять во след врагам бредут: «Чиновники у нас никудышные». В америках-европах героев-чиновников давно уж нет: как сам бывал — не видел ни одного. А у нас только не ленись: свищи, ищи — в любом городе обязательно хоть парочку найдёшь!

О Фугасе Понарошку писали самозабвенно и воодушевлённо, как о герое-любовнике голубых кровей: так манил пишущую братию наш особопорученец. Вырос Понарошку в хорошей семье, что сохранило ему здоровье, добродушное отношение к миру и вообще. Когда началась свистопляска с перекройкой, в поисках лучшей доли он сменил пять столичных партий. Просился и в шестую, да уже не взяли. Понарошку не чтил Второй капитализм, но пользоваться доступными плодами системы насобачился он лихо. В этом смысле, чиновник Понарошку — странный человек: сам не бедный, но всегда презирал тех, кто слишком кичится своим богатством, и ненавидел олигархов и столичное начальство. Во избежание скуки, Пон своим административным и финансовым ресурсом исподтишка поддерживал коммунистов и русских патриотов националистического толка. В тёмно-углистых коридорах власти устоялось мнение: Понарошку не брезглив, может лизать откровенные места у вышестоящих, но не у всех, и без всякого самозабвенья и самоуничижения, а при засаде — легко и далеко «пошлёт» любого. Вы, благонадёжный читатель мой, помните, конечно: когда на первой зорьке перекройки стая реформаторов налетела и по большевистской метóде разрушила до основанья систему управления большой страной, а затем оказалось, что выстроить новую систему не способна, тогда спешно принялись сажать в правительство России тех, на кого анонимка с мест не успела в Кремль прийти. Вот Понарошку, скрепя сердце, и смог самовыдвинуться от Непроймёнской стороны и подставиться на видную должность в какое-то новое министерство, где быстро зарекомендовал себя безупречным исполнителем высоких воль, обжился связями, и даже диссертацию протянутой рукой накатал и защитил… Только с волями у реформаторов царила затяжная чехарда, и в кой-то миг, дабы не стать очередным отпущения козлом, Пон вовремя улизнул обратно — самозадвинулся «на укрепление региональных кадров». В родной Непроймёнской сторонке Фугас Понарошку поставил себя «человеком с Москвы», и кем только ни перебывал: даже успел послужить главой администрации в трёх районах. Но сущностная его должность оставалась неизменной — чиновник особых поручений! Ибо функция важнее личности: функцию начальника ничем не заменить, а личность начальника можно сменить легко.

В таких, как Пон, начальников тычут пальцем и мечут колкие намёки буквально все: интеллигенты, коммунисты, либералы, патриоты, «независимые» иностранцы, заумные и дураки, козлы и овцы, ослы и попугаи. Это я ещё «пятую колонну» опускаю! Все они о Поне публично вопиют: тёмная лошадка, непонятно кто!.. Ну не понимаешь — чего с оценкой лезть? Если и тёмная лошадка, так ведь истёртая её шея вдета в удушливый хомут общих дел, и тащит она за собой далеко не одну тяжеловесную поклажу от начальства. У нас, простой читатель мой, обстоятельства сплошь и рядом случаются «особые», неурегулированные ещё правовыми нормами и даже понятиями, ибо законодательство и обычаи традиционно отстают от бьющей отовсюду неправедной жизни, а значит, должны существовать и «особые» чиновники, разруливающие их для общей пользы. Ответственнейшая служба — как у разведчика в тылу врага! Вот, светлейший князь Меньщиков, кем только ни числился у Петра: военачальник, строитель, собутыльник, поставщик царского двора, сенатор, губернатор, и даже, по случаю, палач. Это я ещё сводничество опускаю! Но по тогдашней бьющей жизни, по функции начальника, все понимали: Данилыч у царя — ближайший чиновник особых поручений.

К чести Пона, когда он вернулся из столицы в Непроймёнскую сторонку и окунулся в сравнительно здоровый административный коллектив, то быстро обжился, разговелся, обложился верными и сильными друзьями, оброс любимым слабым полом и детьми, и сделался достаточно честным, справедливым и, возможно, даже неподкупным — и всё потому, что в своё удовольствие пожить любил куда сильнее наживанья денег. Если суммировать весь бренный путь Пигмалиона-Понарошку, он, выходило, успевал проживать четыре жизни там, где непроймёнский обыватель едва протягивал одну. Пон успевал везде и всегда, и никогда при этом не болел! Конечно, он прибаливал, наверное, только, как солдат в окопе, игнорировал свои телесные недуги — не до них. Войны нет, а хворям не поддаются по-военному! Понарошку — чиновник по призванию. Он был бы благополучнейшим служакой и при царях, и при коммунистах и вообще. Русский человек спокоен и неприхотлив. Грянь завтра революция или машина в избиркоме ошибётся больше отведённой нормы и победят националисты или социалисты (непонятно, кстати, зачем по сей день российские социалисты продолжают обзывать себя коммунистами), то Понарошку скажет: лады, служим дальше — и без всяких мучений примется животом служить новой власти, как служил прежней. И не придётся грозить ему или сажать его, и в иммиграцию он не подастся. Пон — «вылитый чиновник»: универсальная гайка в любом механизме управленья, действующая безотказно клавиатура. Он может самым приветливым и улыбчивым видом говорить нелицеприятные вещи и объявлять жёсткие и жестокие решенья. С волчьим билетом уволить провинившегося — это для него в порядке вещей, отдать под суд непокаявшегося — тоже, обанкротить — плюнуть на раз-два…

Как государственных служак, меня и Понарошку сильно отличает! Мой образ служащего характеризует известная творческая смелость, способность обнаруживать вызовы времени и отражать их в своих рекомендациях начальству, ещё готовность спорить с начальством по принципиальнейшим вопросам и даже жертвовать отношениями с ним ради пользы дела. Пон — нет: он всего-навсего с крепкой административной хваткой, он, как дрессированный служивый пёс, предан своему начальству, безупречно исполнителен, здраво (читай: нереволюционно, консервативно) мыслит и казённо поступает, держит себя в руках, не высовывается и проч. Пон — волевой мужик, но, как правило, не своей волей. Закономерна оценка нашего труда начальством: у Пона, знаю, два ордена и пять или шесть медалей, у меня — без ордена одна медалька, и ту дали не в армии, и не за верную службу на гражданке, а «Пушкинский дом» выхлопотал за, считайте, мою просветительскую деятельность на бедной ниве ёфикации страны.

Понарошку — мужчина с природным артистизмом: он замечательный игрок на гитаре и застольно-заслуженный певец, душа любой отдыхающей компашки. Он поражает людей демонстрацией отработанного жеста: такой жест большая редкость в наши временá. Пон буквально пленяет людей своей незлобливостью и воспаляет искрами весёлого ума. Он обожает преподносить подарки и всегда делает это с сияющим видом и от всей души. Такой мужчина не понравиться нормальной публике не может просто!

Ещё мне известны две определяющие прихоти Пона: он заядлый охотник на бородатых глухарей, токующих на болотах, и обожатель молоденьких дамочек и девиц. Сообразно сим предметам пересудов, в кулуарах администрации и в СМИ, за Понарошку закрепились две клички: «Человек с болота» и «Дамский негодник». Как Человек с болота, он легендарный в Непроймёнской стороне охотник на глухарей и зайцев, знаток в приготовлении на костерке блюд из добытой дичи, гурман, добряк и компанейский мужик, а уж какой банщик!.. А как Дамский негодник, он неустанно отыскивает себе красивых, безупречно сложенных едва ли совершеннолетних дев из необеспеченный или зависимых от него семей, привязывает их к себе на многие годы и ни одну при этом не бросает. Подруги сами, когда хорошо устроятся, мирно покидают Пона и искренне благодарят за помощь, а, главное, за то, что научил тяжёлые времена переживать.

Отмечу, как любитель жизненной фактуры: в советское время молодого Пона едва ни вышибли из партии за аморалку, а именно за сотворение ребёночка вне брака. И напрасно: Пон как знал — очень скоро стране будет не хватать русского народу и пахал, как подобает коммунисту, на перспективу, да только застойные товарищи не оценили. Зато либералы моральным обликом строителя капитализма не увлекались никогда, и при них Пон сотворил вне брака ещё троих детей. Пишущую братию почему-то уже не интересовали эти трое, но забирал за живое тот единственный «коммунистический» ребёнок. Для либералов, выходит, все дети не равны! На современных мосек Пон в суд не подавал — отмалчивался как непроймёнский партизан. Зато на собственном сайте он позиционировал себя как возвышенного поэта и романтика с «байронической легендой», как человека, ой как далёкого от всяческой суеты мирской. Здесь он то погружался в туманную лирику, то сам источал лирический туман; дескать, вот, натура у меня такая: повсеместно ищу свою возлюбленную музу — Лауру, Беатричу, Дульсинею, Эсмеральду, Грезу, Роксану, Ассоль, Дороти, Алису, Мэри-Машу, Татьяну, Ольгу, Анну. Это я ещё Прекрасную незнакомку опускаю! И только один раз он разъярился и ответил моськам:

Презрев стихи, прошлись катком по личности поэта.

Как рецензентов, ваша песенка бесславно спета.

Вам место ― в сталинский партком, да с пылом журналиста

поосуждать на заседаньях облик коммуниста.

Редкостная и волнительная, замечу, озорной читатель мой, коллизия сложилась: отобранные Поном девушки к довольно-таки толстому и непубличному пенкоснимателю своему испытывали самые нежные чувства и обычно сохраняли их годами после расставания. Пон ценил и лелеял не только внешние телеса, но внутренний мир и видимые достижения своих подруг. Он, поколику оказывалось возможным, развивал их личности: брал от никудышных родителей Алёнушек, а возвращал в общество Василис Премудрых. Все девицы Пона имели, подстать ему, высокий рост и развитые крепкие телеса. И то: высокий рост и выраженная рельефность тела скрадывают юный возраст девушки. Скажу больше: тщедушная девица рядом с дородным Поном выглядела бы аморально и даже кощунственно! При взгляде на парочку Пона с девицей наивный оценщик мог бы воскликнуть: «Спектакль!» Возражу: не бывает спектаклей длиной в полжизни. Это не сцена, а именно жизнь, только недоступная большинству стареющих мужчин. Многие коты-толстопузы из администрации Непроймёнской стороны ещё как завидовали Пону, а иные, поддав в застолье, даже требовали от него раскрыть загадку седовласых чар: это почему они едут на рыбалку-тире-охоту с 35-летними дамами, а он опять заявился с 19-летней? Для кого из увядающих приятелей это был «больной» вопрос, тех — я только могу предполагать! — тех Пон успокаивал примерно так: «Зато с 35-летней нет никаких проблем: она безопасна, малозатратна, обходится вам без претензий и каких-либо сердечных переживаний, но ещё способна доставлять удовольствия по высшему разряду. А молодая подруга — жизнь отбирает! С ней хлопот и тревог не оберёшься: вымотает всего — и физически, и душевно, да ещё и моралью царапнет ненароком. Приличную девушку любить можно лишь по-настоящему, как в рыцарских романах! Она не только заурядного обмана — она секундной фальши в тоне не простит. Её не удержишь за одни подарки и угождения. Да и помогать нужно архитактично, чтобы не обидеть, чтобы не возникла у девы язва, что её покупают, иначе волшебство в отношениях мигом пропадёт. Между вашими отстранёнными в душе подругами и моей любящей и любимой девушкой общее — только наличие п…ды. Иметь при себе порядочную девушку — большая душевная работа и почти каждодневная забота. А вы смотались разок на охоту или завалились в сауну — и начисто забыли о своей подруге до следующего вояжа…»

Мне очевидно: был Понарошку очень хорош когда-то и в постели, но как перевалило за пятьдесят пять с гаком начал потихонечку сдавать постель в пользу глухариной охоты на болотах. В Интернете «доброжелатели» выложили множество любовных историй Пона, но совершенным особняком стоит его роман с Бэлой — о нём вам, озабоченный читатель мой, и расскажу сейчас.

Бэла ― чистокровная кабардинка, прямо как у Михайлы-нашего-Лермонта в «Герое». С началом перекройки, когда либералы учинили в стране такой разор, что повсеместно стало нечего есть и надевать, на югах, по старой привычке, стали продавать «лишних» детей. Тогда некий волжский булгар, низкорослик и хам, новоявленный торгаш из Татарстана, умом немного повредившись в ходе либеральных безобразований, возжелал завести себе гарем и тайно купил где-то в предгорном кабардинском ауле двенадцатилетнюю девчонку. Она оказалась крупной породы, быстро росла, грозя вскоре стать выше и крепче своего «мужа». При сём девочка едва брела по-русски, а татарский язык и вовсе невзлюбила, отказывалась на нём говорить, а главное: при непокорном от природы духе, в ней родилась жажда мести. И года не прошло, как, держа кавказскую пленницу взаперти и намучавшись, но так и не поимев никаких радостей от своей покупки, увечный «муж» решил от девочки избавиться, пристроив её кому-нибудь. Но желающих купить или даже просто взять юную волчицу не нашлось, и тогда, дабы не позориться, несостоявшийся владелец гарема поручил родственнице-старухе увезти непокорную «княжну» в Непроймёнскую сторонку, подальше от своих знакомых и родни, и там сдать её в школу-интернат. Случайно, как знак судьбы, Фугас Понарошку оказался в том самом интернате в момент прибытия старухи — он приезжал с разборкой от областной администрации и, заодно, передавал детям воз гостинцев и подарков, собранных от жалостливых непроймёнских граждан. Увидев, как от вида недоступных игрушек одетая в застиранное короткое платьишко густочернобровая нерусская девчонка сначала обомлела, а потом разрыдалась во весь голос, улыбчивый Пон выбрал самую расфуфыренную в атлас куклу и преподнёс её дикарке вместе с шоколадкой от себя, и пока гладил девочку по головке, тихонько, но строго-престрого — с упоминанием тюрьмы за похищение и торговлю детьми! — старую ведьму расспросил, что к чему. Излучающий само счастье, улыбчивый, большой, добрый и тёплый дядя в миг влюбил в себя впечатлительную девочку, не видевшую белого света, и сообразительная старуха с лёгкой душой её благословила: «За тобой, Бэла, приехал хороший добрый дядя, слушайся его…», документы на девочку передала не в интернат, а в руки Пона, и отбыла восвояси подальше от греха. Так романтик Пон стал обладателем красивого, но хрупкого восточного кувшина, до краёв полного заботами и тревогами — как оказалось, на пятнадцать лет вперёд! Пон взял «княжну»-сиротку скорей из состраданья, а не как будущую подругу — до истинной подруги её нужно было ещё растить да растить. Только вы, деликатный читатель мой, не сравнивайте Понарошку с Тоцким. У Фёдора-нашего-Достоевского князь Тоцкий выходит безынтересным пользователем юных телес Настасьи Филипповны, тешителем своего самолюбия — и всё. Пон же, я уверен, вкладывал в свою девочку не только средства и заботы, но и частицу широкой русской души своей. Со временем, распознав характер Бэлы, наш Пигмалион загорелся мыслью о двойном назначенье девочки: воспитать себе не только Галатею для утех, но и янычарку, для служебного пользования в своей администрации, и тем подольше продержать её подле себя. Он поселил Бэлу в семье бездетных знакомых стариков-учителей, в Непроймёнске, но на расстоянии от себя, часто навещал и, случись оказия, даже возил с собою по стране. Выучил её на юриста — с пристрастием учил, как учат охотничьих собак. Выросшая в чуждом русском обществе, замкнутая на себе и ожесточённая на своих родителей, Бэла любила одного Пона и стала ему подругой преданной и сотрудницей полезной. Администрация Непроймёнской стороны, не вникая в сложившуюся жизнь кабардинки, а памятуя лишь о превратностях Кавказа, держала Бэлу за случайно затесавшуюся в свои закрытые ряды чужачку и, как следствие, не жалела: часто бросали её одну в штыки на целые укрепрайоны — поручали вести трудные и даже опасные имущественные дела с сомнительным контекстом. Выполняя и, на свой страстный лад, «перевыполняя» их, Бэла во властных коридорах заслужила кличку «Стерфь». Она считалась официальной карающей рукой от имени администрации Непроймёнской стороны. Где появлялась Стерфь, там грешники понимали: им прислали «чёрную метку» от начальства. По своей энергетике и злой несокрушимой воле, Стерфь переросла гораздо Пона, и ей очень скоро стало тесно в рамках младшей чиновницы особых поручений. Ей, безмужней и бездетной кавказянке, хотелось свершений и деяний, баррикад и штурмов, войны и крови, всеобщего поклоненья, орденов… Это я ещё брутальных кавалеров опускаю! Наверное, и сам Пон, бывало, сомневался: а не зря ли он открыл шлюзы столь взрывному характеру, да ещё со злой нерусской волей? Он спецом давал ей такие задания, кои Стерфь могли бы сильно утомить. Любителей скандалов из числа насельников инета особливо восхищало, как изобретательно и беспощадно топила Стерфь заказанных администрацией неугодных конкурентов на должности, на депутатские кресла и вообще, и как отбирала имущество и деньги у провинившихся перед начальством Непроймёнской стороны. Вы, политкорректный читатель мой, конечно, броситесь испрашивать меня: где же тогда место такому характеру с точки зрения пользы для страны? Без интриг отвечу: на международном поприще, в америках-европах. Пусть там Стервятники и Стерфи поднимают шторм и топят наших многочисленных конкурентов и врагов!

Бэла, как подросла, оказалась необычайно горячей, страстной девушкой, едва ли ни сущей нимфоманкой. Встречаясь с ней интимно, Пон всегда ожидал чего угодно, даже членовредительства и истерик, но, как человек с характером, не отступал. Он блаженствовал и воспарял от одного чувства безраздельного обладания сей из ряда вон мощной и колоритной девушки. Ему нравилась бэлина внешняя непохожесть на местных дев: её густая черноволосость, запах кожи, кавказский акцент, повадки, экспрессивная жестикуляция, скромность, граничащая с зажатостью в близких отношениях с ним, когда они оставались наедине. Это я ещё закрытый стиль одежды опускаю! Больше всего его восхищала и самодовольствовала её неприкасаемость для других мужчин и всегдашняя готовность для него. Со дня их знакомства минуло уже пятнадцать лет. Бэла, единственная среди любовниц Пона, не нашла себе мужчину для брака, а рожать вне законной семьи, стать матерью-одиночкой, считала ниже своего княжеского достоинства и достигнутого статуса на госслужбе. Понарошку же так и не отважился подвести ей, по обыкновению, удобного для себя мужа, опасаясь за здоровье и самою жизнь последнего. Он, конечно, не раз давал «вольную» Бэле, но та много лет отказывалась от неё, предвидя своё неизбежное в вольном плавании крушенье. Бедняжка Бэла всеми своими якорями намертво вонзилась в одного мужчину и никакой житейский шторм или принуждение не могли сорвать её. Русские мужчины казались Бэле пресными, западных европейцев она вблизи не знала, а нерусских россиян и непоймикого она невзлюбила ещё после того, чтó случилось с нею в детстве. Она ревновала Пона к его жене и его подругам, о существовании коих чуяла на расстоянье, и иногда срывалась: попрекала друга своей верностью, устраивала несносные сцены с боем, умоляла развестись с законной супругой, всё бросить и уехать с ней куда глаза глядят… Говорить с Бэлой об «отношениях» не имело никакого смысла — и Пон молчал, как в застенках непроймёнский партизан. Под тридцать лет, как все южанки, Бэла располнела, поблекла и как бы даже немножко опустилась. Необузданные страсти изнуряли Бэлу. Приняв, наконец, «вольную» от Пона, она даже и не пробовала искать ни серьёзную привязанность с перспективой брака, ни гламурные приключенья в отпусках, а со встреченными мужчинами, заранее предвидя скорый разрыв, откровенно позиционировала себя грубой одноразовой нимфоманкой. Но, думаю, встреть Бэла сильного русского любовника, ценящего физиологичную природу страстных дам, она решилась бы расстаться с Поном. Но, увы, такие мужчины в остывающей природе ― редкость: они давно разобраны бойкими дамами с умом. С Поном же Бэла оставалась не разлей водой — на службе и на свиданиях, да только не на отдыхе; отдыхать со Стерфью в большой компании оказалось невозможно. Она так напрягала Пона, так притягивала к себе отторжение со всех сторон и навлекала, что отдых превращался в сплошной беспокой. Расстроить любую компанию Бэла могла одним тоном. Несчастный самоедский характер кавказского скорпиона! И Пон, многажды обжегшись, перестал её брать с собой, когда выезжал с друзьями.

Завидная мне история ― подытожу…

В описываемое мемуаром время, Понарошку, формально, занимал должность министра сельского хозяйства и продовольствия Непроймёнской стороны, то бишь, был главным «чиновником на сене». Отличал ли он пшеницу ото ржи, не берусь судить: особопорученец не должно быть узким специалистом — хлеб у агронома отбирать. От заместителя по общим вопросам чиновник особых поручений отличается принципиально, как цепной дворовый пёс отличается от породистой охотничьей собаки: а именно, общевопросник метёт хвостом хозяйский двор и, с оглядочкой на парадное крыльцо, рычит или бросается на непрошенных гостей, а особопорученец мотается в опаснейших командировках и на свой риск и страх решает вопросы на местах. Уж я-то знаю, каково мотаться в одиночку по районным городам и весям, и на свою квадратную головушку в круглосуточном режиме разруливать местные потоки закавык! При том, особопорученец всегда может ожидать, что верхи его сдадут, если что-нибудь пойдёт не так. Правда, «за вредность» ему приплачивают из «особых» статей бюджета, иногда вешают на шею госнаграды, и всегда разрешают самому «пожить», не слишком, конечно, зарываясь. Благо миновали времена, когда должность министра сельского хозяйства была по определению убойной. Агроначальники долго не живут! За «сталинские времена», как брешут либералы, расстреляли дюжину министров сельского хозяйства…

Интернетные всезнайки не раз вещали: когда приватизировали активы Скукожильского района, дошлый Понарошку, согласно утверждённому свыше графику, получил район и город на целый год и, якобы, взял себе почти «за так»: районную мельницу, две автозаправки, автовокзал, столовую картонажной фабрики «Бумажник», здание опустевшего вдруг детсада, землю стадиона «Бумажник» под автостоянку, детский спортивно-оздоровительный лагерь в селе Блядуново, совхоз «Гнилоедовский»… Это я ещё городскую баню опускаю! В общем, ёрничали завистники, довольно скромненько по тем временам, ибо не попал на делёжку основных ликвидных активов: линейного элеватора, нефтебазы, автоколонны, птицефабрики, мясокомбината, городского крытого рынка, хлебозавода, маслосырзавода, бумажно-картонажной фабрики имени Дзержинского и, как пишется, дэрэ. Позже, уже по рыночным ценам, продал всё, кроме совхоза «Гнилоедовский»: его в столь заморочной местности не пожелал в то время купить никто ― даже вечно безземельные джигиты с ослиных и овечьих гор. Однако, спустя время, один доверчивый непроймёнский губернатор Фугаса Понарошку, как известного охотника на глухарей и вообще, поставил, вдруг, на сельское хозяйство — министром. И через него потекли реки ассигнований, льготных госкредитов, бюджетных дотаций с компенсациями, лизинг импортной техники, внедрение энергосберегающих технологий, строительство и реконструкция, рекультивация земель, борьба с эрозией почв, с засухой, наводнениями и саранчой, племенное животноводство и элитное семеноводство, вакцинация скота и птицы, газификация села, сельские дороги, межевание земельных долей, бонитировка почв… Это я ещё удобрения и пестициды опускаю!

Вы, городской читатель мой, хотя бы в редких, досмотренных до конца, снах представляете, какие деньги крутятся около сельского хозяйства? Не в самом хозяйстве, не в деревне — около! Докладываю тем, кто, уподобившись салтыковским генералам, до сих пор считают, что булки на деревьях растут… Жидкие пестициды, к примеру, сегодня, по весу, стоят, как советская Шанель — духи «Красная Москва», представлявшие когда-то запах СССР в мировом парфюме. Ну, вы, приусадебный читатель мой, легко можете представить себе картину: в левой руке держишь ведро с жидким пестицидом, в правой — такое же ведро с «Шанелью № 5» перед разливом по флаконам. Их цена одинакова! А сим пестицидом колорадского жука не за ушками кисточкой мажут: раствором яда нужно сплошь залить всю округу, где жук спаривается, ползает, откладывает яйца, жрёт свои паслёновые ― картофель и томаты, греется на солнышке летом и диапаузирует в земле зимой. Коллективные хозяйства, сами по себе, не осиливают этакую дороговизну, и дабы не перестали сажать картошку, родное начальство, в обеспечение трёхразового питания своего народа, постановило из бюджета возмещать хозяйствам подтверждённые расходы на использование пестицидов. Вот на местах и подтверждают: несут чиновнику министерства расходы, завышенные кратно, тот из бюджета платит — и берёт «откат» по утверждённой таксе.

Не хочу марать свой мемуар домыслами об участии Пона в «откатах» — у него и без них имелись свои четыреста сравнительно честных способов изъятия денежных знаков из карманов имущих граждан и разного уровня бюджетов. Только, компра из инета требует ответа. А я, когда читал, запомнил на смерть вот что: Понарошку, на базе сохранённого им совхоза «Гнилоедовский», зарегистрировал личное ООО «Совхоз Гнилоедовский», и стал загонять бюджетные деньги в совхоз, куда формально директором посадил «Троянскую кобылу» ― свою Стерфь, и та одним мановением уводила большую часть активов из разорённого перекройкой совхоза в ООО. По балансу выходило: на червонец бюджетных вложений — рубль доходу. Проверяющие органы путались в названиях предприятий и «не понимали»: зачем так много вкладывать в капельное орошение торфяников и в защиту овощных растений от болотной саранчи? Если это так, мой долг ― окоротить лапы зарвавшегося хапуги, и, хотя бы в мемуаре, свершить акт правосудия, дабы Понарошку не бесчестил дорогой мне исторический образ русского чиновника особых поручений.

По мироощущению же, Пон — типичный непроймёнец, и уже тем приятен мне. Он, конечно, руководящим животом своим служит Москве, но и сильно недолюбливает её, как все порядочные непроймёнцы: клеймит столицу по делу, но тихонько и, конечно, при всяком «неоднозначном» случае забирает сторону земляков своих, в частности, меня.

 

 

Глава 2. Задание: вжиться в образ!

 

Докладываюсь о своём прибытии воочию Патрону. Тот, смотря на моё неровное лицо:

— Бодряшкин, ты опять весь в узорах, на!..

— С последнего задания сами не прошли — я их не ковырял!

— Ладно, сельское хозяйство травматично, да и на негритосе синяков не видно… — машет на меня добряк Патрон. — Вот так, Бодряшкин: выхожу ночью на балкон — подышать, осмотреться, на!.. Гляжу: у вечного огня кобелится стая собак не из моего района. Взял своего Макарку, шмальнул боевыми — чуть поверх пёсьих голов. Вот племя, на!.. Ничего святого! Допускаю: стая решила устроить привал на марше — ну так погрейся тихо у огня на тёплом камне и следуй дальше по маршруту, на!.. А эти отогрелись — и, где приспичило, там и подай им случку, там и затеять склоку с ором! Назначат генерал-губернатором — завоют у меня псы на казённых маршрутах, на!.. Я их на чукотских лаек заменю!

Женерала не доводи! Разогреваясь воспоминанием об успешных ночных стрельбах, Патрон достаёт из сейфа походную закуску и выставляет «Суворова» на стол. Вы, боевой читатель мой, знаете из предыдущих мемуаров: где на поле битвы появляется «Суворов», дело принимает очень жаркий оборот — и нашему отступленью не бывать! Надо собраться: а то с последнего задания изрядно обгоревшим вернулся!

Патрон:

— К нам едет президент России! Подменишь, Бодряшкин, одного фермера, на!..

— Кем подменю, товарищ женерал-полковник?

— Собою!

— Есть! Разрешите разлить?!

— Разрешаю! Операция пройдёт на севере губернии, в Скукожильском районе. Там заново отстроили года три назад потёмкинский хутор, на!..

— Потёмкинский? Времена ж не те!

— Ещё как те! — начинает заводиться, вдруг, Патрон. — Важнейшим из искусств является пиар! Пиар во время чумы! Самореклама, на!.. Народную любовь к начальству организуют по всей пиар-науке!  Хутор так называется: «Потёмки», на!..

Женерал-полковник знает, чтó говорит! Это, может быть, при светлейшем князе Потёмкине такого рода мероприятие называлось показухой, а теперь по-благородному — пиар! Остаётся детали прояснить…

— Ну, за Родину!

Прояснили. Хорошо первая пошла! И горячие пирожки с ливером оказались кстати: завтрак, ведь, я так и не доел…

— Главное, Бодряшкин, вжиться в образ! — приказывает женерал.

— Есть! В чей?

— Негра! Фермер оказался негритосом, на!.. Из африканской Тамбукакии.

— Это где позавчера произошёл государственный переворот?

— Так точно! Власть в Тамбукакии снова захватила клика Шараока…

Оказалось… Сей легко заменимый фермер как раз и есть наследный принц Шараок Тамбукаке, юниор. Закончил Лулумбу, первый в СССР, как принято считать, дружественный рассадник СПИДа. Учился из рук вон: негры всегда и везде традиционно учатся хуже белых и жёлтых — хоть кол на кудрявой голове чеши. В Лулумбе Тамбукаке-юниор врал напропалую, что он Александра-нашего-Сергеича по генетической линии родня. Каково?! А Пушкин, дескать, натурализованный афророссиянин с побелевшим от снегов с морозами лицом. Брехал, мягко говоря, как Троцкий. Любой кащерогий мурзляк в России знает: пятеро из восьми прадедовских предков Пушкина были чисто русскими. И только трое не были славянами: эритреец Абрам Ганнибал, немка Христина-Регина фон Шеберг и тюрок Чичерин. Эритрейцы к тому же темнокожие, а не чёрнокожие, как тамбукакцы. А далее прекрасная Наталья Гончарова и иже с нею своей русской кровью окончательно прибили остатки абиссинского в потомстве нашего поэта. И с образа старшей дочери Пушкина Лев-наш-Толстой писал Анну Каренину, русскую на все сто негенетических процентов. И памятник Пушкину собираются возвести или уже возвели в столице Эритреи, а вовсе не в Тамбукакии. В общем, докладывает Патрон, «виляет, жульничает», как товарищ Ленин отзывался о Леоне Троцком. И ещё Тамбукаке держит жену на голодном пайке — страшный жмот, как всё тот же Троцкий, кой, будучи в Нью-Йорке, не давал в ресторанах чаевые — и это сразу бросилось наблюдателям в глаза. А ведь не бедствовал: дядя Леона Троцкого — Абрам Животовский — питерский банкир, и синдикат Животовского в США неслабо зарабатывал на мировой войне. Пока Шараок-юниор в Москве изображал из себя иностранного студента, на его родине случился военный мятеж: папашу скинули, и по окончании Лулумбы возвращаться стало некуда. Тогда принцу добрая Россия, как заведено ещё в СССР, дала политическое убежище и вообще. Страшно представить, как, бедняга, поначалу маялся без отцовских денег!.. Жил, как полагается жить в России политэмигранту: на содержании от государства, но быстро научился динамить падких на цветную экзотику русских дур. Когда его серьёзно избили в третий раз — всё за проделки с замужними москвичками из «сливок общества», сцены африканского секса с коими он исподтишка снимал на видео и продавал в Интернете, — его, в целях физического спасения, выслали из столицы в глушь: на неопределённое время, отсидеться. Такое во всемирной истории уже сколько раз бывало, когда изгнанники полудобровольно сидели в изоляции: в отдалённом замке, в монастыре, на острове, на даче или на болоте, и терпеливо ждали своего часа. Так он попал в Непроймёнскую сторонку, в самый заброшенный наш район, Скукожильск, — настоящий волчий угол. Сегодня же выходит, принца нужно срочно откопать и предъявить политическому миру, как законного правителя Тамбукакии в изгнанье, и, вытащив сей припасённый козырь из рукава, кое с кем на международной арене с большой выгодой для нас поторговаться. Это ещё был и повод для России проявить себя политкорректным государством в преддверие одной важной международной встречи, и растиражировать Тамбукаку-юниора в СМИ: вот, мол, какие мы отчаянные либералы! По-хорошему, очередное путешествие высшего начальства из Москвы в Россию готовились осуществить по другому маршруту, кой готовили уже полгода. Потёмки считались запасным вариантом — и здесь, само собой, швырялись с подготовкой кое-как. До позавчерашнего в Тамбукакии переворота! Окончательное решение о маршруте ещё не принято, но путешествие начальства должно состояться на третий день, не считая сегодняшнего, так что времени у нас в обрез! Успеем ли? Надо прояснить! Разливаю, как младший чин.

— Держи хвост колёсиком, Бодряшкин! Сам знаешь: когда у нас выходит непредвиденная спешка, тогда и спорются дела! Ну, давай: за новый виток дружбы с братской Тамбукакией, на!..

Кто за мир с вновь обретённым братом откажется сорокалетнего «Суворова» принять!..

А дело, между тем, архисерьёзное: государственной и международной важности даже! Мероприятие, в коем лично я выхожу не субъект, а уже объект применения хитрости и коварства со стороны возможного противника. Надо собраться! А то с одного задания без командирских часов вернулся!

Как прояснили по второй, Патрон ещё интересней развивает… Меня, мол, как фермера и назначенного мужа, в Потёмках ожидают: готовая русская жена о двадцати пяти годах, домашняя скотина — свиньи и коровы, привитые от гриппа куры, утки, гуси, сельхозтехника в ассортименте, неурожайные поля, болота с чудесами, бездорожье, грязь… Это я ещё русалок опускаю! Детей-мулатов нет, и на том спасибо! Эх, жаль, моя Маруся уехала тренером в Австралию: попросил бы ею заменить фермерскую жену…

— Товарищ женерал-полковник, а как мне, вживаясь в образ, с назначенной женою вести себя ночью? — спрашиваю по-холостяцки прямо, вырвалось непроизвольно.

— Действуй по обстановке, на!.. Смелость хутора берёт! Даст полностью вжиться в образ мужа — твоё счастье, на!.. Готовность сдаться без осады очень вероятна: тот её муж, принц, он тоже муж назначенный, гражданский. И вернётся к исполнению обязанностей не скоро: угодил в больницу, на!..

— Ага: надорвался-таки! Русская нечернозёмная земелька любого инофермера в себя уложит!

— Отставить! Принц только числится фермером, на!.. Он угодил в областной кожвендиспансер! Ему принудительно лечат хронический триппер, на!.. Учти, Бодряшкин, трепак у принца — военная тайна: гражданским лицам не выдавать, во избежание международного скандала, на!.. О твоей подставе никто не должен знать! Все, кому положено, уже знают, на!..

— А на ломаном русском-то я хотя бы могу говорить за негра?

И цитирую Патрону многими товарищами забытую строфу:

«И был бы я негром преклонных годов,

И то без притворства и лени,

Я русский бы выучил только за то,

Что им разговаривал Ленин!»

— На ломаном можешь, на!.. Вовремя бы тебе доехать, на!.. — продолжил озабоченно Патрон. — Дорогу только строят, на!.. Непроймёнску вчера из Москвы кинули авральные деньги. Всех подняли на дыбы! Область сама уже не в состоянии устроить ренессанс даже на отдельно взятом хуторе! Докатились, на!..

Знакомо: когда высшее начальство затевает путешествие из Москвы в Россию — всю страну немножко лихорадит. А это у текущего высшего начальства было уже седьмое путешествие — семь раз немножко и трясло. На равнинах, по геологии, землетрясений не бывает, а нас, по ощущениям, бросает в дрожь. Когда страну трясёт без землетрясений — чем не русский стиль!

Патрон тут вынимает военную карту Непроймёнской стороны и раскатывает на столе. Красно-синий карандаш фабрики «Сакко и Ванцетти», стаканы по углам карты, поза женеральского стратега, грозный вид… — все традиции отправки меня на спецоперацию соблюдены! И то: при наших просторах, в поездках на места до смерти важно верно проложить маршрут. Но что я вижу на военной карте: дорога из Скукожильска в Гнилоедово и далее в самые Потёмки рисована красной линией, значит она с твёрдым покрытием — бетонка или асфальт. Это редкость, и я едва ни возгораюсь гордостью за район.! Какие у Патрона сомнения — доеду! А на месте — грейдер, тушит меня Патрон. Сейчас его срочно кроют асфальтом, чтобы местность соответствовала карте. В глубинке уже всё давно не то, чтó намалёвано на военных картах. В Скукожильском районе есть деревни, как Блядуново по соседству с Гнилым, куда можно проехать только на гусеничном ходу. Кругом Потёмок болота, смешанные леса никудышного породного состава и низкого бонитета, изрезанные оврагами поля, луга все в кочках и заросли кустами, неудобье… — в общем, крах и небытие. А при Советах рубили лес и растили замечательные овощи в поймах и на торфе…

— Тогда какого ляда в трясину вбухивать деньги из бюджета? — для общего развития интересуюсь я, самому даже интересно. — Не случайно же в Нечерноземье был оброк, а барщина — только на плодородных южных землях.

Предыдущий губернатор, повествует всезнающий Патрон, свято верил инвестициям в инфраструктуру. Доверчивый оказался губернатор! А тут как раз подошла очередь Непроймёнской стороны подхватывать агроинициативу Центра. Ну, доверчивый губернатор, с подачи тогдашнего главы Скукожильского района, Фугаса Понарошку, выбрал хутор Потёмки, и намеревался, в духе новейшей показухи, то бишь пиара, козырнуть перед столичным начальством и вдохновить местный народ — вот, мол, брошенное и забытое вами и самим богом место, но, вопреки природе, свободный труд фермера-иностранца способен одолеть даже подпёртые глиной близкие грунтовые воды, короткий период вегетации и нехватку у лета эффективных температур, бесплодье и холодность земли, промозглую сырость и туманы, патогенов, комаров… Это я ещё историческую память опускаю! Где, мол, у вас, бездельников и разгильдяев, на болотах растёт один скепсис с клюквой, у инофермера будут райские сады цвести и не паршиво плодоносить! Велел, для зачина, осушить в окрестностях Потёмок одно проклятое ещё исстари болото — Жабье. Только денег на сие мелиоративное чудо традиционно не хватило… Да и без жертв не обошлось: болото поглотило не только почти весь парк техники, но и двух подпивших в забытье горе-лесомелиораторов. Сильно расстроившись, областные чудо-ренессанцы, для кучи, спёрли сорок восемь километров асфальта из города Скукожильск до хутора Потёмки; благо ещё песку и щебёнки успели к тому времени отсыпать и даже накатать — получился грейдер… Вскоре доверчивый губернатор подхватил новую инициативу Центра: увлёкся другим проектом, а Жабье болото оставил глухарям и уткам в первозданном почти виде. Зато, как оказалось, не забросил хутор страстный охотник Понарошку…

Про Жабье болото я наслышан. Это самое обширное у нас болото: четыреста квадратных километров — побольше острова Мальта, где ухитрился образоваться целый рыцарский орден крестоносцев, а потом отсиживался в крепости свергнутый Наполеон. Жабье тоже — традиционное в Непроймёнской стороне местечко, где, дожидаясь своего часа, скрывались люди. Место историческое, особливое, всё окутанное мглой преданий, чудесами паранормальных явлений, деяниями легендарных насельников, а порой — необъяснимой жутью, погибелью людской. Это я ещё тайну несчастной любви опускаю! Здесь, на острове, и раскольничий скит был — русских крестоносцев…

— В общем: как издавна говорится, упустили сельское хозяйство, на!.. — Патрон в сердцах бросает карандаш на карту. — Не пойму, Бодряшкин, хоть ордена с живота снимай: почему в непрофильных ВУЗах военная кафедра до сих пор есть, а деревенской нет? Знали о крестьянском деле теоретически хотя бы! Разливай: надо прояснить, на!..

Мне женеральский приказ исполнить — только в радость! Прояснили по третьей… И сразу пришло на ум сравнение: в американской сельской деревне народ живёт, в общем, так же, как в России. И даже пьёт ту же самогонку — виски. Но их начальники за свой народ совсем не отвечают, то есть живут беззаботно — не отвечать же за самих себя? А наша власть в ответе ну за всё на свете! У них индивидуализм и самость, а наш человек привык к приказчикам — сидит и ждёт, когда прикажут.

Эх, глубинка! Что там, собственно, из русского бытия сохранилось? Воровство, самогон и драки?..

Прогонные из кассы ЖИВОТРЁПа взял — утром едем!

 

Глава 4. Нюра-кофемолка

 

Я представлял себе жилище негра Тамбукаке сродни «Хижине дяди Тома». Прототип Тома, Джозайн Хенсон, обретал в бревенчатом домике, с крупными тараканами и камином с крюком для чайника. Дом был частью большой табачной плантации в штате Мэриленд, округ Монтгомери. Пристройка к дому служила кухней и местом ночлега для чернокожих рабов. Штат Мэриленд в 2005 году эту лачугу выкупил за один миллион долларов и устроил в ней музей, как это давно зачем-то сделано в Канаде. Аболиционистский роман конченной графоманки Гарриет Бичер-Стоу в художественном смысле чудовищно слаб, но ухитрился стать первым американским бестселлером — и всё сильному гуманистическому звучанию благодаря. Американский гуманизм ― прелестен: взрослый мужик, Том, молился на своих эксплуататоров-рабовладельцев! Том ― покорный раб, но за свою гуманность был забит плетьми до смерти. Некрасов издал «Хижину» в России, написав Ивану-нашему-Тургеневу: «Вопрос этот у нас теперь в сильном ходу относительно наших домашних негров…» Очень коряво классик написал, по-Бичер-Стоунски, — графомания заразна. А вот смысл романа в России кардинально изменился: у нас вышло, роман о том, что рабство разрушает бессмертную душу человека! Ну и бедных негров жалко! Ответ рабовладельческого Юга на «Хижину» — это роман «Унесённые ветром» Маргарет Митчелл: он тоже потряс Америку, но уже как литературный шедевр. В эпоху политкорректности в США «Хижину» изъяли даже из школьных программ, а «Унесённые ветром» — остались в статусе национальной гордости. В России, в пятом классе дети учат не только про новгородского мальчика Онфима, запросто катающего тексты на берестяных грамотах в XI веке, но и про неграмотного афроамериканского дядю Тома из века XIX-го. Спросите: зачем российским детям жалеть негра, если о нём не желают помнить жалеть, в самой Америке? Отвечу без интриг: дураки мы, себя надо жалеть! У нас свои мучители-Салтычихи были.

С этими школьными мыслями о судьбах негров в США подъезжаем к повороту на хутор Потёмки. Самому даже интересно: чем, по части жилья для афророссиян, ответит штату Мэриленд наша Непроймёнская сторонка?

Из-за деревьев, с бугорка, открывается вид на усадьбу. Если в двух словах: дом — нелепость! Будто его начали строить одни, затем вторые решительно принялись «поправлять», третьи стали «реконструировать» вторых, четвёртые — «возвращать к первоначальному проекту», пятые — «приводить в соответствие со строительными нормами и правилами», шестые — «отделывать», седьмые — «устранять недоделки»… — и так проекты и бригады сменялись раз пятнадцать. Налепотили кто во что горазд: получилась большущая изба с претензией на пряничный терем — островерхий шестистенок из оцилиндрованного елового бревна, три сруба, врезанных друг в друга, с коньком и пооблезшим от усердия атмосферы красным петухом на шесте. Сия изба-терем востро торчит в самые небеса, разве что железных забитый в землю свай не хватает для полной архитектурной катастрофы. Цоколь зачем-то одет в импортный декоративный камень — почему-то голубого цвета. Окна со стеклопакетами забраны чернющей кованой решёткой. Сруб кое-где уже с синей гнилью, а влажная крыша сотворена вообще непонятно из чего, ибо сокрыта сплошь горчичного цвета подушкой мха. Фасад украшен плоскостной резьбой с запутанным сюжетом. Вся фермерская усадьба — изба-терем, хозяйственные постройки, двор — огорожена деревянным забором, без рядов колючей проволоки сверху, зато телекамера с ворот склонилась на дорогу. С бугра видно: в просторном дворе имеются: кузница, баня по-белому, сараи для скота, птицы и инвентаря, летняя кухня с двумя кладовыми, вход в капитальный подвал, собачья конура, пионерских времён скворечник на сосновой жерди, прибитой к сеновалу. На крыльце висит кормушка для синиц — то меня порадовало очень.

«А погреб-то, наверное, нередко заливает» ― тщусь мыслить, как будущий хозяин. И, видно, пёс хорош: лаять принялся ещё издалека, и сейчас навстречу нам с цепи рвётся, будто хочет разорвать. Ладно, успокойся, как тебя там! А никак, говорит Понарошку: у пса, кобеля московской сторожевой породы, оказалось, нет собственного имени — откликается на хозяйский тембр голоса и свист. Так не пойдёт! Кто в доме хозяин? Назову-ка я пса Сотером, присвою имя, дабы поимённо знать свою команду. А то как-то проходил незнакомцем мимо зарычавшей вдруг собаки, подумал: вот правильный кобель и зовут Барбос — оказалась сука, Барби, очень злая…

Во дворе заявляюсь, как учили: мол, не обессудьте, мы люди военные ― приказ! Пон меня представил: товарищ Бодряшкин, звать Онфим Лупсидрыч, кадровый контрразведчик, учёный админ, кандидатура душеведческих наук, писатель, русак, вояка, холостой… ― ну, что холостой, не важно… «Как это не важно?! ― закипаю про себя. ― Для кого не важно?!» Моя хозяйка, вижу, привечает Понарошку с грустной иронией, как сильный человек встречает неизбежное маленькое зло. Зато на меня смотрит с открытым любопытством: как же, ситуация пикантна — очередного временного мужа привезли!

Заходим в дом. С порога в самый нос как шибанёт запах кофе! Да не чистый запах, как в буфете на жд вокзале, а застоялый с душком парфюма и сухой травы из-под забора, и поганых грибов с болота, и палёной шерсти, перьев и костей… — и сам пограничный пёс не разберётся. Как моя дражайшая супруга в такой химатмосфере проживает? Надо прояснить!

Из личного. Для меня главное в сельском застолье — только не пить самогонку и всякие домашние настойки, бодяги и заброды. В Сломиголовском детдоме-интернате, верно, мои юные кишочки всё же пострадали от экономии служителей на продуктах питания, и теперь спокойно могут принимать исключительно качественный заводской продукт. Вам, юный читатель мой, объясню, сколько при разных обстоятельствах можно и дóлжно пить. Но сначала о мерной посуде. «Мерзавчик» — пятьдесят миллилитров, «шкалик» — сто, «стакан» ― двести, «чекушка» — двести пятьдесят, «поллитра» — классика, её, почище любого начальства, каждый россиянин должен знать в лицо. Мои мерки таковы: если нормальный стол, уговорю поллитру; если та хорошо пошла и горячей закуски в волю, тогда ещё чекушку; а если и компания пришлась по душе и интересный выходит разговор, ещё шкалик ― и хорош! До литра за один присест никогда не добирал, помятуя о квадратной голове. Находясь на выездных заданиях, я всенепременно, для радости души, пробую местный хлеб и местную водку с домашнею закуской. Потом заношу свою оценку в секретный файлик и ставлю отметку на топографической карте Непроймёнской стороны. Интересная у меня нарисована картина, особливо по рецептам квашения поздней капусты сорта «Слава». Выйду на пенсию — обобщу и опубликую брошюру: «Как правильно квасить «Славу»». Вы, хлебосольный читатель мой, обязательно дождитесь!

Как уселись за накрытый стол и по первой обстановку прояснили, закусили грибочками, солёной капусткой с мочёным яблочком и клюквой, то-сё, утолил я, в общем, голод — тут и оглядываюсь, как учили. Не как Никола-наш-Гоголь: тот сей момент начал бы с хохлацкой смачностью описывать холодные закуски, основные блюда, пития, запития и прочие сытности, а потом переключился на десерты. В пику классику, я считаю: в России многие читатели не доедают, посему тема пиршества ужасно неэтична. Для вас, прибеднённый читатель мой, я бы даже ― во избежание эмоциональных травм ― рекомендовал не читать трапезные сцены из «Мёртвых душ», «Шагреневой кожи» и «Пантагрюэля», а издателям этих книг в дешёвеньких обложках впредь рекомендую делать цензурные купюры. Всё описание стола я деликатно заменяю одним эпитетом: Нюра — чудо какая повариха и эстетка! Для правильного девушка рождена мужчины. К тому же, молодая. И на внешность — мечта военного курсанта! Высокая сильная блондинка, с большущими голубыми глазами на широком улыбчивом лице, великолепный большой узорный рот, а губы пухлые, но не вывернуты наружу, как у мультяшной рыбы. Ровные полненькие ноги, крепкий круглый зад, прямая спина, немножечко опущенные плечи, а грудь… — эта ну просто на заказ! Разве что талия могла бы быть и порельефней, но… если не физкультура и спорт, то физический труд формирует наше тело: неизбежное в деревне таскание тяжестей наложило отпечаток на главный изгиб у Нюры. И это она ещё, ведь, не рожала! Всё же на первый фотовзгляд образ моей хозяйки представляло именно милое, бесконечно приветливое и немножечко усталое лицо. Отмечу, как оценщик жизненной фактуры: круглое личико у склонной к полноте долговолосой блондинки выглядит премило и меня всегда распирает на встречную улыбку. А играющие тенью ямочки на щёчках Нюры — те и вовсе создают желанную домашность и располагают к откровеньям…

Нюра, замечаю, не просто смотрит на меня с нескрываемым любопытством и с очевидной симпатией, а даже — вот диво! — без всякого дела трогает и задевает, шевелит и едва ни целует в область лица. Своего же кормильца девушка вежливо не замечает и лишнего слова к нему не обронит. «Нюраша — да не ваша!» Пона, вижу, такое подчёркнутое невнимание не просто выводит, и даже уже порядком злит. Когда Нюра принесла с веранды бутыль с настойкой на грибах и поставила на стол, нарочно стукнув донышком, как вызов, Пон, молча, взялся за настойку… Я гну своё: только водку! Разговариваем, вроде, ни о чём, но неловкость за столом не пропадает — из-за неведомых мне отношений в их паре. Не люблю я так!

Выясняется: завтра поутру, на скорое колесо, мне с Поном след ознакомиться с крестьянской местной жизнью и катить в район — в банк за кредитом и с лизингового склада получать американские комбайны фирмы «Кейс». На кой ляд зерновые комбайны в ноябре? — чуть было ни вопросил у Пона. Ах, да — пиар… Но раньше прилетит некий умный генерал из неведомого Центра, а с ним гримёры, костюмеры, повара, массажист, сапёр-истопник русской бани… Связисты, оцепление, контрразведка… — эти уже с позавчера на своих местах.

Когда начало смеркаться, Нюра ушла на подворье, по хозяйству: доить корову, кормить телят, свиней, кур, гусей, уток и синиц. В окошко наблюдаю: на летней кухне варит что-то в вёдрах, таскает в сараи, кормит у будки Сотера, выметает двор… Потом в калитку заходит крепкий мужик в полувоенной форме; погоны, если они есть, не разглядишь, — он, верно, вызван, дабы отвезти Пона в Непроймёнск. Мужик моет джип, зубоскалит о чём-то с Нюрой, помогает ей носить вёдра, мечет вилами навоз… Не нравится мне он! Сам черноусый, руки железные, глаза сверкают, ржёт ― и это всё на мою жену! Какой же я оказался из себя ревнивый! Каково в пятьдесят лет такое о себе узнать!

Понарошку, как принял мухоморчиков на картофельном спирту, так его понесло на откровенность. Оказалось, он хорошо знал отца Нюры — неимоверного трудягу из местного колхоза, орденоносного, первого в районе тракториста, комбайнёра. Сегодня таких механизаторов — днём с огнём! Сегодня, вопреки логике перехвалёного капитализма, люди в поле даже за хорошие деньги не работают так, как раньше пахали почти что за одно спасибо. В своё время Пон, от имени администрации Непроймёнской стороны, собственноручно награждал отца Нюры — тогда они и познакомились. И как-то, неожиданно для самого себя, отец обратился к Пону: сыновья уже взрослые, разъехались из отчего дома, а ты, начальник, пристрой единственную дочку, в человеческую память о моих заслугах, я долго не протяну — сорвал окончательно спину, а матери у Нюры уже давно нет — умерла, как водится в деревне, от какой-то непонятной ерунды.

Сколько у нас хороших, только необласканных, заброшенных детей! Утверждаю: в России недолюбленных детей даже больше, чем неосвещённых улиц! Увидев пятнадцатилетнюю в то время Нюру, насмерть испуганную внезапной немощью отца и вот-вот должную остаться одной на большом хозяйстве, жалостливый к девам Пон организовал лечение героя-тракториста: возил его по санаториям, настойчиво хлопотал, помогал семье призами и деньгами. Только советские крестьянские спины, увы, неизлечимы… Нюру, по окончанию Скукожильской средней школы, Пон забрал в Непроймёнск, к себе поближе, определил её в сельхозинститут, снял квартиру. Нюра с детства мечтала стать актрисой, просилась на театральное отделение в Непроймёнскую академию искусственной культуры, но Пону-то зачем сдалась неуправляемая актриска с образом жизни в закулисье — только подругу испортить и раньше времени потерять. Она, конечно, ещё со школьной скамьи начала жить с Поном, впрочем, с его слов, не с первым своим мужчиной. Но вот отец её в муках умер, Пон достойно его схоронил, а потом и она закончила свой институт… К этому времени Нюре уже безумно хотелось иметь не снятую в городе квартиру, а собственный большой дом, к какому привыкла с детства. И Фугас Понарошку решил: пора, как всех подруг своих, устраивать Нюру на доходное место и выдавать замуж, но так, дабы продолжать им хоть изредка встречаться. А тут из Москвы звонок: оправляем вам принца Тамбукаке, пакостника неимоверного, своими похождениями уже осточертел, а выслать на родину нельзя, у них там очередной переворот, надо подождать, когда произойдёт следующий — в пользу клики Шараока. Приказали: первое, устроить принца на безответственную и обязательно непыльную работу, ибо на российскую пыль у него почему-то африканская аллергия высыпает; второе, найти гражданскую жену, ибо в Тамбукакии у него есть приговорённая невеста из дружественной клики — если не женится на ней, останется без поддержки при восхождении на трон; третье, подогнать ему регулярную контролируемую властями профессионалку, а то и двух-трёх, ибо одной женою он ограничиться не может по естественным причинам. И пожелание: обойтись без детей-полукровок — это чревато в международном плане, да и новые Пушкины высшему начальству не требуются пока, без них как-то спокойнее, привыкли. Скукожильский район почти весь не пыльный, а Гнилоедово и Потёмки — так в них и двух пылинок в морской бинокль, наверное, за год не сыщешь: такое, из-за сырости, бывает и у нас. И тогда у Пона, в духе времени, родилась политкорректная идея: создать фермерскую межрасовую публичную семью, дабы Непроймёнская сторонка, придёт время, громыхнула сей фишкой на Россию всю. Наивный губернатор поддержал идею. Губернатор, я не исключаю, вспомнил «Хижину дяди Тома» из школьного курса: негр, мол, на то и негр, дабы ишачить на плантациях у белых. Понарошку-то знал о специфическом «трудолюбии» принца, но своего начальника в детали посвящать не стал. Нюра ― неизбалованная девушка от земли ― всегда не по годам трезво на жизнь смотрела. Она и минуты не ломалась: сразу согласилась несколько лет пожить с небелым принцем без белого коня. За эту жертву ей передавались в собственность усадьба, обширные угодья, скот, техника, немалые подъёмные, обещались также субсидии, кредиты и даже списание возможных будущих долгов. Иностранцам сельхозугодия в России не могут принадлежать на праве собственности, а арендовать их они могут. Посему землю закрепили в собственность за Нюрой, а она отдала её в аренду иностранному фермеру — и вышло по закону. Нюра переехала в Потёмки, и здесь стала сожительствовать с непутёвым принцем. Земляки-скукожильчане её крепко невзлюбили. Не ведая сути мероприятия Пона, они считали: Нюрка — бл-дь такая! — притащила в район первого негра, будто нам здесь среднеазиатов и кавказцев не хватает! Даже здороваться стали не рукопожатием с улыбкой, а издали, кивком. Удивляюсь, начинает кипятится Пон: почему так много русских женщин продолжают жить с мужчинами, которых открыто презирают? Так и хочется влепить дуре пощёчину и спросить: а ты-то кто сама, если живёшь с дерьмом?! И Нюрка туда же: согласилась пожить с негром, миллионершей стала, а сама знакомым рассказывает о нём неприглядные истории, зачастую вымышленные кем-то. Ну, не дура?!

— И прозвали её за это Кофемолкой! — возбуждается Понарошку как-то уж даже не по-пьяному, а по-травлёному. — Теперь обидно ей стало за себя, а мне — за неё! Родня, братья от Нюрки тоже отвернулись: бл-дь ― и всё тут! Остракизм ей от народа полный! Посуди, Бодряшкин: живёт на отдалённом хуторе, в нечистом месте, на болоте. Играла в хорошем любительском театре, на конкурсах побеждала, я её по стране возил, на море. А сейчас собирает, грибы поганые, травки, сушит… ― не продохнёшь. Становится ведьмой! Метлы не хватает. В округе её уже все боятся. Здесь ей теперь жизни не дадут — придётся уезжать… Нет, какая гадость, это мухоморная настойка!..

— А спишь с ней? — спрашиваю из ревности, вырвалось непроизвольно.

— Давно уже не даёт… Да и не больно лезу. Противно, друг: брезгую — после негра! Как представлю… ― нет! Он сейчас опять лечится: привёз трепака из своей Лулумбы… Вот я — я! — на чёрную не полезу никогда! Брезгую, понимаешь, друг? С политкорректностью не переспишь. А любой негр… летит как шмель на белые цветочки. В Намибии и ЮАР блондинки без предрассудков делают себе одним местом целые состояния! Ещё этот… как его… Лумбакака встречается в Скукожильске с Нюркиной подругой, Златкой — вот та профессионалка. А ты оглянись, друг: «контора» сегодня Нюрке всю мебель в доме переставила… Кровать, видишь, Нюрка в новое место приказала передвинуть. И застелена совсем не так, как было вчера… И подушка теперь одна… Представляю себе, как устала Нюра быть кофемолкой… Я сам не ожидал, что моя затея с фермой закончится так быстро и печально… Принц лежит в перине или шляется где-то по России, а она пашет с утра до ночи… И ведь её не любят все, обижают все, все-все кругом, кроме меня… Как вовремя увозят Лумбакаку! Теперь откроем в Потёмках клуб…

На ферме — клуб? Надо прояснить! Оказалось, угодья соседней деревни Блядуново откупил закрытый охотничий клуб. В Блядуново на берегу прекрасного большого, в три километра длиной, озера с хорошим дном и чудо-рыбалкой когда-то располагался пионерский лагерь «Заря». С началом перекройки его отдали какой-то недолговечной демократической партии под, якобы, спортивно-оздоровительную базу. Демократы оказались романтиками ещё теми: переименовали лагерь в «Свободу», и на западные вражеские деньги принялись оздоровлять своих молодых активистов. Однако запасов прочности у лагеря хватило ровно на один летний сезон: постройкам, инвентарю и прилегающей природе был нанесён такой сокрушительный урон, что блядуновским мужикам ничего не осталось, как только осенью разобрать по дворам остатки от спальных корпусов, столовой, складов и спортплощадок, а мебель уже не пригодилась даже в топку. Фактически от лагеря сохранились только подземные железобетонные хранилища для овощей и картофеля, да подходы к озеру ещё не заросли вербой да осиной, но формально оставалась вся территория, местами как бы даже с загородкой от скота. Эту-то разруху на конкурсе госимущества неожиданно для всех и приобрёл никому в Непроймёнской стороне неизвестный хедж-фонд «КЛОП»: «Компания любителей острых приключений». КЛОП организовал в Блядуново охотничий клуб — и жизнь в деревне резко изменилась. Война или мир? Конечно, мир и взаимопомощь! Клуб богатый, колхоз бедный — поможем соседу! И клуб взялся тянуть колхоз: выплатил его долги, раздал незаработанную зарплату, подвел газ и стекловолоконный кабель, построил котельную и пожарку, пробурил скважины, провёл канализацию и водопровод, заложил вертолётную площадку, лодочную станцию… — отстроил всю инфраструктуру. Вскоре имущество банкрота-колхоза перешло к клубу, и тот законно посадил своего председателя — Стерфь. Она за одну зиму добила нежизнеспособный колхоз: трудоспособных забрала в клуб, остальных выгнала, оставив без работы. Свои земельные паи блядуновцы продали в клуб, а тот, ссылаясь на вековечную неурожайность и нерентабельность, смог блядуновские земли сельскохозяйственного назначения перепрофилировать в охотничьи угодья. Благодаря коротким простым и разумным объяснениям Стерфи, всё местное начальство и его народ как-то разом поняли очевиднейшую вещь: где растёт клюква, там не растёт пшеница! И облегчённо вздохнули: их мучитель-колхоз, наконец-то, в бозе почил. А сегодня в Блядуново есть всё для особливых развлечений, принятых в кругу любителей острых ощущений на лоне матери-природы. Особливость же восходит к традиции местных жительниц — с пристрастием и даже с каким-то отчаянием «давать» всем, кто попросит, как принято у народов в заполярной тундре, пока свои мужья-артельщики на отхожих промыслах или браконьерят.

Я бы тебя в Блядуново свозил «отдохнуть», клянётся совсем уже плохой Понарошку, да не сезон. Клуб принимает отдыхающих членов только летом и зимой. В межсезонье не проедешь: семнадцать километров убитой грунтовки — только на гусеничном вездеходе или танке, у кого нет вертолёта. Дорогу нарочно не хотим отсыпать, боимся привлечь лишнее внимание к Блядуново. Местные жёны и дочки активно участвуют в работе клуба — название-то деревни совсем не случайное, обязывает держать историческую марку! Деревней с таким названием по всей России почему-то осталось раз и обчёлся, хотя с таким содержанием — попадаются частенько… Мужчины гордятся трудолюбием своих жён и дочек. Кто против традиций, тех из Блядуново тихо «уезжают». Блядуновские жёны после вечерней дойки не пялятся тупо в телевизор, не шляются по непрошенным гостям, а наряжаются и идут в клуб работать. Они трудятся горничными и массажистками, дочки — официантками, а бабы с педагогическими способностями обучают школьниц из Скукожильска. Интуристов сюда на пушечный выстрел не пускают — берегут генофонд местного народа, редкостный его разгульный нрав.

Я, русофильский читатель мой, тоже замечал: иностранцы одним своим присутствием начисто портят русским отдых.

Теперь, вижу, Пона уже серьёзно повело: с подозрением озирается поверх шкафов и на углы:

— Не хорошо мне… Будто за нами следят… Может, «контора» понаставила «игрушек»?..

Через стакан водки и кошка видится тигрой! Пора министру двигать домой. В окне темнеет, опускается туман и холодает. Тут и Нюра приходит со двора. Она прощается, тихонечко с иронией вздыхает, а потом смотрит вослед плетущему  зигзуги Пону, коего, прихватив за бок, крепкий прапорщик ведёт на погрузку к джипу…

Позже Нюра снова накрывает стол: садимся чаёвничать с вареньем. Доносятся мне в уши деревенские с непривычки звуки: Сотер ворчит и гремит цепью со двора, мычит сама по себе корова из сарая, скребёт мышь — пришла с лугов в тёплое подполье на зимовку… Ладно, пусть скребёт, лишь бы обошлось без мышиной лихорадки! А то с одного задания с водочным градусом ползком вернулся!

Смотря за расторопностью своей хозяйки, ощущая её рядышком совсем, я лелею мысль об исполнении супружеского долга! Надо прояснить! Тогда предлагаю уместный тост:

— За российский театр и за нас двоих — исполнительных актёров! Театр двух актёров! Дабы хватило нам таланта и желания вжиться в образы супругов — и никто вживлению не помешал!

Сладостен тихий шелест,

когда гладишь упругую попу…

Как я своей хайку не попал! Забрал слишком легковесный тон. Рассчитывал прокатиться на Нюриной иронии к ситуации с очередным назначенным мужем, со смешно замухоморившимся Поном — и не попал!

— Мне уже никто не может помешать… — как бы сама себе отвечает Нюра, внезапно побелев.

Она машинально чокается, выпивает и надолго умолкает. Я пробую загладить, бью себя в грудь, мечу слова, но всё мимо: Нюра, опустив лицо, думает о своём. После ещё двух рюмок хозяйку, вдруг, прорвало: едва не плача, принялась мне изливаться. Выслушать исповедь поддавшей женщины — это, сердобольный читатель мой, почище стонов из-за двери зубного кабинета. Какой она была и какой стала с этим мужем! Монотонно пролетают годы. Пустые хлопоты. Даже её имущество — поссорься она сегодня с начальством — и то в любой день могут отобрать. А в телевизоре совсем другая жизнь! Кто все эти люди на экране? чем заняты? зачем? она не понимает их забот! Со слезой в глазах и голосе рассказывает мне, как местные женщины-одиночки за тракторную тележку ворованной соломы ложатся под пьяных бригадиров. Врачей нет: болезни переносят на ногах, работают, пока не упадут. В Гнилоедово понаехали среднеазиаты: техники не знают, портят, вместе с ними появились в скверике и даже на самой площади у конторы совхоза разбросанные одноразовые шприцы. Молодёжь работать не хочет: пьют, дерутся, колются, жгут всё, ломают… Совхозный парк и трибунку стадиона в щепки разнесли. Кто хочет спастись, уезжает в город. Сама связалась с Тамбукаке по нужде, из желания помочь калеке-отцу и избежать грозящей нищеты, и, со временем, ― зависимости от друга-благодетеля, коего бесконечно уважает и даже капельку ещё любит, но уже скорее в благодарных воспоминаньях, а не в натуре, — давно уж ей не семнадцать лет… А этот виртуальный фермер… «Лючи бить галёдни, чьем усьтали», — передразнивает Нюра своего сожителя. Да и что может сделать фермер, живя в одиночку на отшибе? Занесёт дорогу снегом — нужно вызывать два бульдозера, потому что один может сесть, другой его вытащит. Один фермер что ли сядет сразу за два бульдозера? Разорваться ему пополам?

Нюра категорически не хотела ребёнка от Тамбукаке: начиталась о полукровках всяких страхов. Полукровки теряют этническую определённость и из-за этого часто не признаются обеими расами за своих. Они неустойчивы к болезням родителей и могут пострадать от неизученных факторов: к примеру, потомство тасманийцев и белых оказывалось бесплодным — вот и гадай! В России чёрный ребёнок — белая ворона, особенно в деревне. Да и в городе мама белая с ребёнком-негритёнком гуляет на детской площадке только когда там других мамаш нет: в дождь, мороз и ветер.

А сушить траву и грибы Нюра стала по настоянию Тамбукаке: он, якобы, рассчитывает сдавать сырьё на фармацевтический завод. Но ни травинки до сих пор не сдал, а хранит всё на своём складе с кофе, куда Нюру не пускает. К чему, не понимает Нюра, в такой глуши морской контейнер кофе в зёрнах — целых двадцать тонн! Тамбукаке, запершись в отгороженной лаборатории на складе, мелет и смешивает, будто бы, сорта. Научную работу, говорит, пишет по смешиванию мировых сортов и технике заварки кофе — не о маисе же ему, принцу, диссертацию писать! Нюра ему ни капельки не верит. Для принца все мы плохи. Тамбукаке ― нахал и чёрный расист. Требует: раз он негр, раз он любит пользовать белых женщин, раз он курит травку, то его везде должны пропускать без очереди, да ещё приплачивать за его хобби и расовые особенности и, главное, чтобы отдали ему «долги» за историческое прошлое колониальной Африки. Политкорректность в его цветном кругу зовётся «милой причудой». Белые — агрессоры. Почему в новую эру, когда уже давно изобрели чёрный рояль, чёрный паровоз и чёрный Мерседес, до сих пор так мало чёрных таблеток в аптеках, а в сортирах ― чёрных унитазов? Почему, чтобы лечить важные и уважаемые всеми болезни, белые люди в неполиткорректное время изобрели белые таблетки, а в насмешку над нами, чёрными людьми, выдумали один только активированный уголь, поглощающий газы в кишках? Даже красных и жёлтых таблеток на планете гораздо больше! А разве красные индейцы и жёлтые китайцы для мира важнее, чем чёрные африканцы? Если ты белый, то должен испытывать стыд за своих предков, угнетавших чёрных рабов, должен повиниться и просить прощения у потомков тех рабов. Ото всех требует подачек. Как цыганка. Тамбукаке даже в православие лез за новым куском. Но суровые верующие вениками и швабрами вытолкали из монастыря православного африканца, как «новостильника»… Ища лишний кусок, принц даже начинал писать статью: «Пушкин — любимый поэт тамбукакцев». Но за шесть месяцев писательских трудов в файле сохранилось только название.

Сам лежит, паразит, целыми днями, слушает музыку. Где-то раздобыл запись «Сна негра» — модной в начале XX века песенки, с барабанами: половые ставили в московских ресторанчиках средней руки. Ещё барабанов на Жабьем не хватало…

Но Нюра терпит, ждёт скорого конца…

Да, быть афророссиянином очень интересно: халява, скины, любительницы острых ощущений, тяжёлый наркотик, суд…

Даже в исповеди, скребущей по сердцу, Нюра видится мне в ареоле уютной располагающей хозяйки. Неведомое счастье ― посиделки с нею. Я всё-таки собрался с мыслью и перевёл разговор на искусство и культуру. «За сладким утешимся», прикидываю я, любуясь порозовевшей Нюрой. Скоро пошли шутки, взгляды, касания, грудные смешки и вообще. Мелькнула, наконец, готовность Нюры к розыгрышу авантюрного сюжета… Мамынька родная, кем б ты ни была: как же эта девушка может смеяться, мести подолом, заводить глаза, облизываться, жмуриться, с придыханием шептать, крутить пальцем у височка кренделя!.. Это я ещё томные вздохи опускаю!  Если бы не этот запах кофе!..

Наконец, включили музыку. Нюра совсем повеселела, голос серебряным колокольцем зазвенел. Нюрин смех, оказалось, не просто манит меня, а сердце бередит. Строгое благодушие хозяйки, умно обустроенный уют, — вот же моя старинная мечта!

Пора переходить с женой на «ты»!

― А есть у тебя белое платье?

― А то! Для бала, длинное, до пола. А как шуршит!..

― Надевай! Будешь невестой! — говорю в надежде, что со сменой обычной одежды на праздничный наряд Нюра вдохновится.

— А женишься?

— Так точно! ― вырвалось непроизвольно. — Ты-то выйдешь?

— Эх, Бодряшкин, добрый ты мужик. Ладно, жди, я не скоро…

Чувствительно задев меня бедром и проведя ладошкой по квадрату макушки, уходит в спальню.

Пока Нюра перевоплощается в образ невесты, слышу, как гудит газовый котёл на чердаке. Топи, топи батареи к первой брачной ночи!..

 

 

Глава 5. Новые челобитчики

 

Как офицер контрразведки, описание дальнейших посиделок с молодой женой я деликатно опускаю… Спецом для вас, баловливый читатель мой, замечу: романтика границ приличия не переступила.

Потом Нюра, облачившись в домашнее и мурлыча песенку под нос ― «Жёлтый лист осенний вьётся в небесах. О тебе мечтаю я в своих мечтах…», ― собирает со стола. А я знаю наперёд: после танцев-обжиманцев не скоро успокоюсь! Опять же непривычные деревенские шумы, проклятый запах кофе… Пойду-ка, продышусь на сон грядущий или… на первую брачную ночь — как повезёт. Вышел, босой, в прихожку: там, у порога, на половичке, одна пара сапог резиновых, а портянок и носков рядом совсем нет, или я в темноте не разглядел. Влез в сапожки свободно без портянок: что мне — вернусь сразу, как замёрзнут ноги.

Во дворе накрапывает мелкий дождик ― равнодушно, тихо так шуршит, будто я только что в бальном платье девушку за талию не обнимал. Сотер кинулся ко мне: мечет не одним хвостом, а и всем задом, шумно нюхает и обтирает сырым своим боком знакомые сапоги хозяйки. Эх, опять забыл прихватить кусочек для просящих, как тогда, на кладбище «Шестой тупик» с Марусей. Вот, домашний читатель мой: как ни своих детей, ни домашних млекопитающих животных не имеешь, так мысль о куске для страждущего выпадает из квадратной головы. Опять подкачал жених Бодряшкин! Ногти перед вояжем постриг, даже на ногах, а вот подарка для жены не удосужился найти! Да, «тупик», Маруся… Сейчас она в Австралии, тренирует университетскую команду. Там солнце и весна. А я в Потёмках, в мокрых сапогах… Как тут не загрустишь!

Настроение резко падает, чтó для меня совсем не характерно. Одно утешает: комары закончились, можно прогуляться к озеру, на луг и в лес худой…

Отвязываю пса и выхожу за калитку. Направо — тучи низкие подсвечены фарами машин и прожекторами, оттуда несётся отдалённый моторов шум: кладут аврально в дождь асфальт. Во фронт — темнеют какие-то постройки, за ними некошеный выгон и туман. Налево — чёрный лес обкладывает взгляд невысокой стенкой, туда утекает узкая дорога типа гать, то есть сплошной настил из брёвен, уложенный по связкам хвороста — фашинам. Гать давно разбита, задавлена в землю машинами и тракторами, в провалах настила рябит от брызг и разводов тускло освещённая вода. Тогда ступаю на уцелевшие брёвна гати. Сотер, кося на меня глазом, лениво, верно для отчёта, побрехивает в темноту. Прислушиваюсь задним ухом, как вдали на дороге гудит работа — запомню направление движения по гулу. Зябко, сыро, мурашки по коже побежали. «Уж небо поздней осенью дышало»… —  пришли на память строфа Солнечного Мурашки — Александра-нашего-Сергеича, его невозможно бывает мне читать без мурашек по коже.

Захожу в лес. Теперь колея едва видна и ощутима. Сотер убежал трусцой домой: он без сапог и у него своя работа, не до любительских прогулок по ночам. Моросьня усилилась, каплет с крон, промозгло — бр-р-р! Гать сменилась фашинником, тоже продавленным и старым. Фашинники устраиваются в виде настила из связок хвороста, уложенных на продольные лежни и прижатые по бокам жердями. Фашинник и фашист имеют общий латинский корень: фашиной назывался у римских вояк пучок прутьев. Если в этот пук засунуть топорик, выйдет фашистский символ охраны. Тоска вдруг напала смертная: топтать во тьме гнилой хворост в сыром лесу и вспоминать поющих фашистов из солнечной Италии! Да и фашинник из-под ног, похоже, куда-то провалился… Или я, не чуя ног, уже внизу охолодев и крюча пальцы, сошёл с него? Здесь, в чаще, лес мне особливо стал засаден и неприятен своей корявостью и пущей мрачностью, своей дырчатостью и угольчатостью мест: ни единой радующей глаз овальности и завершённости конструкций, одни ямы и чернильные кляксы под ногами, да чудятся норы под корягами, да мерещатся жилища всякой нечисти и зверушкины могилы в межкореньевых зёвах трухлявых пеньков, а гнилью, трупами деревьев пахнет даже сильнее, чем опавшей листвою и травой. Кругом тяжело лежат стволы деревьев: расщеплённый бурелом и трухляк с сердцевинной гнилью ― им большого ветра не нужно, дабы упасть и замереть. Ноги скользят по грибной слизи на подстилке, ветки цепляются и норовят хлестнуть…

Почему жизнь моя сложилась так? Бреду, вот, ночью, в дождь, в запущенном лесу, один на всём чёрном свете! Да по такому фашиннику и пушкинский леший бродит только крепко подумавши четыре раза. Или позвонить Патрону? Понарошку? А что им скажешь: помогите, мол, температурю, а сам без портянок, и заблудился, как последний дурачок. Нет, я не дурачок! Хотя вполне мог стать…

Припомнился Сломиголовский мой приют… Только и радости было, когда приезжало изредка начальство. Тогда выходило нам послабленье: обмоют лишний раз, кого отвяжут от кровати, уколов не кололи, с лиц младенцев отклеивали пластырь, коим залепляли резиновые соски в плачущих ртах при связанных руках… А что, броситесь спрашивать вы, сердобольный мой читатель, что если ребёнок болен: на день мочится и поносит четырнадцать раз, а его пеленают от силы трижды? А то: заживо гниёт в кроватке! Я и тот запах опрелостей детских, кажется, помню до сих пор: он куда похуже будет, чем сейчас на лесной подстилке — от гниющих растений и грибов. Вот Лев-наш-Толстой помнил себя шести месяцев отроду. А я себя воспоминаю, наверное, ещё шестинедельным — так хотелось жить! Иди, попробуй, выживи брошенным в Сломиголовске! Пока отказничков определят в дом ребёнка, они находятся в больницах, иногда помногу месяцев и даже лет. Дети нередко часами лежат мокрые, холодные, обкаканные и вообще. Кожа на попах описанию не поддаётся. Это, конечно, не всегда вина персонала: больно уж много непутёвых родителей воспитало государство, а признавать за собой сей грех не пожелало, — вот на всех и не хватало нянь. И потом, уже в детдоме, у нас, отказников, вся неосознаваемая надежда была только на местное начальство. Мне в инкубаторе везло: ума хватило на рожон не лезть, читать начал рано, прямо как Максим-наш-Горький, и, хотя читал сначала с ветерком, зато потом всем нутром втянулся в невесёлые сюжеты русской жизни, усвоил их и благодаря, наверное, опыту из книг со всеми благополучно уживался. Меня почти не кололи, не вязали и не били, как многих малышей, и не сделали ранним дурачком. Пусть-ка эти санитарки, няни, медсестры «из народа», пусть-ка попробуют своею низкою зарплатой оправдаться передо мной за младенцев-отказничков, обихоженных их заботливыми руками до смерти, до хроники или до увечья! Да, увечья! Из кроваток берёт тётка троих-четверых за раз — и одного вниз головой на пол уронит. Когда я из малыша дожил до мелких, мне дико повезло: в Сломиголовском инкубаторе я стал витриной ― представлял собою образцового питомца. Меня, как иных детей, с десятилетнего возраста не продавали педофилам на вечерок-другой, не сдавали им в аренду на выходные дни или на «каникулы» и спонсорские поездки на теплоходе, или в деревню «на парное молочко», или в столицу на загородную дачу, и проч. и проч… — педофилы на выдумки хитры, особливо иностранцы. Ещё важно: я не был ябедой, и старшие пацаны «наказывали» меня редко. Один серьёзный эпизод всё-таки случился. Только вам, меценатствующий читатель мой, расскажу о нём — в благодарность за помощь, от имени всего брошенного мелкого народа…

В полном соответствии с характером окружающей природы, Сломиголовский детдом — это страшный инкубатор для суровых, диких, заброшенных детей. Был у нас пацан по кличке Прыщ. Что-то у Прыща с гормонами было не в порядке: вся его дебелая физиономия, грудь и руки, сколько помню, вечно были покрыты коростой, струпьями, а то и яркими малиновыми пятнами и прыщами, кои он нещадно, до крови, раздирал ногтями; прыщи были либо с белыми зреющими макушками, либо с выскобленными кратерами, а свежерасцарапанные прыщи кровоточили и очень дурно пахли. К пятнадцати годам Прыщ сделался подонком законченным и психопатом с обострённо садистскими наклонностями и вообще. Как-то он поймал кошку интернатской кастелянши, долго мучил рыжую кошару, затем повесил её на перекладине футбольных ворот, и уже окоченевшую за хвост привязал к ручке двери на складе макулатуры и старой мебели — вотчине добрейшей тётки. По двору интерната Прыщ выхаживал точно бойцовский петушок, задрав голову и как бы немного утомлённый, и приспускал с плеч пиджачок ― всегда чистенький и расстёгнутый небрежно. С барской замашкой лез во все дела «баторов», прыгал даже на «силачей», когда был уверен в поддержке своей свиты. Ради авторитета среди пацанов, Прыщ всячески избегал интернатского начальства, старался быть «как все». Но хотя Прыщ дерзил руководству и часто, завираясь, рассказывал пацанам о своих подвигах в части проделок супротив начальства, директриса интерната поддерживала его как неформального лидера, и даже выделила ему отдельную комнату для проживания, тогда как все остальные «баторы» обретали в казарме. Проверяющим наш инкубатор товарищам, если персонально донимали, Прыщ, как вызов, бросал в лицо: «Вам никогда нас не понять!» «Баторы» боялись Прыща даже трезвого; его опасались даже «силачи» и те, кто числился в его свите. А когда Прыщ бывал пьяным, пощады, «баторы», не жди! Особливо изгалялся Прыщ над мелкими: насиловал девчонок и мальчишек, изощрённо бил, издевался, мучил, заставлял делать срамные гадости, пить свою мочу и есть кал, вылизывать подошвы ног, воровать для него, пакостить другим «баторам», воспитателям и физруку. За пределами интерната «отдыхал» Прыщ так: ставил кого-нибудь на четвереньки, на «четыре кости», садился ему на спину, устраивался поудобней, закидывал ногу на ногу, пердел старательно, закуривал, пепел стряхивал на своего «пони», бычок тушил о его загривок. После «отдыха» назначенный стульчик вылизывал Прыщу ботинки.

Уж воображения на пакости у Прыща хватало! Особливо, когда имелись зрители у его забав. После жалоб от пострадавших мелких «баторов», случалось, Прыща наказывали, а физрук, как бы от имени администрации, даже бил его неоднократно. Но это лишь озлобляло Прыща и сподвигало на скорую ябедникам месть.

Как-то раз, зимой, я играл во дворе в компании двух таких ябедников ― сестры и брата Чумавых. В ту пору мы были мелкими прасолами: лет по девять-десять. Старшие пацаны зимами частенько заседали в нашей угольной котельной, она стояла немного на отшибе. Здесь они курили, пили самогон или брагу, кои у добрых сломиголовцев выменивали на украденное в инкубаторе имущество, а летом — ещё и на живых раков; их мы ловили в озере за городским кладбищем, в раколовки с убитыми бездомными кошками и собаками в качестве приманки. В котельной часто и вершили суд над провинившимися «баторами»: сцапают кого — и на цугундер, жарить у котлов. В тот злополучный день интернатской братве не хватило самогону. Прыщ рассвирепел и, само собой, захотел поквитаться со стукачами: послал за Чумавыми своих пацанов из свиты, а те притащили заодно и меня. Я-то перед Прыщом в ябедах был не виноват, и ничуть не забоялся, а вот обоих Чумавых, в предчувствии расправы, обуревал дикий ужас: они едва держались на ногах и, скрестив руки на животе, жались бочком друг другу, и не решались даже скулить.

Уголь в топку подавался в небольшой чугунной вагонетке, подвешенной двумя цепями с крючьями на концах к железной балке, идущей под самым потолком. Вагонетку пацаны отцепили и опустили на пол. Цепи с крючьями слегка качались, позвякивали и имели пыточный вид. С братца Чумавого Прыщ стащил куртку и шапку и напялил на его голову какую-то белую тряпицу:

— Это, Чума, твой гребешок! Ты у меня давно петух: будешь кукарекать!

Чуму посадили в вагонетку. Он осуждён был приседать на корточки, становясь невидимым для братвы, а потом высовывать голову, кукарекать и снова прятаться. А один пацан-доброволец, с совковой лопатой для угля, стоял напротив вагонетки и в замахе ждал, когда высунется голова, дабы прибить горластого петуха, кой якобы мешал братве сладко спать. Первых раза три-четыре голова Чумы успевала прокукарекать и скрыться, и деревянный черенок лопаты гулко ударялся о железный бок вагонетки. Прыщ стал растравливать палача: эх, мазила! Тот и сам уже порядком разозлился, и когда голова петуха, прокукарекав, опять успела вовремя нырнуть, он со всего размаху намеренно ударил совком по пальцам левой руки Чумы, державшегося за край вагонетки. Мелкий истошно закричал, вскочил и попытался выброситься из вагонетки через другую боковину, но палач, уже не владея собой, частыми ударами и тычками ребром лопаты принялся забивать Чуму в вагонетку — и тот осел в неё с головкой. Прыщ совершенно разъярился: это что — бунт?! Он выплюнул сигарету и сам взялся за лопату, замахнулся над вагонеткой:

— Чего прячешься в курятнике, Чума! Утро на дворе! Кричи, петух, кукареку! Ну!

Какое-то время из вагонетки раздавались только всхлипы, шорохи и стоны, затем появилась правая, небитая ещё, рука, взялась за край, сорвалась, опять взялась, напряглась… Прыщ тоже изготовился:

— Ну!

И как только появилась над краем вагонетки тряпичный гребешок, ударил по нему лопатою — плашмя. Странный тогда звук разнёсся по котельной… Рука Чумы исчезла. Когда гул в моих ушах стал отлетать, услышал восклицания довольных зрителей:

— Хорошо попал! Так ему! Предатель! Вытаскивай его! Ха, пацаны: а гребешок стал красным! Теперь Чума правильный петух! Давай сестру! Курицу тащи!

Пацаны вытянули Чуму из вагонетки: тот сам не шевелился, изо рта, из носа и ушей выползала кровь. Тогда отволокли Чуму к кирпичной закопчённой стенке, бросили, затем хором, прицельно и как бы соревнуясь, стали мочиться на него — смывая кровь с лица и стремясь попасть в открытый рот…

Тут, никто не ожидал, сестрёнка-Чумиха, стремглав кинулась к дверям, и выскочила из котельной. Команда взвилась:

— …!!!

— Наябедничает физруку!

— За курицу ответит этот! — провозгласил Прыщ, ткнув мне в грудь черенком лопаты. — Сейчас узнаешь у меня, как с предателями знаться! А петуха — на шлак: пусть пёрышки согреет!

Я попал! Кто жизнь прожил с квадратной головою, тот меня поймёт! Слишком быстро кончилась расправа над Чумой: Прыщ не насытился и жаждал новой крови. Чуму перетащили и бросили на кучу неостывшего шлака, кой недавно рабочий-кочегар выгреб из печи горящей. Одежда на Чуме сразу стала парить, и в котельной мочой запахло. Пацаны снова подвесили вагонетку к рельсу, а Прыщ триумфально объявил меня паршивым козлом и присудил с разбегу бодать вагонетку, дабы её раскачать на цепях и опрокинуть: бодай, козёл, пока ни опрокинешь! Раздели меня, связали руки за спиной — бодай! Для придания разбегу ускорения, один пацан бил меня лопатой по заду, по ногам и по спине — куда, в общем, попадёт. Само истязание я не помню. Физрук, проведший следствие, позже рассказал: не удовлетворившись силой моих самоударов, пацаны связали мне и ноги, и тогда подняли моё лёгонькое тельце и, раскачивая, как таран, стали бить головой в бок вагонетки, раскачивая её по всё большей амплитуде, как качели, но так и не смогли чугунную вагонетку опрокинуть: не хватило им, пьяным и развесёлым, слаженности в работе…

Очнулся я лежащим на полу — от крика. Это дурным голосом завопил Чума: его одежда прожглась местами и дымила. Кусочки горячего шлака, наверное, попали на тело под одежду, Чума сломанными пальцами не мог их вынуть, и катался по полу у печи. Я сел и сначала ничего почти не видел. И так в котельной темновато, а тут ещё что-то липкое густое застилало глаз. Провёл рукою по лицу…

Вы, бесстрашный читатель мой, видели перед глазами свою ладонь, всю залитую собственною кровью? В такой момент домашний ребёнок первым делом, в ужасе и страхе, мнит: что теперь мне будет? Он боится маму или папу — за пролитую кровь непослушанья, за изодранную, испачканную одежду и вообще. Иными словами, у домашнего ребёнка преобладает страх инстинктивный. Мне-то бояться было некого. У детдомовца страх совсем другой: он как у взрослого — по размышленью, а этот быстро подавляет инстинктивный страх. Я, верно, даже возрадовался: пронесло! Ябедничать начальству, как Чумавые, я не буду — и Прыщ теперь долго не тронет, ещё и в пример меня всем «баторам» поставит! Уже от одной этой мысли ободрившись, поднялся кое-как, стащил Чуму со шлака, стал выкидывать дымящие куски из лохмутов прожжённой одежды, но весь шлак затушить не смог. К испарениям мочи добавился запах жаренного мяса. Чума опять потерял сознание… Тогда я поднатужился и отволок краснокожего Чуму во двор, опустил тело в незатоптанный ещё снег, присыпал и даже повалял. Тут примчались физрук и кочегар…

Чуме-то что: обыкновенное сотрясение мозга, переломы, ожоги, гематомы, шок болевой… — кто из «баторов» их миновал! А вот с моею головой приключилось нечто: кости сдвинулись и срослись уже совсем не так округло, какими были от рожденья. После «оквадрачивания» головы, ночами стали присыпаться мне кошмары: обыкновенно, в типовом кошмаре, я вроде бы присутствую в сюжете, только сон будто совсем не обо мне, и непонятно — кто я, что я, где я…

…Да, где я? Где дорога? То ли фашинник кончился, то ли я, задумавшись, сошёл с него? Кабы опять не ступить, куда не след! А то с одного задания с волчьим капканом на ноге вернулся…

От одной мысли, что бесповоротно заблудился, мои конечности сразу отсырели, и нутром ощущаю: весь продрог! Зачем поленился шерстяные носки найти? Нюра сама вяжет, значит, должны были носки лежать в прихожке, а поверх них натянуть бы полиэтиленовые мешочки… Впрочем, за полчаса далеко не мог уйти. Тогда рекогносцируюсь, как учили. Лес вкрадчиво шумит: ветра нет, одни лишь тихонько шелестят ветки в кронах под каплепадом мелкого дождя, а звуков машин с дороги не слышно вовсе. Достойный моего Патрона парадокс: кому-то в России всегда выходит плохо — даже когда асфальт в дождь не кладут!

Тишина, будто лес оглох… Мерзкая трухлятина под ногами; увязаю по колено, мерещится отовсюду гибельный испод. Ещё мне здесь не хватает Вия, неистовой прущей подземной силы, — местечко и время для него как раз. Да ну, премьер-майор Бодряшкин: где только твоя ни пропадала! Интуицию призвав, стал нюхать воздух. Чу, вдруг от лесной подстилки потянуло на меня сырой махрой! Здрасьте вам! В лесу махорку рассыпали только партизаны, дабы служебные немецкие овчарки из погони не взяли след! А сегодня, может быть, и террористы сыплют?! Прислушиваюсь уже до звона в ушах и треска в мозге… Так и есть: будто голоса из-под земли! Чур меня! Курящий Вий или ещё одна говорящая могила? Холмиков во тьме не видно — одни чудятся ямины. Партизаны?! Но партизан, скрывающихся от государственных собак, в неоккупированной стране быть не должно. Тогда, засада! Террористы! Бодряшкин, бди! Имеешь перед носом засаду на высочайшее начальство! Один раз в истории России выбрали себе достойное начальство ― и то норовят убить и закопать! «Бесшумною разведкою — тиха нога — за камнем и за веткою найдём врага» — черпаю бдительность из Владимира-нашего-Маяковского. Тогда вынимаю телефон, собираясь доложить куда след, но сигнала нет! Не то чудовищные помехи, не то «службы» вырубили даже спутниковую связь. Теперь уже из-под бурелома явственно слышу голоса: один из них, кажется, звучит остуженным тембром могилы с «Шестого тупика». Где моя всегда и ко всему готовая помощница, Маруся?! Или, хотя бы, её биту мне сюда!.. Всегда мы так: труба зовёт, а нет готовности к труду и обороне! Но я справлюсь: Бодряшкина не доводи! Мне главное сей миг вспомнить текст из «Справочника пехотинца». Именно главу «Окружение и уничтожение партизанских баз и отрядов». Самое важное в такой операции — это окружение партизан. Теперь мотай на ус, начальствофильный читатель мой. Есть три основных способа уничтожения партизан при окружении. Первый ― равномерное сжатие кольца окружения. При этом все окружающие силы движутся по направлению к центру кольца окружения. Движение осуществляется перекатами — отдельными группами солдат. Второй способ — «молот и наковальня». Часть окружающих сил занимает оборону, а другая часть пытается своими активными действиями заставить партизан отступать в направлении занятых окружившими частями оборонительных позиций. Третий способ — действия клином. Завершив окружение, специально выделенное подразделение окруживших осуществляет удар с целью расчленить порядки партизан на более мелкие участки. После этого их уничтожение продолжается с использованием первых двух способов. След предусмотреть: партизаны будут вырываться из окружения, ударив в слабом месте или воспользовавшись разрывами в позициях окружающих. Например, подпустив цепь противника, партизаны гранатами пробивают в ней брешь и уходят. Или, не вступая в бой, разобьются на малые группы и просочатся. В задачке по ликвидации партизан много неизвестных: ложные базы, ложные тропы, туннели, минные поля, ловушки, засеки, схроны, даже туалеты партизанские устроены с прицелом. Наши партизаны — хитрющие ребята, с опытом поколений за плечами и вообще. Могут на раз-два устроить мне базу-ловушку: противника специально выводят на такую базу, скуют его здесь боем с небольшим гарнизоном, а основными силами ударят по окружившим извне, в спину, или проведут контрокружение даже!

Какое, впрочем, окружение и контрокружение на больную голову — я ж один! И что?!

— И один в лесу воин! — как заору тогда на темнотищу, вырвалось непроизвольно.

Тогда пошарил под ногами, выломал коряжину покрепче для устрашающей атаки и, размахивая ей над головою, лезу в самую чёрную чащобу, откуда слышал голоса. Кричу, как учили:

— Сдавайтесь! Вы окружены!

Только, понимаю, выходит у меня неубедительно и тихо: сырой захламлённый лес мою угрозу, как вата, гасит. Лезу с корягой на невидимого врага, и тут спотыкаюсь о кривой пенёк, врезаюсь носом прямо в землю и — мамынька родная, кем б ты ни была! — земля разверзлась, и я своей квадратной головою вниз лечу, в подземелье, в самую сиречь могилу. «Вот и конец!» — мелькает утешительная мысль. А в уши трещат ветки, лицо залепляет мокрая листва, в загривок сыпет мусор… И вдруг повис вниз головой: застряли сапоги в корнях где-то наверху, а чьи-то сильные руки тянут меня книзу, хлобуча телогрейку на самое лицо. Тогда мокрый мусор сыпет мне уже и на оголённый торс и под трусы, и забивает ноздри, уши… Я в ознобе, весь в мурашках, сбивается дыхание, клинит в глотке бранный крик. И что, подвешенному тушкой, прикажете мне делать? Драться! Стал вырываться, дабы сначала подтянуться, а уж потом… — и тут я выпадаю из Нюриных сапог… Вот, предусмотрительный читатель мой, что значит ехать на задание в район без своих портянок!

— Опускай, опускай… Осторожней! Переворачивай, — слышу голоса. — Не из оцепления: сапог, гляди, резиновый, пахнет свиным навозом. Местный пьяница! Или грибник заблудился. Или беглый. Или как мы… — Ставят меня на ноги, держат, оправляют, стряхивают землю, как с незадачливого манекена. — Ты откуда на наши головы свалился? Хорошо не спали… Смотри: босой! Маресьев-два, мать его! Ты кто?

Ожидаю лютой смерти: пытать, конечно, будут! Войны нет, а пытают по-военному! Уже для палачей я ― Маресьев-два, хорошенький зачин! Только я, считай, ничего сверхсекретного так и так не знаю: буду смело врать! Я не труслив, но избегаю опасных обстоятельств. В крайнем случае, выдам один государственный секрет: что у наследного принца Тамбукакии хронический трепак. Однако, рот мне не затыкают кляпом, рук не вяжут… И мусор на макушку не сыпется уже… А когда я начисто продрал глаза, вижу: стою посреди землянки, тусклый свет двух 12-вольтовых лампочек по проводкам от аккумуляторов, нары двухэтажные по трём стенам — полвзвода можно свободно разместить, стол из досок, табуреты, а в угол, что потемней, задвинут гроб некрашеный со сдвинутой немного крышкой — из зёва видны консервы в железных банках, книги, папки, бумага туалетная в рулонах… Температура воздуха градусов тринадцать с половиной. Ясно: я в землянке, не предназначенной на долгое обитание, если сравнивать с кинокадрами из жизни белорусских партизан. А с землянками прусских партизан в дизайне a la Пингвин в Матерках эту катакомбу не сравнить вообще. Два крепких русских мужика. Не террористы, сразу понял: партизаны! Отлегло… Я смелый: партизанить не боюсь! Один тут же занялся починкой «крыши» у землянки, другой усаживает меня за стол и, как заведено, наливает сотку, дабы я пришёл в себя и не охолодел. Я ничего — и бровью не повёл. Оправляюсь: высмаркиваю землю из распухшего от удара обземь носа, и, как русский офицер с правильным понятием ― всё, что налито, должно быть выпито, — опрокидываю первую до дна. Сразу замечаю облегченье: перестаёт сочиться кровь из ноздри и ото всех видимых царапин — то-то!

Пока, приободрившись, закусываю для порядка любимой ещё со студенческой скамьи килькой в томатном соусе и жареной на свином сале картошечкой со сковороды, пока эта странная пара партизан рассказывает вкратце о себе, думаю про себя: а кто такие сегодня партизаны?

Структуированного общества как такового в России нет. То есть нет устоявшихся социальных групп людей, кои могут определённо заявить, чего они хотят, и готовых за свои хотения побороться с властью. То, что пустые головы называют «российским обществом», по сути это толпы «пассажиров без места», кои не способны, даже если вдруг захотят, оказать институциональное сопротивление верховной власти. Ибо у большинства людей нет воли к властвованию и единственный возможный их протест — это держать кукиш в кармане и стать по отношению к родному государству «партизаном». Иные скатываются к отшельничеству и анархизму. Воля к власти связывалась у нас исключительно с образом государства, с начальством властным. У него было право править, у народа — право соединять свободу с бытом. Поэтому при коммунистах свободу народ усвоил не как политическую, а как бытовую. Но быт — это материальная основа цивилизации, и вот это-ту социалистическую основу в СССР либералы разрушили до основания, а затем… сунули под нос народу кукиш. А без основы все мы ― неначальственные лица ― выходим немножко «партизаны».

Мои партизаны оказались навроде челобитчиков. Заслуженный деятель науки и бывший профессор, доктор исторических наук Продул из Москвы, и бывший председатель Блядуновского колхоза Копашня — герой социалистического труда. Познакомились челобитчики, ясно дело, в больнице Склифосовского: после реанимации лежали голова в голову на соседних койках в коридоре. Склиф — привычное в демократической России место знакомства лучших учёных и спецов из ненужных высшему начальству дисциплин. При Советах спецы знакомились обычно в санаториях на черноморском побережье, теперь — преимущественно в Склифе или ― не повезёт ― в тюрьме. Как в реанимацию попали? Помилуйте, мы все там были или будем — для российского специалиста это не вопрос!

Пробрались в землянку ещё до оцепления. На газовых горелках разогревают пищу, неподалёку родник — ночью к нему ходят за водой, посыпая свои следы махоркой. Знают дату вероятного прилёта высокого начальства, но час Х прибытия его в Потёмки им, естественно, неведом. Вечерами принимают «родимую», но чисто для согрева. Но сегодня государственный праздник — седьмое ноября, «День несогласия». Отмечаем с самого утра, говорит профессор Продул — наболело! Революция, по определению, не может быть «согласием». Революция — это когда народ не может выжить по-старому, а начальство не может командовать по-новому: и случается всеобщий справедливый бунт ― общественная катастрофа. Какое же это «согласие»? С кем сегодня прикажете народу соглашаться: с захватившим власть чуждым меньшинством? Ментальные чужаки, как не раз бывало, уже повелевали народами, хазарами, к примеру, ― и кончилось это таким сокрушением Хазарского каганата войсками киевского князя Святослава, что от дураков никаких памятников материальной культуры не осталось. Предатели идеалов Октября ломают историческую память русского народа, оскорбляют три поколения строителей СССР, лишают людей традиций и тем прерывают связь времён, загоняют людей в духовное подполье, в партизаны — и с такою властью соглашаться? Как можно было убить любимый большинством людей праздник жизни — 1 мая — в стране, где страшно не хватает солнца?! Лесные муравьи, красноклопы-солдатики и те из своих щелей толпами вылезают на пеньки ― погреться на весеннем солнышке и сообща порадоваться возрождению деятельной жизни: а вот и мы — перезимовали, живы!..

Приняли «за несогласие»…

Челобитная от моих партизан есть проект обустройства несогласной страны. Профессор Продул сочинил план устройства новой политической системы, герой Копашня — экономической. Я умиляюсь наивности русских патриотов: ну чисто детский сад! Либеральное начальство только-только обустроилось и обжилось само, ещё даже детей своих и любовниц не отоварило по полной, а эти тащат проект нового устройства, в коем главным нынешним обустроителям никак не остаётся места.

Челобитчики замучились топтаться в приёмных, устали бессчётно посылать файлы и бумагу начальству в анналы, и теперь надеются в публичном телережиме вручить президенту России свой проект о кардинальном преобразовании всей страны от Блядуново до Кремля и надеются ― до вероятного задержания или ареста ― успеть дать интервью в независимые СМИ: тогда, может быть, и проектами заинтересуются всерьёз. Посмотрим! Тут профессор Продул вынимает челобитную из гроба. Мамынька родная, кем б ты ни была! Это ж целая телефонная книга — по толщине и шрифту! Профессору надо прояснить! Убеждаю университетский наивняк: высокое начальство за один присест больше трёх страниц не читает, больше страницы не усваивает, больше абзаца не запоминает, больше строчки не способно заучить — не по дремучести от самой природы, а такова специфика мышления начальственных умов. Ерунда, гневится профессор: это всё родные неудобства! Главное: прорваться к телу и вручить публично, тогда проект, как сонмы предыдущих, не сгинет в анналах…

Ну, чему сгинать в анналах ― начальство разберётся!

Слушаю профессора вполуха и думаю: я же, как официальное лицо, обязан доложить ребятам из спецслужб. Ведь эти заслуженные партизаны могут поить меня сладкой водкой и по заготовленной легенде врать, а в соседней землянке напичкан гранатомётов склад, ящики с сертифицированным по ISO динамитом, или для атаки с воздуха, как у бабы Усанихи в Матерках, заготовлены летающие ступы. Да вот, уже мерещится, в углу стоит одна… Или это в темноте берёзовая бочка? А, может, это не я, а они изобрели летающую доску?

Нет, благонамеренный читатель мой, сколько народу прячется в лесах! И в особливом почёте у новой партизанщины всё те же, веками испытанные, лесные землянки с топчанами. В них поочерёдно обитают все: мальчишки и девчонки, рыбаки, охотники, туристы, бомжи, отшельники, протестующие вообще, обиженные в частности, разлюбленные, браконьеры, челобитчики, раскольники, нелегальные иммигранты… Это я ещё террористов опускаю! А сыро в землянке, как в могиле, и водка меня покамест не берёт.

Проектами интересоваться не стал принципиально! Всё одно бесполезная затея: тысячи благонамеренных проектов похоронены верхами — и не в таких хлипеньких гробах! Будто у здравомыслящих партизан вдруг мозги насквозь отсырели: не просекают элементарной вещи, что хотят, по сути, пробубнить уже набившие оскомину слова Гостомысла, кои мямлят в ноги высокому начальству все, кому не лень уже одиннадцать веков подряд: земля наша, мол, велика и обильна, а наряда, то есть власти, в ней нет. Ну скажите, властотерпческий читатель мой, у новых партизан соображенье есть: идти к высшему начальству и заявлять ему в глаза: тебя, начальство, нет! Да ну эти их прожекты! Куда мне интересней личности самих затейников переустройства!

А что, вопрошаю, толкнуло вас опуститься в партизаны?

Начал объясняться председатель Копашня…

Ему в Минсельхозе России предъявили: загубил, мол, в своём хозяйстве, элитную отару племенных овечек из Австралии, за кою плачено из федеральной казны бешенной валютой, похерил государственное дело, подвёл министерское начальство, «а ещё герой соцтруда и заслуженный животновод!» Выгнали с работы — хорошо не посадили! Выгнали, а что делать с непригодной для полеводства землёй, у которой традиционно живёт крестьянство в великорусских деревнях? Если наделить крестьян землёй по эффективным для современного хозяйствования нормам, то три четверти сельского населения надо перевести на работу в промышленность и в сферу услуг, переселить в города, или, напротив, промышленные производства разместить в деревне. Но тогда привычная деревня исчезнет, превратившись в малый город. Согласен, отвечаю Копашне. С землёй пора особо разобраться!

Архаичная русская деревня умирает, продолжает Копашня. Неурожайная, бесплодная земля нужна стране только для выращивания людей. Пусть в тиши отдыхают люди: охотятся, рыбачат, купаются, играют, поспят спокойно пусть на травке или под кустом. К этому всё и так идёт, но стихийно — через сломанные судьбы. Когда меня сняли, то поставили в Блядуново на хозяйство Стерфь из Непроймёнска. Она применила простую рейдерскую технологию: наняла ПМК и, под видом ремонта, окончательно разбила обе старые дороги, ведущие в Блядуново: асфальт до трассы на Скукожильск и грейдер на Гнилоедово, а с двух других сторон угодья Блядуново окружены Жабьим болотом. Потом, естественно, оказалось: денег на отсыпку новых дорог у хозяйства не хватило, а у районной администрации бюджет пуст. Газа в селе не было, а электричество Стерфь позволила отрезать «за неуплату». С тех пор и поныне в деревню можно попасть только на гусеничной тяге или на вертолёте. Коллективное сельское хозяйство в таких условиях вести невозможно. Скот, основу доходов, тут же порезали. Тогда, ссылаясь на разруху, Стерфь объявила хозяйство банкротом и, через суд, распустила. Колхозники остались без работы, поля заросли — и эта нанятая кем-то «троянская кобыла» за сущие гроши выкупила земельные доли на заросших бурьяном полях. Активных мужиков, кто не спился от всех этих либеральных преобразований, она сподобила по старинке сбиваться в артели и шарпать по стране, чтобы прокормиться. Ей наши мужики стали было угрожать расправой — у нас Лисий овраг есть для этих целей, — спалили ей контору и машину, да поздно: угодья оказались в собственности закрытого клуба, и тот организовал на колхозных землях и водах охотничье-рыболовное хозяйство и развёл элитный, как говорится, отдых. Обидно то, что в принципе-то я согласен: бóльшая часть гнилоедовских и блядуновских земель ― не для сельхозработ, а для пейзажа. Пытаться вести полеводство при каждой деревне Нечерноземья ― всё равно что строить домны по выплавке чугуна в каждой китайской деревне. Чудовищная глупость ― сеять два центнера семян колосовых культур на гектар, чтобы собрать шесть или семь. Это страшно убыточное перемалывание людских жизней, техники и окружающей среды…

А вдруг, перебиваю Копашню, начальство резко поумнеет и захочет сохранить деревню? Тогда зачем нам бездумно отметать собственный опыт земледелия и примеряться к Западу? Ещё Белинский, столп «западничества», по поводу Собакевича писал о людях с европейским образованием, «которые пускают по миру своих мужиков на основании рационального хозяйства…» Зато у непросвещённого грубияна-русака Собакевича все мужики в справных избах обретают, они сыты и довольны…

Никто не знает и даже не может угадать, чего и как хочет сделать начальство на селе, разводит руками Копашня. Вот мы и предлагаем свой принцип для принятия решения: где и какая деревня нужна для государства или не нужна — поштучно! Не иностранный дядя из хедж-фонда должен решать судьбу русских крестьян, а родное государство. У нас повелось говорить по отдельности о фермерах, о ЛПХ, о коллективных хозяйствах, а село как целое уходит из объектива в небытие. «Русская деревня» — прекрасный литературный образ, но он никак не связан с современным эффективным сельхозпроизводством. Он даже вреден для производства еды вам на стол. Глаза горожан застилают картины из музеев с идиллией коровок на зелёненьком лугу и с крестьянскими детьми, благодарящих дачников за подаренные бусы. Если государство хочет сделать деревню прибыльной как завод, то должно и сделать инфраструктуру как на заводе. Нужно решительно вернуться к понятию «неперспективная деревня» и решать вопрос с ними кардинально. Бесперспективные с точки зрения производства еды для горожан деревни должны получить статус дачных посёлков и хуторов и обустраиваться впредь за счёт частных лиц: дачников, обществ охотников и рыбаков, туристических агентств, предприятий лесного и рыбного хозяйства, пусть даже на деньги иностранцев…

Да, быть председателем колхоза очень интересно: земля, погода, битва за урожай, новый способ хозяйствования, суд…

Бывшему профессору Продулу вменили разжигание межнациональной розни ― за размещённую на его сайте монографию «Нацизм и фашизм: худо и добро». Выгнали с работы — хорошо не посадили! В своём труде бывший профессор заявил: уже намеренно путают понятия «фашизм» и «нацизм». Он же в книге доходчиво распутал, вот только для публикации выбрал ну самое неподходящее время, потому ни одно издательство книгу в производство не взяло. Послушать издателей, для публикации книг учёных патриотов у нас всегда почему-то время ну самое неподходящее. Хорошо есть интернет…

Нацизм — это тоталитаризм, осуществляемый средним классом, выражаемый в командных методах руководства, государственном контроле над деловой и общественной жизнью, и хотя частная собственность остаётся неприкосновенной, но цены заморожены, зарплаты фиксированы, забастовки запрещены, в стране высокий уровень занятости, дисциплина и порядок, и всё это сопровождается насильственным «улучшением» своего народа и вооружённым человеконенавистничеством в отношении к иным расам и народам. Нацизм — это праворадикальный национализм; это национализм плюс геноцид или какая-либо иная насильственная дискриминация, поэтому, не всякий национализм есть нацизм. Американские нацисты организованно истребляли племена индейцев; германские нацисты третьего рейха уничтожали славян, евреев и цыган; японские императорские нацисты с жёлтой идеологией «Азия для азиатов» убивали всех белых и чёрных без разбора; израильские нацисты согнали палестинских арабов с их исконных земель; чеченцы с ингушами ограбили и изгнали русских и евреев — кого не успели убить; латыши с эстонцами изгоняют тех же, разве что не убивают… Для нацистов высшее понятие — это раса, народ и партия у них выше государства. В этом смысле гитлеровские нацисты есть вульгарные дарвинисты, ориентированы были на языческую мистику и расовую чистоту; они человеконенавистники, казнители слабаков. Для улучшения «здоровья нации», они целенаправленно убили или стерилизовали полмиллиона своих же этнических немцев: калек, эпилептиков, слепых и глухих, безумных и слабоумных, детей алкоголиков, преступников и проституток, сексуальные меньшинства и даже сирот! Нацизм — организованное в масштабах государства преступление на почве национальных и расовых различий. Германский нацизм возник как результат поражения Германии в Первой мировой войне. Правящая элита Германии немедленно принялась готовить реванш. Эту работу начали с подготовки кадров пропагандистов. Способным пропагандистом командование баварского рейхсвера считало Адольфа Гитлера, и ему было поручено важное задание. Так Адольф Гитлер 12 сентября 1919 года впервые очутился на собрании Германской рабочей партии. Ровно через двадцать лет началась Вторая мировая война. За эти двадцать лет Гитлер превратил Германскую рабочую партию в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию и при первом же крутом повороте мировой истории — Великой депрессии — партия националистов устремилась к власти. Националисты, будя тевтонскую ярость, убеждали немецкий народ: причиной поражения Германии в Первой мировой войне был «удар в спину» непатриотичного меньшинства — социал-демократов и «ненемецких элементов» среди населения. Из длинного названия партии действительному содержанию соответствует только слово «национал». Гитлер организовал штурмовые отряды: они обеспечили ему поддержку масс и победу на вполне законных выборах. Идеологическими инструментами воздействия на массы были социал-дарвинизм, антиславянизм и антисемитизм. Для достижения своих целей Гитлер даже пытался преобразовать церковь, организовав «Евангелическую церковь германской нации», призванную явить миру «германского Христа деиудаизированной церкви». Закончилась командирская деятельность Гитлера мартовским приказом 1945 года о применении тактики выжженной земли по отношению к германским территориям, оставляемым противнику. Этот приказ не был исполнен: опомнились немцы и пожалели свою землю.

Фашизм — тот же тоталитаризм, радикальная форма «революции справа», осуществляемой средним классом, но бережёт свой народ и без человеконенавистничества к иным народам. В фашистской Италии евреев, к примеру, не преследовали: те добровольцами вступали в армию и шли воевать против русских и американцев. Фашизм — это во многом поучительная идеология существования успешной нации, коя сегодня сопротивляется глобализации — закамуфлированному всечеловеческому рабству. По сути, фашизм может считаться одним из политэкономических учений, предлагающим свой вариант организации общества, обеспечивающий справедливое, с точки зрения фашистов, распределение материальных благ и успешное функционирование экономики страны. Вот что говорил по этому поводу Муссолини: «Фашистская революция будет не экономической, а политической. Её задачей не является разрушение буржуазного экономического порядка, а лишь модернизация его посредством синдикалистского импульса, который ликвидирует социальные противоречия и превратит итальянцев в социально единую нацию производителей». Профсоюзы по-французски называются синдикатами, а «синдикалистский импульс», о котором говорил Муссолини, есть не что иное, как устранение классовой борьбы на производстве и создание такой экономической системы, где работники во всех звеньях производства были бы заинтересованы в его процветании. Фашизм, как ответ на кризис общества, появляется, когда ультранационализм сливается с мифом возрождения. Всем побитым в войнах народам хочется возродиться. Фашизм ставит государство, как идею, выше народа и партии — и это выходит по Гегелю. Фашизм призван изменить и человека, освободить его от нанесённого кем-либо вреда и от всего, что мешает нации жить. Если Гитлер стоял на языческой нацистской доктрине прирождённой неравноценности людей и наций, то у фашизма итальянского типа и у коммунистов такой доктрины не было никогда. Фашизм и коммунизм сели на общую мель. Но ожидается прилив… В фашизме нет острой межнациональной распри, своих слабаков фашисты не трогают: все сыты и живут, помалкивая, на родной земле, чью пядь никому не отдадут. Анекдот 1930-х годов: за обедом маленький сын Муссолини спрашивает у отца: «Папа, а что такое фашизм?» ― «Молчи и ешь!» Зародившийся в Италии фашизм поначалу всем миром признавался прогрессивным течением. В популярной американской песенке 1930-х годов воодушевлённо горланили: «Ты друг, ты великий Гудини. Ты друг, ты как Муссолини!» Муссолини сначала был другом американцев! Они, попав в депрессию, считали его способным творить чудеса, как Гарри Гудини, великий иллюзионист. Американцы ошиблись в обоих. С Муссолини всё ясно, а «Великий Гудини» всю жизнь прикидывался своим парнем, коренным американцем, а по метрике он венгерский маленький еврей Эрих Вайс, школу бросил в одиннадцать лет, и папа его — раввин…

Выпили за раннего Муссолини… Тем паче, что он, в отличие от непроймёнского наивного губернатора, сломавшего зубы на Жабьем болоте, смог-таки осушить в окрестностях Рима все последние малярийные болота, донимавшие смертельной лихорадкой гениев эпохи Возрождения, уж не говоря про древних римлян.

А в фашистской Германии, по-новой заводится профессор Продул, при национал-социализме, впервые возникла гибридная форма капиталистического социализма. А то про нацизм Гитлера нам настойчиво напоминают, а его социализм напрочь «забывают». Ликвидирована безработица, каждая молодая семья получала беспроцентный кредит, а его погашение списывалось при рождении первого и каждого следующего ребёнка. Построены автобаны, получили массовое развитие физкультура и спорт, образование, введена система социального страхования… Гитлер — автор социальной рыночной экономики в капиталистическом мире. Идеологии большевизма и фашизма взаимно обогатили друг друга: фашисты взяли на вооружение большевистскую социализацию и революционный стиль действий, а большевики — уже «сталинская гвардия» — благодаря успехам фашистов, поняли, наконец, важность национальной культуры и перестали сосредотачиваться на задачах «ленинского» интернационала в ущерб довоенному СССР.

Итальянские фашисты презирали германских нацистов за опошление возрожденческих идей фашизма, за опускание последних до примитивного нацизма. Несмотря на вынужденное сближение, фашисты и нацисты взаимно ненавидели и физически истребляли друг друга, а в Австрии, Венгрии и Румынии их противостояние сопровождалось массовым террором, временами даже приобретающим характер гражданской войны. Россия страшно далека от нацизма и фашизма описанного толка…

— Верно! — встреваю, как могу. — Русско-советская метафизика не совместима с традиционным фашизмом и нацизмом. Как вам забавы Муссолини, кой вливал касторку в мыслящих не по-фашистки, и потешался над тем, как они гадили в штаны…

Русскому, перебивает меня профессор Продул, и в голову не придёт копаться в родословной, доискиваясь славянского происхождения, как это выискивали арийцы в третьем рейхе. Русский национализм не имеет племенных корней. Русскими не рождаются, а становятся, приобщаясь к русскому языку, к русской незамкнутой культуре и традиции, к русской истории, наконец. Если на огромных пространствах страны ты разделяешь судьбу русских людей, способных жить среди других народов, не теряя при этом своей русскости и государственности, то ты русский, даже если сам чёрный, жёлтый или упал на Россию с планеты Заклемония. Если русский национализм строить по обычным меркам национализма других народов, то есть по системе ценностей, основанной на кровно-племенной связи, то ему просто не окажется места в российской политической культуре, на которой построено наше государство. Для российских царей и цариц по-русски говорить без сильного акцента — это уже был подвиг, а если ещё и записку о трюфелях повару на кухню на кириллице отпишет — ну в доску наш отец и мать на одной иконе! Тыкать в русских пальцем и кричать: «Нацисты!» может лишь коварный враг или совсем уж больной на головку или легко внушаемый человек. Но сегодня перед русской нацией стоит сходная с фашизмом, подогреваемая глобализацией, задача: перестать вешать на собственную шею неисчислимые проблемы других стран и народов, и оставить, наконец, без внимания бесконечные претензии тех внутренних инородцев, кто не желает разделять с русскими общей судьбы. Это не дело: у самих леса и торфяники горят, а наши самолёты посылаются тушить чужеземные пожары. Мы, коренные россияне, — русские, украинцы, белорусы, мордва, чуваши, татары и башкиры — не можем во многонациональном государстве быть или стать закрытыми нациями, закрытость не наш путь. Но пора начальству надеть государственную крепкую узду на всемирную отзывчивость русской души, сломать традиции в пользу коренных народов и возродиться, иначе множащиеся потребители этой отзывчивости исторически очень быстро сживут нас со свету, забыв сказать спасибо. Если это кому-то хочется называть русским фашизмом, то считайте: я, уволенный либералами профессор Продул, славлю и поддерживаю русский фашизм!

Да, быть русским патриотом очень интересно: возрождение национального самосознания, флаг «народа-мессии», русский стиль, обвинение в разжиганье, суд…

Увы, забирает совсем уже скорбный тон профессор Продул, в русском миролюбивом характере, спрятана мина замедленного, но верного действия на самоуничтожение. Вещий Олег заложил единое Русское государство от Киева до Ладоги — было, где древнерусской душе разметаться! Уже в X веке складывается трудно понимаемый иностранцами, глубоко противоречивый характер русского народа: он то безропотно, безмолвно подчиняется существующему или вновь навязанному порядку вещей, то вдруг резким и мощным движением опрокидывает весь этот порядок. Из больших народов мира, русские — самый революционный народ: октябрь 1917 года это показал. Русского не доводи! Русское слово, русский язык, сохранение народа — всё это идеи Ломоносова. Георгий Победоносец побеждает не копьём, а словом. «Всё те же мы: нам целый мир — чужбина, Отечество нам — Царское село». Русские всегда безоговорочно «За!» воображаемую идеальную Россию…

Профессор, чую, уже хорош: несёт банальности от имени таких имён! Смолчи я сейчас — и перескочит на поиски неуловимой общенациональной идеи. Тогда иду на перехват:

— Сегодня главная национальная задача русских — обрести бодрость духа! Бодритесь, товарищи: начальство вам поможет!

Приняли «за бодрость духа»…

Чисто из вежливости открываю телефонную книгу челобитчиков на торчащей из неё закладке. Но внимание привлек не текст, а сама закладка. Это записка в половину листика формата А4, ровными буквами писаная от руки: «Туся, жёнушка моя! Если погибну в неравном кулачном бою или посадят на цепь, знай: моя совесть перед тобою и детьми чиста. Позаботься о моей маме: ей, при её хворях, на одну пенсию не прожить. Целую в лобик! Твой Заяц».

Профессор, оказалось, готовый к самопожертвованию Заяц!

Сей миг над самой головою раздаётся лай собачий. Ага! Махра отсырела и оцепление обнаружило сидельцев! Партизаны, тоже мне…

— Я премьер-майор Бодряшкин! — кричу с охрипшей силы в потолок. — Старшего ко мне!

— Онфим, вы в землянке?

Встревоженный знакомый голос!.. Да это же за мной явилась Нюра! Сердце родимым защемило… С Нюрой я б пошёл в разведку! Потом и собачий тембр узнал: мой Сотер, верный пёс! К хорошей хозяйке попал ― не рассобачился, службу знает. Простой дворовый пёс, а взял мой след не хуже кадровой патрульно-розыскной собаки, коя, кто до сих пор не знает, по инструкции должна уметь обнаружить запаховый след давностью до тридцати минут и до пяти километров пробежать по нему бесшумно. Нашёл, значит, меня по запаху от ботиков хозяйки. У любого пса чувствительность к запахам в тысячу раз выше, чем у хозяйки — научный факт. Не зря Патрон собак против кошек уважает: кошара свою хозяйку не повела бы в сырость, в ночь, бродяжливых гостей искать. А лежи я сейчас в лесной яме один со сломанной опять ногой? Эх, не забыть завтра поутру вынести Сотеру косточку со сладким мозгом…

Подсобили мне челобитчики по лесенке вылезти наружу. Сами тоже выбрались, дабы размяться на сон грядущий. Моросня закончилась, похолодало. Нюра, умничка, не расспрашивает глупости, что да как, только холодно поздоровалась с сидельцами, осветив предварительно их лица, и сразу взялась хлопотать вокруг меня: в свете фонарей разворачивает целую аптечку, меня кулём усаживает на кривой пенёк, переобувает — в простой носок, в шерстяной носок, а потом в сухие резиновые сапоги. Истинное моё блаженство рядом с Нюрой начинается с тепла и сухости ног… Затем обрабатывает мои руки-крюки. На них самому даже смотреть противно: кисти синюшные, в царапинах все, в грязи… Ремонт деликатного носа Нюра откладывает до возращения домой. Сидельцы нас немного провожают, до просвета меж деревьями: там узкоколейка, «пионерка» на просеке, и уже слышен с дороги отдалённый гул и сигналы работающих машин…

Опять мне с дамой выпала удача: капельку понравился, наверное, вот и спасла, и ведёт к себе в тёплую постель! Не доложила в пункт управления воякам: мол, ваш человек ушёл полураздетым и пропал, а сама собою тотчас отправилась искать назначенного мужа. Такую бы мне жену!..

Рассказывает на ходу… Ту землянку когда-то вырыли сектанты: укрылись в ней с детьми, ожидая конца света. Спали на нарах, а предводитель — местный депутат, объявивший себя схимонахом, — почивал в осиновом струганном гробу. Их, устав от переговоров, милиция гуманно вытравила усыпляющим газом. Всё обошлось, но землянку позабыли обрушить и засыпать.

Рассказала и про Сотера. Прошлой осенью как-то вечером возвращалась в Потёмки из района, на своей легковухе-развалюхе, остановилась у лесополосы, в безлюдном месте, посмотреть на оранжевый закат над лесом, отдохнуть, подумать и, может быть, всплакнуть. Из придорожной лесополосы вдруг вышла большая собака, степенно к ней подошла, остановилась в двух шагах, села: хвостом не метёт, глядит прямо в глаза с тоской и укоризной. Я, говорит Нюра, сразу поняла: кто-то её здесь бросил — и ждёт своего хозяина из последних сил. Пёс был явно голоден: я дала ему хлеба, он деликатно его съел, ещё дала — тоже съел, а хвостом так ни разу не вильнул. Я открыла в машине заднюю дверцу: садись! Пёс качнулся было, видно, по привычке, но остановился. Ко мне! Ко мне! Нет: сидит, смотрит на меня — в глазах смертельная тоска. Да, садись, говорю, в машину: ты тоже никому не нужен, станем вместе жить. Хвост опустил и понуро ушёл в лесополосу. Я уехала. Часа через полтора, когда совсем стемнело, вернулась — с вкусными кусочками, с молоком и фонарём: пёс вышел из лесополосы, ещё поел, хвостом не мёл, но разрешил себя погладить. До полуночи разговаривала с ним за жизнь, целовала, гладила, расчёсывала шерсть от колтунов: пропадёшь один, и я, считай, одна, пойдём ко мне жить! Наконец, заскулил, вильнул хвостом, лапу дал — таки уговорила…

Нет, русская женщина просто чудо! Спросите, сердечный читатель мой, ну кто, чтó я Нюре?! Вдвое старше, на всём теле живого места нет, а завидного дохода или лаврового венка на квадратной голове как не бывало, так и не будет никогда…

Отвлечёмся… В русском обществе налицо раскол между женщиной и мужчиной. Их крайние мнения друг о друге просто ужасны! Я, как автор-мужчина, приведу одно мнение о русской женщине. Выпало мне париться в бане с большой компанией молодых мужчин. Чего только о наших женщинах от них ни услышал — и всего-то после трёх ящиков пива с чехонью и лещом! Перескажу, как сам помню…

Русские женщины курят, пьют и матерятся. Они агрессивны, поголовно чем-нибудь больны и все без исключения проблемны. Недалёкие сами по себе, они страшно далеки и от семьи, как декабристы от народа: рожать не желают, воспитывать не хотят, изуродовались в модах и в абортах — «быстрых и недорогих», готовить еду и экономить деньги не умеют, зато чудовищно ленивы… Русская женщина давно уже не хранительница очага. Большинство составляют б-ди, проститутки, биксы, гендеристки, суфражистки, содержанки, всякие ненормальные и больные. Одни тряпки и деньги на уме, позорно падки на всё зарубежное и любую халяву. Что традиционно женского сегодня русская девушка может предложить своему жениху? Секс, далеко не безопасный, и собственный эгоизм под видом «женских прав» — всё! Но при этом изгаляется на всех углах: я самая лучшая, я замуж хочу, да не за кого идти — не осталось «настоящих мужчин»! А сама ты ― «настоящая женщина»? Русские женщины деградировали морально и эмоционально, физически вырождаются на глазах. Спортом и даже физкультурой не занимаются, к физическому труду не охочи, своими руками что-либо сделать вот-вот разучатся совсем. Где любовь, где дружба, а где секс — они уже не способны разобрать. Главное для них: внешние аксессуары и бытующее мнение, то есть популярность, навязанная западными СМИ. Что, к примеру, ищут русские женщины среди турок и арабов на морском песочке Средиземноморья? Может, вчерашние пастухи, а ныне прислуга и непоймикто, влюбляются в русских дам поголовно, как Ромео, и за свой счёт приглашают косяки русских Джульетт в роскошные рестораны и в круизы на яхтах, и осыпают дорогими подарками? Отнюдь: их осыпают однотипными, заученными по бумажке, комплиментами и признаниями в вечной любви с первого взгляда, и при этом тянут деньги, разводят на «посидеть» в кабаке, откровенно попрошайничают насчёт подарить что-нибудь «на память». Уде десятилетия русских женщин имеют во все дырки самые неуспешные восточные мужчины, те, кто не способен заработать калым на покупку себе невесты, кто не имеет уважаемого положения в местном обществе, а значит, не опасается своему статусу повредить гулянкой с иноземной б-дью. Ну бывает: за две-три недели ежедневного пользования восточный крохобор подарит русской бабе на память стекляшку или дешёвое кольцо. Та довольна, хотя за такой подарок в России она русского мужчину гнобила бы «за жадность». Если натура сучья, тут попрёками дело не исправишь. Всё от безнаказанности. Русских баб нельзя «пущать»! Во все времена мужчины знали: женщины существа неразумные, опрометчивые, несамостоятельные, жадные, коварные и жестокие. Полное равноправие уничтожает европейскую и русскую семью. Женщина при равноправии перестаёт быть носителем национального духа и культуры. Ей становится всё равно, кто и куда её ведёт. Кто её имеет, той она и нации, куда её увозят, там и родина. Это сидит в самой их зависимой от мужчин природе. Над русскими женщинами сильно довлеет стадный инстинкт. СМИ способствуют, подогревают всё животное, стадное в человеке — такой уж у них социальный заказ. На женщин СМИ действуют сильнее. Скоро и в самой глухой деревне женщин убедят в превосходстве турок и арабов над русскими мужиками: у турок красивые чёрные глаза, необыкновенные ухаживания, здоровенные члены, несчётное число раз… — и, естественно, им захочется познать восточного мужчину в деле, вместо «наших козлов». Попробовать не возражают уже буквально все: замужние, незамужние, девственницы, пожилые, несовершеннолетние — все. О курортных «трофеях» дамы рассказывают публично и взахлёб. При этом, дабы не уронить себя в глазах слушателей или читателей, как правило, приукрашают, а то и просто сочиняют свои заморские приключения от начала до конца — но содержание рассказанного сюжета, разумеется, обязательно ставят в укор русскому мужчине. Сегодня посмотреть любую телепередачу с участием дискутирующих русских женщин, значит побывать в дурдоме! Всем послевоенным воспитанием и нынешним либеральным зомбированием русской женщине вбили в голову дурную мысль, что она имеет право на уважение в обществе по одному только половому признаку, а не по своим личностным качествам и поведению. В этих странах уже сформировалось стереотипное отношение к любой русской отдыхающей, как к обеспеченной б-ди, кою можно поиметь во многих смыслах. Всех загорающих на Востоке россиянок местные кавалеры именуют одним именем Наташа — настолько они похожи друг на друга своей ролью. Наташа — устойчивое нарицательное имя русской б-ди за рубежом. Будто иных русских женщин на морских курортах не видели отродясь. В самой России десятилетиями русских женщин постоянно имеют кавказские джигиты из числа хозяев рынков, рядовых торгашей, безработных, всякого жулья, бандитов и «студентов». И опять, эти джигиты — на своей родине самые неуспешные мужчины. Там они оказались не способными построить себе крышу над головой и добыть пропитание, вот и эмигрировали к нам — самые неуживчивые, самые необразованные, самые жадные, наглые и злые. Теперь к ним добавились рабочие со строек, водители маршруток, дворники и прочий мусор из числа среднеазиатской иммиграции, включая нелегалов. Национальный позор: и на Востоке, и в России, и в Европе, русских женщин имеют исключительно отбросы. Хоть бы одну из тысяч поимел какой-нибудь известный дирижёр Венской оперы. Куда там! Не тянет русская женщина на интерес венского дирижёра: она, по западноевропейским меркам, второй сорт. А кто принимает в себя только мусор, тот, по определению, помойка. Русская женщина в самом репродуктивном возрасте, лёгшая по своему желанию под второсортного восточного мужчину, неизбежно перестаёт быть русской по содержанию своей личности. Поэтому умирает русская семья, вырождается русская нация. Вот готовая тема для исследований. Космополитическая власть растлевает наших женщин, кипятились распаренные в бане мужчины, не станем больше голосовать за либералов!..

Зато товарищу Бодряшкину везёт: Понарошку мою Нюру в курортные вояжи не отпускал, дабы подругу не испортить. А назначенного чёрного мужа Нюра с первого взгляда невзлюбила, но, скрепя сердце, ради светлого будущего своего, только терпела, исполняя договор. Да и Тамбукаке всё же принц, а теперь ещё и кандидат в президенты или в цари — уж не Наташин очередной посудомой, шофёр, аниматор, официант, массажист или носильщик из отеля…

Едва перешагнув порог терема-избы, я очутился у хозяйки в полной власти. Как хорошо, наверное, продрогшему с улицы ребёнку оказаться в мамкиных руках! Что-то тихонько напевая себе под нос и почти счастливо улыбаясь, Нюра завела меня в ванную, живенько раздела донага, и принялась, не церемонясь, подтирать и обмывать под тёплым душем… Я размяк и окончательно отух в сильных и ловких руках её. Будто и не сидел полчаса назад в землянке у новых партизан…

Нет, я партизан оцеплению не выдам! Пусть профессор Заяц свою челобитную царю подаст, пусть, коль его совесть чиста перед супругой Тусей.

После омовения телес Нюра прохладно-ощутительным снадобьем собственного изготовления мажет раны на моих ногах, руках, затем бинтует ладони: получаются смешные культяпки, как чужие — даже пальца не согнёшь. Я радуюсь про себя: не зря, значит, канун поездки ногти стриг: будет мне чудное свиданьице с женой! Нюра, смеясь уже в полный голос, намазывает чем-то влажным и холодным мой распухший нос, бинтует его по горизонтали меж глазами и разинутым для дыханья ртом и, наконец, обряжает моё тело в шерстяные гольфики в полоску, в свою байковую ночнушку в меленький цветочек, в уши закладывает вату и тогда из своих прекрасных рук этакую куклу поит грибным зельем, настоянном на картофельном спирту… И внутри у меня разливается тепло… Потом ведёт меня тихонечко в опочивальню и укладывает в шикарную постель, на свежие простыни красного шёлка. Сама раздевается, ложится рядом, обнимает, жмётся, трётся, гладит…

Тут, скромный читатель мой, в мемуаре сделаю интригующий пробел. Я не ханжа, но частности своей интимной жизни опускаю… Одно отмечу, как исследователь жизненной фактуры: в перинах ли, от ласк и объятий темпераментной и неутомимой Нюры, или от настойки мухомора, но мне становится в постели душно. Смутно помню, как совсем не утомлённая ещё хозяйка, разочарованно вздохнув, выходит из опочивальни и вскоре приносит откуда-то и собирает железную старую кровать с продавленной панцирной сеткой, двигает её под самые во двор окна, застилает и открывает настежь форточку, дабы я продышался и уснул. Конечно, под сетку заложить бы широкую доску не помешало… Укладывает меня, однако, без доски — и я будто проваливаюсь…

…в темноту. Да, тьма кромешная и грязь кругом… Тш-ш-ш! Я изобрёл летающую доску! Она как для глажки рубашек и носков, только летает без всякого мотора на одних подаваемых телом лётчика командах. Простейшее в управлении и очень дешёвое средство передвижения по воздуху для одного. Посади на неё бойца — и с очередной Антантою воюй! Сейчас укутаю доску в шерстяное одеяло, дабы в сырых тучах не продрогнуть, лягу на неё животом и обниму ногами, привяжусь в поясе пеньковою верёвкой, коя не горит, а только тлеет, усилием воли прикажу доске — и полечу, для навигации свесивши голову вниз. А в небе, для лучшего маневра, нужно будет лишь вертеть и ёрзать задом, слегка тужиться на подъёмах и ровно дышать по ходу — и больше ничего. Сей миг, я знаю, прикрытая одеялом и матрацем, доска лежит под панцирной сеткой поперёк железной моей кровати: упрятал с пользой, дабы не проваливаться и позвоночник не скривить. Я нахожусь в тёмной комнате общаги — той ещё, конечно, институтской, сижу на студенческой своей кровати. Чу, возникли из черноты дверей и меня зачем-то намереваются схватить неприятные расплывчатые люди в казённой форме охранников какого-то недопонимания или даже зла. Они не ведают, что летающую доску я ощущаю своим задом, и на моё счастье, ретивые служаки умом не догоняют, что, коль я сижу на старой развалюхе, не проваливаясь задницей до пола, значит, под железной сеткой может лежать та самая искомая доска! Вот подошли с двух сторон, хватают меня под руки, тащат вон из комнаты общаги. Толкают, тащат, бьют… А впереди уже какая-то демонстрация в нощи: чернющая толпа прёт за своим возбуждённым делом! Тут я от людей в форме, они не ожидали, резко вырываюсь — и нырк в ревущую толпу. Она скоро меня выносит на остановку трамвая и оставляет, исчезая сама где-то позади в кромешной тьме и тревожном гуле. На остановке сразу узнаю своих: это пацаны из Сломиголовского детдома до конца своих остервенелых душ бьются в рукопашке с отрядом таких же взрослых товарищей в форменных шинелях, фуражках и вооружённых сверх всякой разумной на гражданке меры. Пацаны в разносе: бросают камни, палки, что попало, бьют витрины и припаркованные в темноте, под деревьями, машины, лягают схвативших их дядей в форме, отбиваются, кричат исступлённо и без слёз. Сейчас я не с ними: мне, изобретателю летающей доски, незачем бить дорогие стекла на трамвайной остановке! Я не с ними, но почему люди в форме увидели и опять гонятся за мною и хотят схватить? Я никого не убил, не украл и даже в жизни не разбил стекла мячом футбольным. Я не заслужил государственной погони! Скорей, скорей назад, в свою общагу! Только бы успеть! Мне нужна секунда: забегу, выдерну доску из-под железной сетки, накину одеяло и улечу в окно! Буду лететь ночами, дабы никому не помешать и никого не встретить. Полечу на юг, к солнышку, к теплу — куда ещё русскому бежать, если дом потерян? Нет, не успею добежать! Как обидно! Это я плачу?! Да, я! Но где же все?! Куда всё сразу делось: нормальная страна, друзья, знакомые и просто люди с человеческим лицом?! И где белый свет — хотя бы один лучик?! Вокруг одна безликая толпа, крики, грязь, темнота и необъяснимая, пугающая злоба. И эта ― чья-то злая власть ― меня схватила?! Или я сам чёрт, на доске летающий в нощи?! Нет, я не чёрт, я самый лучший! Я изобрёл летающую доску! Я всю младую жизнь свою мечтал что-нибудь материальное изобрести для общей пользы, прославить тем страну и обессмертить собственное имя! И только-только изобрёл, только изготовил, ещё даже кому след не доложил, а уже хотят отнять, забрать чертежи, технологические карты — всё! Я уже не сопротивляюсь, я готов отдать, да они уже и сами взяли. Но — кто-нибудь! — зачем убивать меня?! Я не предатель! Я патриот от самого рожденья! Не передам чертежи врагам! Я вам Мальчиш-Кибальчиш — не выдам военную тайну, не произнесу ни слова, пусть пытают! Я не люблю чужих, а врагов — тех ненавижу! Но почему эти люди в форме обо мне не знают ничего?! Они хотят убить меня из одного лишь опасенья, что я могу выдать секреты летающей доски. Но так не преследовали даже людей, создавших ядерную бомбу. Что вы, форменные суки, лаете на меня?! Испугать меня?! Грозить?! Ну пошли умирать, пошли! Я вам покажу, как Бодряшкин может умирать! Стоило жить, работать, служить вам, думать для вас, рисковать собой!.. Вот и конец! Не лайте, суки! Дайте спокойно, по-русски, умереть! Как своих мыслей жалко! Бедный я!.. И вдруг я уже чувствую себя убитым: остановилось сердце, нет дыханья… Вокруг меня черным-черно и собирается огромная толпа, проступают из мрака лица, смотрят с болью, даже сострадают, может быть. Да только поздно — я возношусь куда-то вверх ногами по спирали… И опять подступают эти форменные суки: как бы издали остервенело лают и кидаются, грозя сорваться на меня с бренчливой своей цепи! Чего на мёртвого-то лаять и кидаться? Ну не псы?!..

— Ты бредишь, друг мой… Вставай: скоро прилетят… Завтрак на столе…

Фух… Весь в поту, сажусь на край железной койки. Сотер мой, как с ума сошёл, во дворе заходится в лае на чужие запахи и звуки. Нюра выходит посмотреть во двор — что там?

Ну и ночка! Я не дример, но в пограничных состояниях случаюсь. Отвратительные спрайты! Надо собраться, а то с последнего задания едва дурачком ни вернулся. Сижу, качаюсь на продавленной ещё брежневскими пионерами, наверное, панцирной сетке: на ней даже ровно и не усидишь. Вот что значит бодрствовать и спать без моей доски! Бока и шею отлежал, не повернуться. Пойду, разомнусь. Во дворе ещё не рассвело и густой туман. Нюра зовёт Сотера: наверное, кормит…

 

Глава 10. Град Скукожильск, или типичное наше захолустье

 

Туман рассеялся. Солнце низкое кладёт от моей Наны причудливую тень, бегущую поверх неровностей дороги. Кажется, студенистая луна дрожит неподалёку от зенита или низкое солнце отражает разбитое переднее стекло…

Давно я хотел посетить сей старинный город, дабы сравнить: как народ в малых городах обретал раньше и как живёт сейчас, и откопать, наконец, те новые ростки, о коих с великой помпой донося, того и гляди треснет телевизор. Ну правда, живучий читатель мой: не во всём же в дырах стало хуже, чем при коммунистах! Мой интерес к глубинке поджёг знакомый журналист Пломбир Тютюшкин ― великий знаток типичных гиблых мест. Не раз писал он в «Непроймёнской голой правде» и даже выпустил альбом для интуристов, и мне подарил с дарственной надписью: «Онфиму Бодряшкину, со слабой надеждой: если станешь, вдруг, большим начальником ― оживи, народа ради, старинный русский град Скукожильск».

Скукожильск старше Москвы, а сегодня ― районный городок, не ставший комсомольской стройкой или гигантом индустрии. Давно здесь тихо и патриархально ― идеальное, кстати, место для хорошего скандала! Для русской провинции в Центральной России город типичен и даже, как утверждает Тютюха, может считаться символом упадка Непроймёнской стороны. Как голосуют скукожильчане, так голосует страна ― это проверено и при Первом социализме, и при Втором капитализме. После буржуазной контрреволюции Скукожильск голосует всегда на 0,3% левее среднего по России. Я бы даже предложил начальству отменить выборы по всей стране, голосование по партийным спискам оставить только в Скукожильске, а сэкономленные деньги бросить на реформу ЖКХ. Отмечу, как оценщик жизненной фактуры: а вот если всех скукожильчан переселить в Москву, а москвичей ― политкорректно, по жребию ― отобрать и этапировать в Скукожильск, то город перестанет быть как типичным для страны, так и непроймёнским символом, и на непрезентативных москвичах уже никак не сэкономишь в пользу сирот из ЖКХ.

С холма весь город смотрится как на земной ладони. Раньше город был, конечно, русским. Но сегодня исконно русские национальные цвета ― пурпурный, золотой и чёрный ― во внешнем облике Скукожильска присутствуют более чем скромно. Вижу пятна домов голубого, синего, кирпичного, жёлто-зелёного окраса, один дом ярко оранжевый, как апельсин, но подавляющий фон в картинке города ― серо-силикатный, коричневый и грязный. Башен нет, один только на городской площади дом культуры «Картонажник» бежевого колера с вишнёвого цвета железной крышей, колоннадой и размером почти с Большой театр. У хрущоб железные крыши в ржавых пятнах и стены из силикатного кирпича, успевшего прокиснуть от дождей, так и не познав счастья сухости под штукатуркой. Частный сектор расцветкой тоже не радует мой глаз. Вид города до крайности унылый. Осень! А впереди ещё ― лежать шесть месяцев под грязным снегом. Надеюсь из последних сил, что раньше здесь солнышка сияло больше, землю хорошенько прогревало и народ бодрило лучше. Без такой надежды, глядя на сегодняшний разор, трудно верить, что ещё при князьях Скукожильск гремел на всю Русь, хотя пережил нашествия, две «моровые язвы» и сотню неурожайных лет, и при царях ещё погромыхивал, и даже при коммунистах подвели железную дорогу, устроили больницу в графской усадьбе и большую бумажно-картонажную фабрику в монастыре, возвели на окраинах льнозавод, рыбозавод и женскую тюрьму, а в центре, на городской площади, построили гордость скукожильчан ― ДК «Картонажник» с городским драмтеатром, а у вокзала ― элеватор, и ещё три школы, медучилище, пожарную часть, стадион с бассейном и целых две бани, одна из коих временами работает и теперь… Била жизнь ключом! Гудок фабричной трубы будил по утрам весь город на работу, а вечерами провожал в личную жизнь и на приусадебные участки. Хотя в одной ― «нижней» ― части города и по сей день нет газа и водопровода, живут без горячей воды. Здесь люди ждут зимы, как манны. Когда на реке встанет лёд, рубят квадратные майны, огораживают жердями, и женщины стирают в ледяной воде, развешивают на жердях бельё. Его замачивают, трут руками или о доску, полощут в проруби ― всё как при царях и коммунистах, только моющие средства гораздо ядовитей стали: мотыль, стрекозы, раки, рыба, глупая залётная птица и собственные гуси ― вся водная живность теперь дохнет под приторно-сладковатый запах.

Исторический центр города в пределах камер-коллежских валов городской черты до сих пор, увы, не имеет статуса памятника археологии и вообще. Такой же статус неплохо бы придать ещё четырём зонам за пределами былых валов: древнему подгородному поселению в пойме реки, мещанской слободе, монастырю и боярской усадьбе с историческим некрополем и подземной тюрьмой, в коей при Иване-нашем-Грозном располагался опричный двор.

Вектор государственной внутренней политики к жёсткой централизации отчётливо здесь виден. Слияние областей и национальных округов, создание Краёв, слияние сельсоветов, а теперь и поселений ― всё это зримые приметы последовательной централизации власти. И вызвана она отнюдь не только высокими соображениями о «вертикали власти» и «геополитической целесообразности», а и самым явным и бесспорным обезлюдением и запустелостью сельских весей. В Скукожильском районе бесследно исчезли не только целые колхозы, но и сельсоветы тож.

Заехал в центр. Здесь бумажно-картонажная фабрика, бывший монастырь, а ныне ― городской аул. Каменная крепостная стена с бойницами, башни ― строили на века. Надо заглянуть. Опустил стекло. Аульские подростки играют в футбол посреди дороги, будто не должны учиться в школе. Увидели мою машину, подбежали, облепили со всех сторон, галдят:

― Дэньги давай! Наша улица! Пакатай! Зачем едэшь галански дом?! Купи дэвочку у нас! Кофэ давай! Дэньги давай!

Здесь тоже «справедливый пропуск»? Ну это уже слишком! А ну брысь с проезжей части! Или нет: помоете машину ― дам на лимонад с печеньем! Охотно согласились… Тогда, помятуя сержанта с поста ГАИ, «не бочком» выпрыгиваю из Наны. Пусть моют: подростков нужно приучать к труду! Заглянул в монастырские ворота. Там археологические раскопки зияют ямами в земле и шашлыки с тушёными овощами витают в атмосфере. Дело к обеду ― вспомнилось о подаренной моркови…

Иду по улице, жую себе нантскую морковку. Тротуарный асфальт не перекрывали со времён крушения Советов. Трещины уже давно слились и асфальт превратился в крошку.

Отмечу, как систематик жизненной фактуры: домá по центральной торгово-административной улице стоят в тесноте, будто толкаются, и не в линию, а гармошкой, то сужая, то расширяя тротуар. Улица почти без заборов, пестрит от вывесок. Их прилепнина столь густа и разностильна, что фасады самих 2‒3-этажных кирпичных зданий едва-едва просматриваются и то лишь узкими полосками, рёбрами и углами. Ветер, дождь и снег исполоскали вывески торговли: на них истёртые надписи, вылинявшая краска, отколотые углы, лохмотья ткани… Пьянь, хулиганы, конкуренты отметились тоже. Иную вывеску и не прочтёшь ― зачем тогда висит? Как для праздного покупателя загадка? Как такою покупателя бодрить? Вывески со смыслом застывших чуждых масок на домах, в коих едва теплится выпадающая из системы жизнь.

Много салонов. Над входом в один из них повеяло тенденцией: «Незнанка Перебейнос, прораститель волос на облысевших головах, с 1682 года!!!» Здесь же, в витрине, выставлены образцы: красочные рисунки в технике флэш-анимации ― сюрреалистические головы артистов. На одном лысом черепе радужно-разноцветные волосы засеяны в макушку квадратно-гнездовым способом, как при Хрущёве сеяли многие сельхозкультуры, на другом ― волосы посеяны кулисами, на третьем ― лесополосами вдоль кривенько протёртых дорог… По соседству ― международный салон красоты «Вспугнутая нимфа». А изображены почему-то сразу две нимфы: одна похожа на старорежимную гимназистку, она явно непуганая ― видно, только что зашла в салон; другая похожа на девицу Клуневу и, судя по уже наведённой мастерами красоте, вспугнутая сильно. Рядом ― из американского вестерна Saloon с пятью звёздочками и парковкой для железных коней. Но сие заведение совсем не для восприятия моей квадратной головой: пьют, что ли, только пятизвёздочный вискарь, не вылезая из-за руля?

Дальше с торговой четырёхэтажки на меня попёр китайский креатив: «Добро пожаровать вас!», «Шуба магазин норка бобёр и кусочки», «Вася из Шанхай-таун работает здесь», «Массаж слепого», «Вся мирная пижама», «Здесь ваша семья! Ваш друг Алёша очень рад вашему приходу», «Междупланетная связь», «Оскорбить уложить», «Фирма брюк «Две ноги»», «Половое здровоохранение»… На этажи не стал подниматься, ибо на дверце лифта прочёл: «Нельзя поехать на лифт против нормальной стороны», «Обращайте внимание на то что не закатайте шубу, митиюбку в машину на лифт», «Человек пьяный босой ношенный тапочки не поедете на лифт»…

Дальше по улице над входом в подвал надпись: «Русский кабак» и рисунок от неверной руки, долженствующий, наверное, изображать двуглавого орла, но скорее похожих на двух ощипанных в драке петухов.

Рядом магазин «Елисеевский». За прилавками одни блондинки. Делаю вывод: хозяин ― джигит с овечьих гор.

Главная улица восходит к сельскому рынку. Здесь типичные торговые ряды. Русских как бы не слышно и не видно. Они есть, но их, повторю, не слышно и не видно: в уши, глаза и нос лезут иммигранты и цыгане. Меня, принца из дружественной Тамбукакии, встречают в штыки, чувствую открытую неприязнь к себе… «Вот от кого принц Тамбукаке защищает афророссиян»!

Быстро устав от шопинга, возвращаюсь к Нане. Детей гор уже нет. Ба! Мою француженку не помыли, а раздели! Хорошо, не разобрали на запчасти, не сожгли, а только свинтили антенну и зеркала, выдрали приёмник, телевизор и навигатор, украли диски с музыкой и страховку, из багажника тиснули ящик с инструментом, запаску и насос, контейнер с образцами кофе, аптечку, трос… Это я ещё аккумулятор опускаю! Его вытащили из-под заднего сиденья, но утащить почему-то не успели: наверное, стоявший «на шухере» доложил расхитителям о возвращении владельца. Спёрли и морковку. Одна только банка самогона, как вкопанная, на резиновом коврике стоит.

С иммигрантами пора особо разобраться! Тогда подбираю с дороги оружие пролетариата и направляюсь к воротам городского аула. Оттуда раздаются крики, а из-под ворот прямо на тротуар и на дорогу текут помои и мыльная вода. Врываюсь, как учили. Оглядываю поле боя: посреди двора орущая в истерике толпа кавказских женщин и детей. Они стоят на кучах глины, топча разорванные в клочья огораживающие ленты, визжат и кидают чем попало в археолога и четырёх студенток, жмущихся к глиняной стене в неглубоком котловане. Бросают в них куски глины, щебёнку, палки и кричат. Кричат явно показушно, заводясь друг от друга. Меня, с булыжниками наперевес, ничуть не испугались, а взвились ещё выше:

― Убивают! Зовите мужчин!

Набежали ещё женщины и дети, схватили заготовленные камни, палки, и с новым криком бросились на меня. У них, соображаю, есть оружие и посерьёзней. Трое мальчишек пролетели мимо меня к воротам: видимо, побежали на городской рынок и Кольцо ― звать своих отцов на вооружённую подмогу.

Как защитниц вдовиц и девиц, помогаю студенткам выбраться из котлована и, защищая их грудью и горбом, отступаем вглубь монастырского двора. Здесь на одном из зданий с большими воротами и ржавой пожарной лестницей на крышу вижу старую надпись: «Макулатурный цех». Городской аул, чую разбитым своим носом, тонко пахнет бумажной пылью ― неистребимый запах, как ни штукатурь! Но где же реконструкция, приведение зданий в божеский вид перед заселеньем?

С боем вырвались на улицу. Здесь выслушал побитого камнями археолога рассказ:

― Когда мы летом раскопали подклет церкви Святой Варвары шестнадцатого века, любопытные детки иммигрантов за одну ночь его уничтожили: не из вандальских, конечно, побуждений, а так, играя… ― дети! Никто, кроме Варвары, не пострадал. На раскопках мы нашли мощёный двор, основание средневековой русской печи, редкие монеты чеканки Новгородского денежного двора пятнадцатого века, много чего ещё. Как в таком ауле музеефицировать старую часть города и монастырь ― ума не приложу! В городе нет законной власти.

― Какие же соображения начальство брало в расчёт, разрешив перекроить фабрику в жилой лофт? ― спрашиваю археолога построже.

― Весомые, наверное, соображения брало в расчёт, ― с горькой иронией отвечает археолог. ― Администрация и ментура кормятся с Кольца, сельского рынка и Голландского дома ― больше в городе не с чего взять. Под жилой лофт отдали меньше половины территории монастыря: только фабричные цеха и часть двора, а кавказцы присвоили всю территорию за стенами монастыря. Получилась крепость внутри города, свой кремль, ещё мечеть осталось построить и медресе ― будет полноценный аул в центре старинного русского города. В монастыре до недавнего времени работала бумажная фабрика на макулатуре. В перекройку фабрику закрыли и продали, но без земли и с обременением: чтобы новые владельцы обеспечили возможность археологических раскопок. Теперь здесь жилой лофт, обретают беспокойные диаспоры с Кавказа. Приезжие наши братья, верно, польстились лаконизмом интерьера помещений цехов, а главное ― свободой пространства: тут вперемежку с жильём, расположились теперь склады товаров, а на больших дворах можно парковать грузовики и легковушки. С обременениями на собственность не церемонились. Как завидят археологов ― трубят общий сбор, прибегают с рынка и дают отпор. Раскопки встречаются с весьма артистичной истерикой женщин и организованным, отлаженным на голоса и телодвижения, плачем многочисленных детей. В отличие от армии и полиции Израиля, наши «органы» к женщинам и детям традиционно относятся лояльно и потому сразу отступают. Кавказцы играют на русском уступчивом характере. Не желают понимать, что любому терпению приходит конец. Драки русских с аулом стали постоянным явлением, что ни год ― минимум одно убийство, раненых ― десятки. Теперь все изнасилования в городе списывают на аул. Их уже три раза ночью поджигали…

Итак, Скукожильск от либеральной российской власти получил незаслуженный подарок ― изолированный городской аул, живущий по диаспорным законам, тот же чайна-таун в США. Естественно, я тут же вспомнил, как «немецкую слободу» в Москве ещё при Алексее-нашем-Михалыче русские специально оградили, дабы шумные немцы не мешали жить, не орали песни, нажравшись пива в православный пост.

Да, отстал Тютюха от жизни в обожаемой глубинке. В городском ауле надо открыть музей, а ещё лучше весь Скукожильск объявить городом-музеем внутренней оккупации и вообще. От внешних оккупантов России за тысячу лет удавалось кое-как отбиться, а вот что делать с «родными» диаспорами ― новой «пятой колонной» ― ответа у Бодряшкина, а значит, у начальства нет.

Распрощавшись с археологом и студентками, испуганными насмерть, подключаю аккумулятор и трогаю Нану. Но француженка везёт меня совсем не туда, куда рулю. Самому даже интересно…

 

 

Глава 11. Голландский дом

 

Машина выруливает на улицу со свеженьким асфальтом и сама останавливается у стоящего особнячком двухэтажного дома с балясинами и мезонином. Нана паркуется среди дорогих машин, у одной московские даже вижу номера, паркуется, глохнет и не заводится впредь, будто лошадь в фильме «Волга-Волга» привыкла сама-собой останавливаться у пивнушки. Симпатичный большой оштукатуренный дом ярко оранжевого цвета. На банк не похож: архитектура открытая, приветливая, вид вылизанный, цветы кругом благоухают ― это в ноябре-то, при ночных заморозках! ― и на больших окнах решёток нет. Зайду-ка звякнуть по проводному телефону в автосервис…

Скромная готическая вывеска: «Голландский дом». У двери на нескольких языках объява: «День открытых дверей». Как френдшип развивается при либералах: Голландия из самих чрев Европы явилась дружить в российскую глубинку! Верно, это благотворительная организация набирает себе по человеколюбию очки ― учит русских жить материально, экономно, бездуховно, и под сей благороднейший посыл раздаёт аборигенам просроченные лекарства из резервов своего министерства обороны, дарит секонд-хэнд, бесплатно кормит некондиционным продуктом и, само собой, шпионит… «Смерть шпионам!» Нашему президенту некуда уже отъехать из Кремля ― кругом шпионы, толпы шпионов, по Матеркам помню. Надо собраться! А то с одного задания едва вербанутым ни вернулся!

В двух витринных окнах, драпированных красным шёлком, выставлены узнаваемые манекены дев: сразу признаю руку мастера с кладбища «Шестой тупик» ― любит мэтр Козюлькин работать на голландцев. Тулова дев декорированы цветами, и мягкими местами выглядят великолепно: прохожий горожанин ― от неожиданности впечатленья ― запросто влюбиться в манекена может!

Отмечу, как обожатель жизненной фактуры: Голландский дом украшал опытный флорист. Всё здесь не по-нашему, а красиво! С приятным звоночком захожу. Мамынька родная, кем б ты ни была! В вестибюле без скрипа крутится ветряная мельница, собранная из одних цветов! А рядом по стеклу пола плывёт фрегат, тоже сплетённый из цветов весь ― от киля до верхушки мачты ― с голландским флагом, триколором, похожим очень на флаг российского торгового флота, слизанным у тех же голландцев Петром-нашим-Первым. Все подоконники в розах, на полу вазы с розами и даже с потолка гирляндами цветы вперемежку с зеленью свисают. И приятно расслабляющая музыка заливает уши…

А вот и автомат для натягивания бахил на грязные, с улицы, ботинки. Натягивает робот мне бахилы ― и обеспечивает чистоту как в пятизвёздочной еврогостинице или на свиноводческой голландской ферме. Вычитываю со стены: в ознаменование праздника Великого Октября, владельцы Голландского дома предоставляют счастливую возможность страждущим утолить свой голод, но для малоимущих граждан и апатридов есть условие: предоставление двух справок ― с места работы и с места жительства, ― характеризующих кандидатов в страждущие с сугубо положительных сторон. Главное для голландцев: забота о труженике, человеческий ресурс! Я сейчас апатрид, но не малоимущий и без справок. Самому даже интересно: могу я здесь за счёт владельцев дома утолить свой голод ― в животе бурчит!

Сей миг в вестибюль спускается особа. На внешность ― настоящая бандерша! Откуда она взялась в приличном евродоме? Если по гороскопу, явно козерог, а что копыт и хвоста не видно ― их скрывает до пола монаший балахон. Косматая низкорослая козлица, разве что не пахнет, как козёл Нечай. С её телосложением и бьющим из каждого движения характером любые наряды и парфюмы ― пустая трата денег, она и не тратит: принимайте, залётные козлы, какую есть! Бандерша, замест рентгена, просвечивает меня насквозь, становится даже неуютно, но я как офицер ― где только моя ни пропадала! ― собираюсь с волей:

― Хай, мадам! Я есть принц Тамбукаке!

И понёс: мол, у вашего замечательного дома моей француженке пришёл капут, сотовую связь глушат во избежание терактов, надо ― аллё-аллё! ― звонить по проводному автосервис в… Только вижу: не верит пармезанша ни единому словечку, как я ни пританцовывал в бахилах и ни пучил из белков глаза. Мало того, с ядовитцей ухмыляется и даже, опасаюсь, исподтишка щупает за пазухой булыжник ― не пора ли к моему носу приложить…

― Месье, принц Тамбукаке, когда по средам посещает наш гостеприимный дом, всегда в магазине на первом этаже для Златки берёт букет чайных роз ― небольшой, но почти всегда, ― спокойно отвечает пармезанша без акцента и правильно склоняя падежи. Значит, точь-в-точь такая же голландка, какой я тамбукакец. То-то голландским сыром-пармезаном здесь не пахнет. ― Вы не Шараок. Возможно, вы брат принца. Он говорил как-то о старшем брате. А с Шараоком я знакома совсем накоротке ― навиделась его и в Ив-сен-Лоране и голышом со вставленной в зад розой…

― Я старшóй брателла Шараока ― Анимаша! Премьер-мажор в клике Тамбукаке!

― Вау! Юниор рассказывал мне о вас, как об удачливом предпринимателе-брателле. Это, значит, вы поставляете принцу… кофе?

― Так точно! Но что в заштатный Скукожильск прибыл инкогнито сам принц Анимаша ― то межгосударственная тайна! Шараоку на днях вступать на трон, хотелось бы избежать вопросов… Хотя мы с брателлой с детства друг на друга похожи, как две капли кофе.

― Нос похож. Тогда и вкусы на девочек должны быть сходны: вам нужна Златка. Но принц Анимаша приехал вне графика, а у нас с этим строго: немецкий порядок. Златка сейчас на выезде, работает в трейлере на Кольце. Только для вас, принц Анимаша, я немедленно пошлю за ней. Машина вашего брателлы не заведётся ровно пятьдесят пять минут: так её запрограммировали на посещение нашего гостеприимного дома, так что автосервис с Кольца вызывать нет смысла. Располагайтесь в палаццо номер шесть: там Златка вдохновляется особенно легко. За розами послать?

― Так точно! Семь чайных роз ― в палаццо номер шесть, семнадцать алых ― доставить в ДК «Опилки» за полчаса до начала эпохального спектакля. Вручить Нюре-кофемолке от… она поймёт кого!

― У принца Анимаши большой сердце! ― расплывается мадам в понимающей улыбке и отправляет посыльного за Златкой на Кольцо. ― На спектакль в «Картонажник» мы с мужем тоже идём, розы я сама доставлю. Присаживайтесь, принц. В палаццо розы не желательны: они испортят запах, Златке не понравится.

― Загадочное место!

― Запах в нашем доме ― тоже бизнес. Ваш брат иногда жалеет деньги на цветы для Златки, но вы, принц Анимаша, вижу, настоящий кавалер, бесценный гость! Преподнесёте девушке букет после сеанса, о´кей?

― Как свежие розы могут испортить в палаццо запах? Видно, гость тамбукакский или русский сильно отличается от голландца.

― Голландцы ходят в бордель без каких-либо эмоций, как на обеденный перерыв. Оплаченное время используют от звонка до звонка, придираются к мелочам, чуть что не так ― требуют компенсаций, сутяги, как, впрочем, все западные европейцы. Зато с ними безопасно ― и для заведения, и для девушек. Русские клиенты малотребовательны, не мелочны, но чересчур эмоциональны, порывисты, непредсказуемы, нарушают немецкий порядок, с ними хлопот не оберёшься, могут и девушку ударить, и зеркала побить…

― Понятно. Только причём тут бордель?

Пармезанша ещё раз направила в меня свой рентген.

― Вы не в цветочной сказочной стране, не в музыкальной школе и не в ресторане, а в первом на Непроймёнщине публичном доме, отвечающем всем евростандартам. Будет вам, принц Анимаша, прикидываться праведником…

Я в борделе?! Во, попал! А как узнают Патрон, Маруся, Нюра… Опять ночью жди, Бодряшкин, сон-кошмар на тему голландских красных фонарей с усечением голов непослушным русским проституткам. «Не нужны нам никакие фермы-модели, Были бы сводни и бордели», ― в тютельку писал ещё Козьма-наш-Прутков. Нужно о евроборделях немедля прояснить!

В Римской империи, охотно взялась за просвещение бандерша, к проституции относились без всякого ханжества. Со своей предпринимательской деятельности древнеримская проститутка уплачивала налог. В I–II веках нашей эры ежемесячный налог составлял среднюю цену одной оказанной услуги. Дома терпимости неслабо пополняли казну Римской империи и потому в покорённых городах они располагались в лучших местах. Пользоваться услугами проституток не считалось зазорным. Тысячелетиями проститутки сопровождали армии Запада и Востока. Во все времена хорошая проститутка была не хуже банкомата. Проституция неискоренима как природа человека, поэтому глупо с проституток не брать в казну налоги…

― Ну, с кого брать налоги ― начальство разберётся!

В Голландском доме, продолжает мамка, установлен кассовый аппарат, заполняются акты на выполненные услуги. Для случая соревнований, имеется тотализатор: в нём можно ставить на клиентов, как на жеребцов. Ваш Достоевский в гробу перевернулся бы, узнай, что сегодня в Голландии проституция устроена как законная отрасль оказания услуг: с финансовой отчётностью, налогами, банковскими кредитами и счетами, банкротством, своими периодическими изданиями, прессой, профессиональным праздником… Да, 2 июня европейские проститутки отмечают свой профессиональный праздник. И отмечают его уже со 181 года до н.э. Тогда в Риме открылся храм богини любви Венеры. Какая связь между проституцией и любовью ― вопрос философский, но храм стал местом поклонения для римских проституток, а свободные граждане Рима стали праздновать открытие храма как День проституток. В Средние века еврообщество терпело проституток, понимая, что те в запертом стенами тесном городе угрозу изнасилования девиц и матерей семейств отводят на себя. Средневековые проститутки вечерами прогуливались по улицам с красными фонарями, освещая своё лицо и фигуру. Были ограничения: женатым мужчинам и евреям запрещалось пользоваться услугами проституток. В Амстердаме красный квартал работает с XIII века! В портовой Голландии строгого запрета на проституцию не было испокон веков, а в 1998 году Голландия первой среди европейских стран легализовала этот вид трудовой деятельности. Теперь все легальные проститутки входят в профсоюз обслуживающего персонала «Красная нить». У профсоюза даже есть своё периодическое издание ― из него можно узнать об изменениях в законодательстве и опыте коллег. Профсоюз также выпускает брошюры по «технике безопасности» в опасной профессии. В Голландии работает платное учебное заведение для секс-профессионалок. Девушки обязаны прослушать в нём курс лекций из 12 занятий по 4 часа, которые ведут специалисты и «практики» из числа состарившихся коллег. Сдав экзамен и получив сертификат, проститутки в мэрии получают лицензию и приступают к работе. Голландские проститутки за смену 8–12 часов выручают до 1000 евро, если повезёт, хотя случаются и убытки. Налоги рассчитываются индивидуально, они высокие, нехило пополняют ВВП страны, зато проститутка может рассчитывать на государственную пенсию, оплачиваемый отпуск и страховку по безработице. Оплачиваются каждые 15 минут труда проститутки: время вышло ― сеанс окончен. В соседней Германии услуга проститутки оплачивается не по времени, а по факту. В приграничных с Германией городах немцы успевают заехать к голландским девочкам не только после работы, но и в обеденный перерыв. Немцы не уважают голландок и даже придумали издевательскую поговорку: «Нет голландского языка, есть больное горло». Столица голландской проституции ― Роттердам, улица Keileweg. Три улицы «девушек в окнах» есть в Гааге, неподалёку от Международного суда ООН. И в Голландии практически нет городов, включая самые маленькие, без спецрайона красных фонарей. Теперь такой спецдом есть и в Скукожильске: цивилизация, наконец, проникла в российскую глубинку. К нам за качественным и безопасным обслуживанием приезжают из Непроймёнска, из соседних областей и даже из Москвы. Мы обслуживаем клиентов по всем видам услуг, кроме «витринной». В витринах у нас манекены, потому что толпы потенциальных клиентов под окнами, как в Европе, не гуляют. Зато есть услуги по вызову, обслуживание в салонах, в трейлерах на Кольце, в секс-клубах, стриптиз-барах, банях, саунах, и, конечно, эскорт. Только, принц Анимаша, заявку на обслуживание подавайте заблаговременно…

Тут в фойе заявляется натуральный немец.

― Мой муж, Отто фон Бисмарк, ― представляет фрица пармезанша. ― Архитектор.

В типичной российской глубинке ― немецкий архитектор? К тому же подозрительного вида. Навидался я немцев в Матерках! Посмотрим, как сей липовый фон Бисмарк передо мной сейчас «Нихт капитулирен!». Тогда вместо ответного приветствия угрожаю, как учили:

― Шпион?! Смерть шпионам! Или только провокатор?! Всех иноземных лиц ещё вчера приказано выдворять за сто первый километр от Потёмок до окончания высочайшего визита! Я не в счёт: визитёры летят ко мне на хутор. Железный канцлер Отто фон Бисмарк ещё полтора столетия назад советовал Европе не лезть в Россию: «Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью». Тёзка не советовал, а вы опять припёрлись! Ах, прóсите вас не выдворять… Ах, предоставите на услуги Златки чувствительную скидку… Вообще бесплатно?.. Целых три сеанса?.. То есть усугубили своё положение шпиона попыткой подкупа государственного мужа…

От моей русской непредсказуемости, вижу, Бисмарка зашатало как после девятой кружки пива. Выкладывай, немец, всё начистоту!

Выясняю… Отто фон Бисмарк приехал в Скукожильск консультировать городской отдел архитектуры на тему: как преобразовать в жилой лофт обветшавшую бумажную фабрику, пожароопасную и в одночасье ставшую убыточной для местного бюджета. Обычная для евроархитектора халтура: отработал, взял деньги и отбыл домой. Но Бисмарка поразила местная легенда о макулатурном цехе. Он пару месяцев ездил на фабрику с обмерами, а после окончания рабочего времени заглядывал в макулатурный цех: заинтригованный, садится в засаду за тюками макулатуры, и видел девиц и пацанов, кои «занимались любовью». Скукожильские нибелунги! Половина школьниц города теряла невинность в макулатурном цехе ― это стало традицией ещё в советские времена, традицией, коей девочки гордились. Тепло, редкая для сырого Скукожильска сухость, запах бумажной пыли, удобство и разнообразие легко собираемых комбинаций ложа из связок газет и книг, тонущие в лабиринтах тюков шёпоты и вздохи… Своеобразие обстановки и регулярность при начале сексуальной жизни выработало у девочек устойчивый стереотип. Архитектора поразила юность, красота и доступность дев, массовость явления и, главное, как для всех прижимистых немцев, бесплатность предоставляемых утех. Особливо его пленила Златка, крепко сбитая артистичная девчонка с потенциалом большой порнозвезды. Местные школьницы макулатурный цех называли «библиотекой». Фраза девочки: «Пошли книжки читать» ― означала: идём в макулатурный цех …аться. Тогда параллельно с лофтом, Бисмарк решает открыть публичный дом, зная, что при нагрянувшем вдруг капитализме цены на красоту русских дев до небес взлетят. Он быстро находит местную женщину на должность мамки и для легализации бизнеса женится на ней. Сам едет в Голландию, оттуда привозит всё, что надо для публичного дома, набирает акционеров, открывает закрытое акционерное общество «Голландский дом», берёт в банке кредит «на развитие лофта», заодно организует поставку цветов и морепродуктов в губернию, в город, на Кольцо…

Бандерша подхватывает рассказ мужа:

― Златка ― будущий председатель профсоюза проституток. Девка чумовая, но и самая честная.

― В каком смысле честная? ― вопрошаю, самому даже интересно.

Проституция не способствует сохранению невинности, даже в мыслях, отвечает пармезанша. Златка сексом стала заниматься на складе макулатуры, среди тёплых сухих тюков бумаги. И по сею пору, кто из клиентов хочет добиться от неё качественного секса, за отдельную плату заказывает у мадам кипу старых пыльных газет, при запахе которых у Златки возникает настроение юности и отсюда ― неподдельная пылкость в сексе. Честная ― в смысле неукоснительного следованию договорным отношениям, контракту…

Проводили меня в палаццо номер шесть. Не успел оглядеть мебель периода ампира ― русского классицизма пушкинских времён, как в приоткрытой двери замаячил тип, явно, клиент заведенья. Он, хотя в одних трусах полосатых и носках, нюхает как собачонка воздух и без зазрения клянчит:

― Брат, «травка» есть? Чую знакомый запах…

― «Трава» закончилась, осталась ахинея! ― говорю построже. ― Ты почему в зоне риска не в бахилах?!

Вижу: озадачил. Поделом! А ехидное словечко ― «ахинея»! Оно в почёте было у Сумарокова и Фонвизина, у Пушкина и Гоголя, теперь вот, по литераторским стопам, перешло ко мне. Заштатный городишко, сродни лермонтовской Тамани ― а туда же: подай им «травку»! Хоть в чём-то, а жителей сумасшедших столиц хотят догнать. А после «травки» им уже и африканский негр стал братом… «Травки»? Тут меня и осенило: брателлы-принцы, значит, из Тамбукакии поставляют наркоту в Россию, в публичный дом! В мешках с зёрнами кофе, дабы нюх отбить у собак, служащих верно на границе. То-то его кофе так нечисто пахнет! Скукожильск не Милан и не Амстердам, где негры на всех углах к прохожим пристают: «Гашиш, гашиш…» ― здесь, в районе, все, кому след, машину Шараока узнают даже битую, без шикарных бамперов и фар…

Не успел обдумать открытие своё, как является в палаццо Златка. Она удивительно похожа на свою одноклассницу Нюру: такая же высокая, крепко сложенная блондинка с золотистой кожей, длинной полной шеей и точёной ножкой, только с более выраженной талией, но и заметно ― против моей Нюры ― опавшей грудью. Уверен, хозяева не раз предлагали Златке за счёт заведения вставить грудные импланты, но та, молодчина, не согласилась уродовать себя. Обвешана бижутерией, глаза сверкают, заставляет себя улыбаться мне через явную усталость.

― Мадам сказала: вы брат Шараока… Что, моя услуга не нужна?.. Вам же бесплатно… Ладно, просто посидим. Ваш брат в Голландском доме плавает, как… душистый цветок в проруби! Встречается не только со мной, выбирает помоложе: школьниц, будущих сестричек из медучилища. Платят за него безналом ― я не знаю, кто. К нам часто приезжают спортивные команды после матча ― «отдохнуть». В командах половина ― негры, Шараок поставляет им «травку». Недавно в Москве залетел на триппер, стал «хроником». Хорошо, не успел заразить меня. Больше обслуживать его не буду, сколько бы ни заплатили…

Разговорились. Златка не юная уже, двадцать пять лет, поэтому работает в основном на выезде, мотается по вызовам в другие города. Недавно её сдали в аренду в Непроймёнск ― в счёт погашения Голландским домом ссуды банку. Сдавали и в Москву, в Баку и Сочи. Была бы молодой, разве бы выдвинули её в председатели Непроймёнского профсоюза проституток! Страшно устала и от чёрных и от белых. В Непроймёнске вчера только рассталась со своим другом. Считала: хоть один мужчина для души. Чем она занимается, он не знал. Скорпион по знаку: силён, активен, груб. Позавчера, напившись на своём дне рождения, разоткровенничался: чтобы не сорвалось ни одно свидание, когда у мужчины есть на него время и желание, нужно иметь в обороте девять женщин! Если меньше ― возможны срывы, больше ― сам не потянешь, растеряешь всех. Вот мужчины: находят интерес и время высчитывать любовниц для оптимальной планировки сексуальной жизни! Это уже не о любви, а нечто из области машин и механизмов: не проглядывается ни чувств, ни продолженья рода. Пьяный скорпион открыл свой компьютер: там выстроены во фронтальный ряд, как солдаты, девять женщин. Он их на картинке обнажил, одним что-то пририсовал, другим отрезал, начал о каждой рассказывать: вышел ― по заводской технологии ― входной контроль материалов. У Златки всё упало. Точно так и их мамка показывает фотки девушек клиентам новым. Почему именно девять, из последних сил сдерживаясь, поинтересовалась Златка. Если обзвонить всю девятку, обнаружится: у одной критические дни; две, увы, сегодня уже не могут, раньше нужно было позвонить ― договорились с кем-то или свои неотложные дела; ещё две задерживаются на работе или устали так, что еле волочат домой ноги ― какие, к чёрту, свиданья, тебе, разве, нужен не фейерверк, а труп; одной сейчас просто нет в городе; одна обязательно болеет или выглядит так плохо, что лучше бы её никому не видеть; одна просто решительно не в настроенье, и вообще всё паршиво: сейчас лягу и умру; и только одна охотно соглашается встретиться и переспать. Итого: мужчине нужно иметь девять женщин в обороте, чтобы всегда гарантировать доступность одной из них.

― А благотворительности, как голландские профессионалки, должное отдаёте?

― Голландкам далеко до нас. Наши девушки по своей инициативе взяли шефство над душевнобольными и калеками в городской больнице. Обычно на сексуальных сеансах с сумасшедшими присутствуют наблюдатели, чтобы обезопасить девушку от возможной агрессии. После сеанса секса душевнобольные становятся гораздо спокойнее…

― А это позволяет бюджету Скукожильска сэкономить на медикаментах.

― Да! В Голландии экономия финансов получается меньше, потому что городской бюджет оплачивает услуги проституток, а мы на «Варяге» работаем бесплатно. Конечно, для проститутки главное ― деньги, если она не нимфоманка Паша из повести Куприна «Яма». Но в обслуживании калек и душевнобольных присутствует гуманизм и альтруизм…

Златка, оказалось, идёт на спектакль…

 

Глава 15. Мировая премьера

 

Каким, понятливый читатель мой, должно быть знание дворца культуры в заштатном городишке, в Непроймёнской какой-нибудь глубинке, если районная больница ― «графские развалины» по имени «Варяг»? Закричите: «Советские развалины по имени «Сталин»»! А вот и не обязательно так! Если глава администрации района вчерашний спортсмен или хотя бы заядлый физкультурник, это всегда счастливо отражается на спортивных сооружениях, а если он имеет весёлый компанейский нрав, играет на гитаре и поёт ― это сразу видно по сооружениям массовой культуры. Если глава района «никакой»… ― сами виноваты!

Дом культуры «Картонажник» единственный на пять соседних районов как бы настоящий театр ― самонадеянный, конечно. Посреди большой площади восстаёт из неровного асфальта величественное здание греко-советской архитектуры, с колоннадами, почти как у Большого. Здание ДК заново оштукатурено, с новой железной крышей и свежей побелкой в благородный бежевый с лёгкой прозеленью цвет. Краской ещё пахнет. Площадь сейчас запружена неровными рядами автобусов и двумя сотнями легковых машин. На премьеру явились желающие приобщиться к высокому образцу столичной культуры постмодерна: это, первым делом, местные должностные лица и предпринимательская элита, затем из всех соседних районов приглашённое начальство и блатные ― не в уголовном смысле! ― далее театралы и фанатки из Непроймёнска ― эти достанут приглашение хоть из-под земли, и, наконец, два купейных вагона фанаток-домохозяек из самой Москвы. Неорганизованный зритель всегда в пролёте. Увы, так называемые «простые скукожильчане» на высокую культуру не попадают никак.

Перед центральным входом клубится целая толпа: в последний момент, как всегда, многим захотелось приобщиться, да только шиш ― вход только по пригласительным билетам. Это ― «мероприятие», а не просто спектакль антрепризного театра: билеты в свободную продажу вообще не поступали, как на самый известный в эпоху СССР матч «Динамо» с «Баварией» в Киеве, в 1975 году. Бандерша из Голландского дома возникает откуда-то из-за спины, вручает мне оплаченный алых роз букет и быстренько смывается в толпе. Отовсюду слышу возмущённые голоса и крики:

― Сволочь! Хотя бы с полсотни билетов раздали передовикам и ветеранам, как раньше!

― А героям из горячих точек?! За что парни воевали?! А теперь ненужные начальству инвалиды умирают по углам!

― Показать тебе, чтó ты от начальства скорее, чем билет, получишь?!.

― Двадцать лет в настоящем театре не был, думал: схожу, наконец, интересно, я же человек!

― Машину отдам за пригласительный билет! Машину ― за билет!

― Или тогда пусть завтра ещё разок сыграют!

― Где справедливость?!

― Зачем тогда расклеили афиши?!

― Показуха!

― Начальство ― сволочь!

― А ты чего хотел от этих гастролёров?!

Понимаю: мэров Скукожильска местные старожилы звали «гастролёрами» ― так часто заезжие начальники менялись.

Ну, мне сейчас не до критики снизу: продираюсь скорей к афишкам. Их понаклеили с запасом, как на выборах: промахнулись, видно, с тиражом ― не ожидали такого всплеска интереса. На афишах местные пацаны цветными фломастерами разукрасили все фотографии актёров и актрис, на физиономию Отелло только не догадались принести белой краски. Присматриваюсь к лицам ― здрасьте вам: на закрашенного папашу Дездемоны с немного округлённой головой я, действительно, похож: правильная девочка в очках верно углядела. А вот и моя подзащитная: в растрёпанных вся чувствах мечется по ступенькам и среди колонн, с букетиком цветов с осенней клумбы в руке; увидела, подлетает, несчастная, ко мне, из глаз вот-вот хлынут слёзы. Она без билета и надежды иссякают ― хоть садись на ступеньку и рыдай! Решенье принимаю машинально: вынимаю свой билет, кладу на протянутую ладошку ― и назначаю первое и последнее свидание: «Встретимся в фойе». Как же легко осчастливить юную особу! Затем сдёргиваю со стены афишку и, вживаясь в роль папаши, иду к служебному выходу или входу ― не знаю, как у них ― к наряду милиции… Тот мужественно отбивает навал чужих безбилетников, пропуская в здание исключительно безбилетников своих. Проталкиваюсь к старшему по званию офицеру, тычу в афишу пальцем и говорю на русско-тамбукакском:

― Я папа Дездемоны. Пришёл доченьку искать в дворце…

― Нос похож! В морге на «Варяге» искал?!

― Так точно!

― Проходи, ищи!

Тогда засунув похожий нос в букет, прохожу в народ: час моего испытания пробил!

Как полагалось в той ещё «сталинской» архитектуре дворцов культуры, фойе просторно, дабы было где расположить буфеты, столики, сцену для оркестра и зал для танцев. Духовой оркестр, в духе «ретро», бодрит театралов Дунаевским ― из «Волги-Волги» и «Весёлых ребят». Водка категорически в буфетах запрещена: из крепких напитков можно взять только дорогущее из дальних зарубежий пойло, просроченное, с осадком и оттого непонятное на вкус, но нарядные скукожильчане и почти все гости города свой вкус портить не спешат: они хорошенько прояснились загодя. Здесь же дамы пьют вино попроще, а мужчины ― чешское пиво с непроймёнской этикеткой. В фойе громко приветствуются, хохочут и галдят.

Тут некая дама на всю залу как воскликнет:

― Это ж Нюра-кофемолка! Сейчас начнётся!..

Народ, кто в курсе, сразу сбавил тон и буквально расступился, образуя по центру путеводный коридор.

― Где мой неверный мавр?! ― вдруг громко воззывает к самим люстрам Нюра.

Я, вынув похожий на мавра нос из букета алых роз, выхожу на другом конце прохода. Все головы повернулись от Нюры ко мне, приценились, воротились к Нюре ― там и остались. Ибо было, на что смотреть… Я не модник, но на кутюр глаз ещё как вострю! Нюра облачилась в вызывающий и, на первый взгляд, нелепейший, резко выпадающий из районного контекста, кустарного изготовления наряд. Её платье ― утверждаю! ― сразит наповал любую неподготовленную к вывертам моды личность. Высматриваю издали третьим глазом… Платье вязано из: козьей крашеной шерсти, коноплёвых и пеньковых тоненьких верёвок, льна-долгунца и узких пёстрых лоскутков, с вплетёнными в эту основу атласными лентами и кухонной фольгой, разноцветными стёклышками с оплавкой по неровным краям, радужно крашеными пёрышками домашней, совсем не экзотичной, птицы и мелким бисером… Это я ещё финтифлюшки опускаю! Посреди всеобщего оцепенения, бренча подвесками, величественно покачивая бёдрами и неся шевелящуюся полуобнажённую грудь, Нюра трогается, шествует, не качаясь, на высоком каблуке, протянув ко мне слегка оголившиеся руки. Увы, увы мне: я, значит, вчера, в полубреду и темнотище, её грудь и остальное всё хозяйство даже и не разглядел! Хорошо, что Золушки у нас опять пошли в народ! Вокруг раздаются присвисты, слышу задним ухом женское фырканье и шёпот, воодушевлённые возгласы мужчин… Вот уже подходит, улыбаясь во весь большой рот мне и залу, в глазах блестят углями линзы. А улыбка… ― мамынька родная, кем б ты ни была! ― Нюра вымазала зубы печной золой и приделала себе четыре маленьких клычка: болотной вампиршей стала. Приятно бывает видеть даму в образе вампирши! И Золушка-вамп из самих Потёмок была бы уже слишком для местной публики, но не для меня! Ракушек и лягушачьих лапок в наряде нет ― и на том спасибо! Тогда ещё за плечо её внимательно смотрю: у Маруси, идущей на дело, здесь торчала бы рукоятка биты, а у Нюры метлы нет: знать, оставила у входа ― мышам для согрева. Явно Нюра заявилась в ДК «Картонажник», дабы затеять на публике скандал…

Так и есть. Нюра:

― Дамы и господа! А где эта прошмандовка, Златка?

― Зачем она тебе, Нюр?

― Я пришла отблагодарить подругу: наградила моего неверного Отелло знатным трипперком!

Многие заржали и головы снова повернулись на меня: мол, этот, что ли, награждённый трипперком «мой Отелло»? А чего же она, тогда, букет алых голландских роз с радостью от него только что приняла и даже поцеловала в щёчку? Ближние стояльцы всё же попятились было от меня, но сзади поднажали ― и вот уже вокруг нас с Нюрой образовался тесный круг. Тут из-за голов, на поднятых руках, на нас уставились фотоаппараты: пых! пых! вспышками своими. Ну как же: где «мероприятие», там и журналисты ― «освещают». Я, про себя, доволен: теперь, можно считать, выполнил приказ умного женерала ― вжился в образ!

― Общественность не имеет права оставаться в стороне! ― с наигранной весёлостью продолжает Нюра. ― А-у-у-у, подруга! Выходи! За негров принялась? Тебе кавказцев из аула в клиентах не хватает?

― Она за кулисами, в гримёрке, ― раздаётся из толпы «дружественный» женский голос чьей-то жены, пострадавшей, верно, от Голландского дома. ― Зубы какой-то дрянью чистит!

― Это зря: я ей сейчас сама начищу! Её стараньями моего несчастного Отелло принудительно содержат в кожвендиспансере, за чугунной решёткой! А кто, спрашивается, будет за него выполнять план по заготовке овощей и картофеля в закрома района?..

Дело плохо! Моя Золушка-вамп ненароком, чисто из бабского апломба, выдаёт государственную тайну ― и вся миллиардная подготовка к визиту высочайших лиц может пойти прахом в один миг! И точно ― с логикой даже у подпившего народа всё в порядке.

― Нюр, а это тогда кто с тобой? ― посыпались вопросы и ответы. ― Разве не принц? Я видел принца в Голландском доме, со Златкой: нос похож! Мужики, в Тамбукакии же был на днях переворот! Чёрт их там, черномазых, разберёт! Мало нам своих! Нюр, дать этому?.. Только прикажи!

― Всё из-за вас, мужчины дорогие! ― вдруг, раздаётся из толпы женский крик с яростным негодованьем. ― Замуж выйти не за кого! Одни «друзья»! Нам, невестам, ― что? ― на Жабьем утопиться?! Вокруг, смотрите: на трёх незамужних ― один мужчина, и тот с супругой! Где остальные?!

― Правильно! ― закричали молодые женщины и девы, отнюхавшие в своё время прелестей макулатурного цеха. Всех дам как прорвало. ― Где эти мужчины?!.

Что тут началось! Незамужнюю не доводи! Ей вынь да положь ― хоть негра!

― Товарищи! ― кричу, превозмогая гул. ― Я ваш гость, актёр московских театров. Дублёр Отелло: на случай простуды, перепоя ― ну вы знаете слабости богемы…

― Не надо, Нюрка, врать! ― перебивает меня, вдруг, откуда-то с задов голос возбуждённой Златки. ― Нас в Голландском доме, как в Кремле, проверяют через день! Медицинские карты есть!..

Пока Златка стремительно продирается сквозь расступающуюся толпу, на паркетный пол, как понижающий момент, грохается опустевшая бутылка: покатилась было в частоколе ног, да застряла, и каждый стал её тихонечко пинать от себя.

― Ведьма ты! ― крикнул уже совсем приблизившийся голос Златки.

― А ты шлюха!..

Тут, вижу: моя Нюра, если б ела ― поперхнулась. Из толпы к нам протискивается крепкая такая негритоска, при всём своём дико-африканском гневе и в сшитом на скорую руку из некрашеной и редкой бязи одеянии, верно, олицетворяющем, по замыслу постановщика спектакля, венецианский стиль позднего Средневековья. Обе дамы застыли, поражённые внешностью соперницы, и не начинали поединок.

Первой обернулась Нюра: отдаёт мне букет роз на «подержать», берестяной короб тож, шагает к Златке, принимает боевую стойку и громко, с издёвкой, говорит:

― Ты шлюха! Тёрлась о моего Отелло так, что сама ― глядите! ― почернела!

― Ведьма ты! Я играю Дездемону ― столичная актриса простудила зад! Сама ты подрабатываешь мамкой в Блядуново!

― Я ― мамкой?! Никогда! Это ты ― все знают! ― заправляешь в профсоюзе шлюх, вторая бандерша в Голландском доме!

― Сама ты кофемолка! Косишь под порядочную! Негритянская подстилка!

И понеслась: сцепились врукопашку! Народ возликовал! А то: невообразимый выходит поединок ― профлидер европроституток Дездемона и Золушка-ведьма с Жабьего болота! Трудно вообразимая коллизия, зато отличная разминка перед обещанной неоклассической премьерой! Уж поинтересней духового оркестра пожарников вместе с пивом. Оркестр, кстати, видя такое дело, ловит темп схватки и начинает редкостную, по бодрости, вещицу Шостаковича ― «Песню о встречном»: «Нас утро встречает прохладой…» А мои дамы, вцепившись в волосы друг друга, уже визжат без всяких правил, что шесть цыганозных скрыпок в раз! «Нас ветром встречает река…» В минуту всю архитектуру на головах в клочья разнесли! «Кудрявая, что ж ты не рада…» А почему, спросите вы, доброжелательный читатель мой, я, крутой мавр, не вмешаюсь? Придушил бы, вживаясь в образ, одну из двух ― на свой нелёгкий выбор… «Весёлому пенью гудка?» А не имею права: разведчик, вне рамок полученного дела, не может себя риску подвергать. «Не спи, вставай, кудрявая!» А то с одно задания едва с собственным скальпом под мышкой ни вернулся! «В цехах звеня…» Главное, обо мне все сразу забыли: миллиарды для госбюджета спасены! «Страна встаёт со славою…» Приятно бывает видеть даму в гневе! Но испытать его на собственной шкуре ― это на любителя-мазохиста, я не из таковых. «Навстречу дня…»

Но довольно рукоприкладства: у нас своё «мероприятие» впереди. Ближним стояльцам отдаю «на подержать» букет и короб, прикидываю, как сладить с дамами, как тут через ликующее оцепление, в круг, прорывается столичный режиссёр, человек у сцены, бывалый миротворец дамского закулисья:

― Я думал: на местах скучнее, чем у нас!..

С непроймёнскими дамами, с гордостью думаю, никаких столичных театров особливо и не нужно! Тем временем, ловкими, не оставляющими следов, приёмами режиссёр сразу обеим подуставшим бойчихам выворачивает руки за спины и, разрывая клинч, Нюру толкает в мои распростёртые объятья, а Златку обхватывает сзади за живот и держит сам.

Да, быть режиссёром очень интересно: богема, творческие изыски, интриги, совращенье малолеток, суд…

Стало разряжаться. У народа, от впечатленья увиденной сцены, аж в горле пересохло ― и новые бутылки не преминули покатиться. У кого под рукой пива не оказалось, тронулись к заветным точкам ― жажду утолить и по справедливости рассудить участниц поединка.

― Вау! ― в восхищении, почти закричал человек у сцены, огладывая нашу с Нюрой парочку с головы до ног. ― Где вы здесь откопали бутафора и гримёра?!

― Как же: бутафора! ― говорю построже. ― На мне Ив-Сен-Лоран от кутюр! А на моей даме последняя модель из фьючерсной коллекции «Русско-тамбукакский стиль».

― Платье беру по любой цене: снимайте! ― тут же принялся окучивать мою Нюру реж, упадкий, сразу из потасканной рожи видно, на сладкие дела. ― А натура, мисс!.. Умоляю: после спектакля пройдите ко мне за кулисы ― устрою вам просмотр…

― А как же банкет? ― говорю, исходя на режа самой-самой хронической язвой. С культурой пора особо разобраться! ― Районное начальство меценатов развело на хорошенькую сумму для банкета…

― Потребую продолжения банкета, как всегда! На столичных сценах ― жвачка: остро не хватает брутальных типажей! А вы разве из нашей труппы? Из какого театра? Или, лучше, напомните: от кого?

― Да издеваются они! ― резко вырвалась тут Златка из лап режа. ― Она ведьма! Со школы ещё сама вяжет платья ― из чего попало! А побрякушки нацепила ― приворожить!

― Я ― приворожить?! ― уже с каким-то неподдельным надрывом вскидывается Нюра, оправляя наряды. ― Кого?! Кур своих приворожить?! Хряков на подворье?! Раз в полгода ― заезжих кобелей? Эх, Златка! Видела бы ты, как я живу…

― Ну, этого уже приворожила! ― кивает Златка на отухшего немножко режа.

― Ага, такого приворожишь! Увезёт в прокуренную гостиницу: любовь-морковь ― и ночью выгонит, как дворовую собачонку. А вдруг оставит, так на утро не вспомнит имя… А ты потом лечись и проклинай себя, использованную дуру…

― Это да… ― вдруг, выдыхает Златка и опускает плечи. ― Эх, Нюрка: это видела бы ты, как я живу…

― Невезучие мы с тобой, подруга…

― Точно… Неужели так и пропадём?..

― Мы же хорошие девчонки были ― в школе… Весёлые, боевые… А как играли, помнишь?! Пели на театре!

― Нас все «Колокольчиками» звали!

― Танцевали как! А помнишь макулатурный цех?!.

― Кто его забудет!

― Прости меня!

― И ты ― меня!

И подруги, вдруг, кинулись друг к другу, обнялись, прижались крепко грудью, слёзы-кипяток причудливыми ручейками потекли, смывая грим на светленькие платья…

― Дуры мы с тобой, подруга, дуры… ― рыдает Златка на плече подруги.

― Дуры… А умные советуют нам только в свою пользу…

― Прости  меня… Не плачь: наш век ещё не весь ушёл…

― Здесь нам житья уж не дадут…

― Давай махнём в Сибирь? На стройку целлюлозно-бумажного комбината: работать мы умеем, неприхотливы, здоровы пока ещё, детей нет…

― Бумажного?!. Давай!

― Я тебе, Нюрка, позвоню. Клянусь: ноги Тамбукаки твоего не будет в Голландском доме, или я его посажу…

― Как: посажу?! За что?..

― Потом расскажу. А это кто с тобой? Прекрасный грим! Артист?

― Потом расскажу. У меня для отъезда всё готово ― только скот продать. Дожить бы до весны ― я с тобою, Расчудашечка, хоть на край света!

― Ты даже помнишь, как меня звали в детстве?! И я с тобою, Зацепишка, на любой край пойду!

― Договорились, Расчудашечка моя!

― Тогда, Зацепишка, всё! Назад хода нет: хватит с нас!

― Как мне с тобою хорошо!..

― Я тоже к весне завершу дела ― и хвост дыбом! А здорово ты изобрела ― с платьем!

― Сама коноплю чесала!

― Я как увидела: ну, обрядилась меня травить ― сейчас убью! У тебя, Зацепишка,  просто безупречный вкус! Как я тебя люблю! Будто этих семи лет и не бывало!

― А ты самая красивая в районе, даже когда морда в обувной ваксе!

― Брось: ты лучше сохранилась. А, не секрет, как ты со своим… начальством: живёшь ещё по его указке?

― Теперь ― он по моей: вчера угостила кое-чем… ― сегодня у него большой пронос!

И ну подруги, сквозь слёзы, заливаться смехом ― ну прям изнемогают! Народ опять стал нас окружать: смех ― одна-единственная счастливая зараза, на большее для нас природа не расщедрилась. Только презрев внимание толпы, девы обнялись уже по-любовному и стали целоваться неистово, до окровленья губ: снова «колокольчики» лучшие подруги!

Отмечу, как смакователь жизненной фактуры: велика Сибирь, а мои девы собрались на стройку ЦБК: тянет, значит, в подсознанье, к запаху бумаги. Таков ассоциативный ряд из годов подростка, когда именно формируется личность, а практическая жизнь познаётся в «библиотеках».

Наконец, Златка, взглянув на часы, локтём подталкивает заскучавшего режа:

― Пойдём, богема, гримироваться твоей ваксой…

Скандал и примирение удались на славу. Настасья Филипповна из-под пера Фёдора-нашего-Достоевского билась бы в истерике от зависти на такую сцену! Чего-чего, а здравого смысла русским женщинам хватает. Да здравствуйте, мои Расчудашечка и Зацепишка, меценатствующая проститутка и трудящаяся содержанка ― будущие строители бумажного величия Сибири!

Огладываю поле боя. Откуда что в типичной провинции вдруг взялось?! Вижу красивых и разодетых в пух и прах улыбающихся дам. Вижу скинхедов в белых костюмах и париках ― они со старанием вживаются в образ алчущих культуры граждан. Жалейка-Электро грузит местных дам своим неописуемым прикидом по мотивам волчьей стаи с Жабьего болота, шествует линкором, держа в одной руке японский веер, в другой ― работы блядуновских мастеров винтажную корзинку со свежей клюквой. Роза Абрамовна с седьмым номером блистает почище хрустальной люстры: как ёлка обвешана бриллиантами с головы до пояса и даже на туфлях что-то весёленько блестит. А вот и моя временно неправильная девочка, уже без очков ― надела, значит, в туалете линзы. Пеночка во всём походно-театральном, местами сильно обнажена, и оттого сразу по роковому повзрослела: хоть сегодня ночью головою в омут с перспективой наутро ― замуж. Глаза у моей Пеночки сияют, грудь вперёд навстречу творчеству, и сама готова плодотворно жить! Маню её кивком к себе ― подлетает, рассыпая кудри по плечам и шелестя капроновым чулком на полной ножке…

В сей же миг взвывает пожарная сирена ― в смысле первого звонка. О безопасности забота! Я не факир, но бываю для публики огнеопасен! Двери, стуча, распахиваются ― и мы заходим в священный зал. Высокий такой прямоугольный зал-залище с плоским потолком и сплошным, подпёртым колоннами, балконом буквой «п», а оттого, кажется, забит людьми до самой крыши. Занавес тёмно-зелёного бархата: ещё советский, с пооблезшими несколько в золоте серпом и молотком. Не сильно стоптанная сцена из доски сибирской лиственницы искусно украшена по сторонам корзинами с цветами из Голландского дома ― их сразу узнаю. На сцене ― только, столичные театралы, не падайте в обморок со своих диванов! ― узорной ракушечкой, поднимается настоящая суфлёрская будка, кои сохранились в Москве лишь в трёх театрах. Из будочки торчит предупредительно начищенный конец пожарного брандспойта. От шумных зрителей несёт волнами свежевыпитого пива, по залу гуляет лёгкий матерок, в рядах тесновато, кресла в лучшем случае жалобно скрипят, в столпах света от прожекторов клубится пыль. Это я ещё занавес, весь в дырах, опускаю! Впрочем, всё это родные неудобства…

Правильная девочка моя, естественно, без места, а на внос стульев из фойе в зал от пожарников решительный запрет: хватит с них на этот год взысканий за сверхплановых погорельцев и вообще! Тогда Пеночку себе сажаю на колени. Это так для культуры всегда пишется и говорится: «Села ему на колени». Вы-то, понятливый читатель мой, представляете сию архитектуру: женщина всегда садится мужчине именно на ляжки, и поглубже, с прицелом в пах ― для достижения триединой инстинктивной цели: для остойчивости своего тела, для исчерпывающего овладения источником дармового тепла и дабы обрести уверенность в будущем своём. Тем паче, юной правильной девице сама природа властно повелевает умаститься попой в самый-самый пах завидного мужчины, тесно прижаться к его животу и свою выгнуть спинку. Моя Пеночка юна, но отнюдь не миниатюрна. Дабы коленями не затолкать передний ряд, она вжалась в меня спиною и увесистой, как оказалось, попой: считайте ― придавила. Приятно бывает чуять даму в угнетённой позе! Но самому оказаться придавленным телесами пухлячка… И куда, проказливый читатель мой, прикажете мне свои руки деть: не держать же их поднятыми вверх! Положил руки, естественно, на те места, где и у девицы спрятано самое тепло, тем паче, что мужские ладони сии местечки очень гармонично заполняют… Как усядется на колени дева такая ― помирать не охота! Только Нюра сразу приобнимает меня за плечи и, с игривой укоризной и тёплой влагой, шепчет в самоё ухо:

― Умоляю, Онфим, не напрягайтесь: на хутор вернёмся только в полночь… Поберегите себя… Вчерашние труды в лесу вам на пользу не пошли… С принцем и с министром я окончательно порвала ― хватит с них, останемся «друзьями»… К нашему возвращению старшина истопит баню ― я наказала. Буду парить вас в душистой травке, смою с вас эту черноту… И тогда, желанный мой, вживайтесь в образ хозяина и мужа как и сколько захотите…

Нет, Нюра всё же дура! В публичном месте приревновать меня к правильной девочке в очках и за целых четыре или пять часов до шёлковых простыней и мягоньких подушек столь беспощадным образом бодрить! Ну вот: Пеночка восчувствовала грядущую мою бодрость и принялась умащиваться задом по второму разу…

Бедный я! Ну попробуй, попробуй, автор, с такой фактуры написать серьёзный мемуар! А подробности совсем опустишь ― засушишь, обезличишь, пропадёт интрига. Противный критик объявит непременно: товарищ Бодряшкин в погоне за тиражом и в маниакальным стремлении перевестись на японский своими амурами опошлил заявленную тему о российском начальстве и его народе! Мой ответ дурному критикану: мемуар безгонорарный, пишется не по внешнему заказу, а по веленью совести и сердца, ― что хочу, пишу!

Наконец, раздаётся третья пожарная сирена, где-то за кулисами грохает рубильник и в зале гаснет свет. Тогда на освещённую сцену выходит глава местному всему: новый мэр города тире глава администрации района ― товарищ Самоваров. Он при экстравагантном галстуке и, что для едва вступившего в должность характерно, почти абсолютно трезвый. Я бы даже сказал: от этаких-то новичков нарочитой трезвостью на расстояние разит!

В лице зрителей, присутствующих в сим прекрасном зале, товарищ Самоваров поздравил район с успешным завершением сельскохозяйственного сезона и, под шквал аплодисментов с криками и грохот катящихся бутылок по полу, объявляет: в связи с возможным прибытием высочайшего начальства, в район пришли дополнительные бюджетные трансферты, поэтому, товарищи, ура! «Ур-р-ра!!!» Язык положу на рельсы, если завтра же не снимем с консервации злополучный ремонт горбольницы! «Не горбольницы, а ʺВарягаʺ! ― кричат из зала. ― У нашей больницы имя собственное есть!» И вообще, хорошо бы превратить Скукожильск в портовый курортный город ― с тёплым морем, пляжами, отелями, бунгало, своей таможней ― и все дела, ура! «Ур-р-ра!!!» Обещаю восстановить бассейн и городскую баню, они сгорели прошедшим летом, а заодно и пожарную каланчу ― она час тому назад упала… «А-а-ах!!!» Пострадавших нет! Все пожарники заблаговременно с дежурства сняты и находятся в оцепление пожароопасного спектакля. «Сами затушили бы: выпито не всё!» А чтобы прибывающие высокие лица не подумали о городе как о какой-то пустяшной глухомани без понятий о мировой культуре, мы пригласили лучших столичных артистов с авангардной постановкой нашумевшей ранее пьесы англосаксонского Шейкспира «Атэлла»! «Ур-р-ра!!!» Только верные новой администрации люди доложили: в зале готовится акция с целью сорвать премьеру. По-хорошему прошу акционистов не делать этого: дом культуры окружён взводом милиции и батальоном сотрудников дружественных новой администрации частных охранных предприятий. И ещё ротой доблестных пожарников, а их брандспойты, если следовать инструкции, уже давным-давно следует промыть ржавой водой… Да и, товарищи скинхеды, сочувствующие им и всегда готовые примкнуть: перед столичными артистами просто неудобно. Они сплошь невиданные таланты! Представляемую сегодня пьесу приезжая богема одним составом может сыграть как оперу, оперетту, балет или драму ― на выбор принимающий стороны. Вот и давайте выберем! Я же обещаю: в этой районной столице и даже во всём почти Скукожильском районе решать будешь ты, народ, я ― только исполнять твою волю! «Ладно врать! Ур-р-ра!!!» Народ, так как будем в части жанра волеизъявляться?!

Ну, жребий, с всеобщим воодушевлением и падением новых бутылок на пол, тут же отвергли, как недостойный скукожильчан волеизъявления приём. Тогда глава всему напомнил: в прошлом году, на губернском конкурсе по силе аплодисментов в закрытых залах, Скукожильск заняли почётное второе первое место. Да и ладошки надо бы потренировать пред спектаклем: артисты прибыли из-под самих Кремлёвских стен, пёрлись в этакую даль, в холод, в дождь, а бедную южанку, Дездемону, по линии простуженного низа свезли даже в горболь… простите, на «Варяг» ― срочно пришлось актрисе искать местную замену…

По силе аплодисментов зрительного зала, выбор жанра пал, конечно же, на оперетту! «Да! ― водевиль есть вещь, а прочее всё ― гниль». Тогда, сменяя главу местного всего, на сцену выплывает полноватый и вальяжный конферанс: этакая столичная штучка в потёртой выездной модели лоснящегося фрака. На его круглящемся лице заочно начертано выражение неизбежной жертвы сонма знойных местных дам по ходу грядущего банкета, уж не говоря про «после»… Премьера водевиля Шекспира ― патриотичный забирает тон! ― состоялась ещё до исторического материализма, а именно, 1 ноября 1604 года ― это когда ваш гостеприимный град Скукожильск цвёл, свистел и даже мнил себе, что верит в бога. С тех пор водевиль ставили бессчётное число раз, но осталась заковырка! Чёрномазые актёры уже давно играют белых Гамлета и Ромео. А вот роль Отелло, мавра-генерала из Венеции, всегда отдают почему-то негру ― а это, вы меня понимаете, друзья, это запрещённая в мире дискриминация актёров и публики по расе! В США, во времена гражданской войны Севера и Юга, бытовало мнение: буде Шекспир жив и заявись он из метрополии к нам, в штаты, полезно было бы ― для правильного воспитания гражданского общества ― публично линчевать его как оголтелого расиста. Негр укокошил невинную белую девицу: для Америки того времени ― это чудовищный по расизму сюжет! Сегодня мир стал более чем политкорректен: ревность даже у либералов не имеет уже цвета кожи. Тогда почему уже четыре сотни лет на всех подмостках мира какой-то афро-итальяшка ― дешёвый наёмник, иммигрант ― почему дикий ниггер душит, колет, режет, а в иных постановках даже, как мясник, с плеча рубит пополам или в лапшу крошит белую девицу из коренного населенья?! Русскому зрителю, навидавшемуся за триста лет Кавказа, сей чернявенький Отелло с кухонным кинжалом у большого гульфика вообще представляется каким-то бледноватым,  холодным и смешным. В нашей же постановке, Отелло ― «белая ворона» среди чёрных. Это первое ―  авторское! ― прочтение! Это наш вызов чёрному расизму на подмостках! Мировая премьера! И где: не в Венеции, не в Лондоне ― у вас! Скукожильск для нас, господ артистов, загадочная театральная Мекка. Значит, ваше начальство заслужило! Оно ― полюбуйтесь на балконы! ― восемь прожекторов из местной тюрьмы организовало! Живём буквально под лучами его солнца! И отопление включило ― ещё утром: всего одну актрису не уберегли ― на сквозняке в холодном туалете слишком засиделась. Поаплодируем вашему новому начальству!

Тут я вскидываю руки над головой и первым ударяюсь в ладоши. Оратор, хотя и конферанс, зрит в самый корень: не поэт ― администратор «наше всё»! С поэтом, кто его поймёт, счастливым всплакнёшь однажды и всего на одну минутку; с талантливым администратором всяк проживёт в тепле и счастливо всю жизнь!

Сам я, витийствует далее жертвенный конферанс, исполняю в водевиле роль Яго…

Яго?! Ну конечно! Мечта любого актёра ― играть мерзавца. Положительного героя, поди, сыграй. А тут Яго! Есть где актёру оторваться: пусть зритель увидит, мол, в творимых гадом гнусностях личное несчастье ― и простит! Такую вот не русскую надуманную вольность допускает Шекспир в трактовке преступленья и наказанья тож. Напиши «Отелло» Фёдор-наш-Достоевский, Яго удавился бы в петле собственной рукой: соорудил на венецианской гондоле мачту, да повыше, закинул на неё крепкую пеньковую верёвку, импортную, из допетровской Руси, и ― назидательно! ― влез в петлю.

― А вы из какого, собственно, театра? ― вопрошает, вдруг, провокационный голосок с галёрки ― и опять бутылка покатилась в притихшем от грядущего восторга зале.

Вот неудобняк! Вопрос ― не бутылка. Дабы на сей один вопрос ответить, нужно задать десять наводящих. У нынешнего столичного актёра трудовая книжка лежит в одном театре, а играет в дюжине других, плюс студии, камерные сцены… ― откуда он в район за куском явился, фиг поймёшь…

Выручает конферанса фонограмма. Поочерёдно врубаются ещё прожектора и занавес, причудливо играя густой пылью в столбах света, расходится, упрятывая в складках дыры. Ого! Как смело сценограф на местячковом материале поработал! На заднике сцены привычной российскому, морального облика туристу, никакой Венеции и в помине нет: только сложенные друг на друга тюки спрессованной макулатуры! Объясняю шёпотом отухшей от увиденного Нюре: вон та куча ― это дворец Дожа, а там дом купца ― папаши Дездемоны… Нет, не видит ― в глазах ностальгия, слёзы: под настроенье, вспомнила, верно, макулатурный цех, куда школьницей ходила за прочтением книги первой своей любви… Да и несёт со сцены вовсе не сырой летней венецианской вонью из узеньких каналов, а сухой бумажной пылью ― взрывоопасной и родной. Тонкая авторская находка! Пожарники бдят за кулисами и даже из суфлёрской будки, где замест «шептальщика» сидит самый опытный боец: вот для чего пожарников так вовремя сняли с упавшей каланчи, знать, судьба ― не пострадали за высокое искусство! Выходит, всего за один день узнал сценограф, что добрая половина невинных дев Скукожильска через макулатурный цех прошла. Ещё на сцене рта никто не открыл, а по одной сценографии скукожильчане убедились: гастролёр явился из столицы, значит уникален! За то ему и щедро платят на местах. Если талант и скор на руку ― а это у нас большая редкость! ― значит, у кассы получай! Такому бы сценографу, подумалось мне сей миг, мешок на голову ― и в багажник Наны: пару дней со мной в Потёмках поработал бы на имидж государства ― и свободен.

Водевиль идёт, всё хохочут, всё бы ничего, но когда Отелло, вдруг, принялся душить Дездемону, в ком сочувствующий весь зал признал свою красавицу Златку, первыми завелися скины. Ведомые Малютой, они запрыгнули на сцену и оттащили бледнолицего покусителя Отелло от чёрной сеструхи своего вождя, обезоружили и принялись лупить. Пожарники, пытаясь отбить атаку, включили брандспойты на всю мощь. Тогда на подмогу патриотам на сцену рванула и толпа. Нюра тоже полезла выручать подругу, чтоб не задавили. Больше всех, по справедливости, досталось Яго ― настоящей чёрной сволочи, с чёрно-пречёрною душой: он, сами знаете, кроме Дездемоны, подставил ещё лейтенанта Кассия и втюрившуюся в офицера Бьянку. Конферанса-Яго скины из самой гримёрки приволокли на сцену и заставили всенародно каяться, что взялся за гнусную такую роль…

Жизненная правда скукожильчан победила литературный вымысел Шекспира. Но и доказала: Отелло ― не наивный, он ― дурак. У них, на Западе, такое с женералами случается частенько.

Правильную девочку я еле удержал на коленях: автографов и интервью у актёров ей в такой суматохе уже не взять, зато мне ноги отсидела…

Выбрались из ДК «Картонажник» все мокрые и смешные. У машины заднее стекло разбито, Нана ограблена вторично ― и, естественно: подаренного от души самогона нет!.. Пеночку запихали в автобус на Непроймёнск, а сами ― я и Нюра ― тронулись на Потёмки…

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Приёмы создания образа литературного героя

Приёмов создания образа литературного героя ― множество. Вот несколько приёмов, часто встречающиеся в русской классической литературе:

  1. Повтор противительных конструкций.
  2. Обилие уменьшительных слов.
  3. Драматургическое самораскрытие.
  4. Раскрытие характера через предметный мир.
  5. Художественное преувеличение (гротеск, гипербола).
  6. Понижающее соседство.
  7. Сигналы высокого и низкого.

Эскиз костюма Петра Верховенского к спектаклю «Николай Ставрогин», 1913 г.

Приём повтор противительных конструкций, применённый Достоевским при изображении дисгармоничности, обманчивости внешнего облика Петра Верховенского:

«Никто не скажет, что он дурён собой, но лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие. Выражение лица словно болезненное, но это только кажется. У него какая-то сухая складка на щеках и около скул, что придаёт ему вид как бы выздоравливающего после тяжёлой болезни. И, однако же, он совершенно здоров, силён и даже никогда не был болен».

Применение приёма обилие уменьшительных слов позволяет Достоевскому изобразит персонаж ― Кармазинов ― в резко ироническом освещении:

«Это был очень невысокий, чопорный старичок, лет, впрочем, не более пятидесяти пяти, с довольно румяным личиком, с густыми седенькими локончиками, выбившимися из-под круглой цилиндрической шляпы и завивавшимися около чистеньких, розовеньких, маленьких ушков его. Чистенькое личико его было не совсем красиво, с тонкими, длинными, хитро сложенными губами, с несколько мясистым носом и с востренькими, умными, маленькими глазками. Он был одет как-то ветхо <…> Но по крайней мере все мелкие вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пуговки, черепаховый лорнет на чёрной тоненькой ленточке, перстенёк были такие же, как у людей безукоризненно хорошего тона».

Достоевский по-разному трактует разные группы своих персонажей. С одной стороны ― овеянные дымкой загадочности центральные трагические персонажи, одержимые великими необузданными страстями или мучительно бьющиеся над разрешением вековечных мировоззренческих проблем: здесь действует приём драматургическое самораскрытие. С другой стороны ― средние обыкновенные люди, вроде Лужина, Епанчина, Верховенского, Ракитина: они трактуются так, как это «положено» персонажам классического русского романа.

Персонаж Фёдор Павлович Карамазов трактуется Достоевским с позиций эстетики, идеологии и этики: безобразен (эстетическая оценка), не прав (идеологическая оценка), воплощает зло (этическая оценка).

Для того чтобы вызвать нужную эмоцию, Достоевский не даёт подробных описаний, а лишь название: угол, стена, забор, рассчитывая на ассоциативный ряд ― нет дороги, душно, одиноко. Открытое широкое пространство ― природа, небо ― сопровождает только лучших его героев. Полная восторга душа Алёши «жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звёзд. С зенита до горизонта двоился ещё неясный Млечный Путь…»

Гоголевский приём раскрытие характера через предметный мир употреблял и Достоевский, но у Гоголя вещь характеризует именно данное лицо и к другому уже не применима, а у Достоевского вещный мир тяготеет не к индивидууму, а к более общим определениям человека и его жизни: характеризует нищету, странность, душевный беспорядок, пошлость, иногда нечто, что трудно определить словом, но что хорошо чувствуется как настроение, которое ложится на описываемую ситуацию, углубляет, оценивает её. Комнаты Раскольникова, Сони, Лебядкиных, Смердякова: безобразная неправильность формы, закоптелость, обшарпанность стен, «обшмыганные», «истасканные», «ободранные» обои, сборная мебель. Это знак отчуждённости от быта, неустроенности героев. В интерьере постоянная деталь ― тряпьё. По обоям у Смердякова ― тараканы-пруссаки в страшном количестве, мебель «ничтожная». Замечу, у Сони мебель тоже «ничтожная», но слово это не употреблено рядом с Соней. О комнатах Лебядкиных можно сказать «гаденькие», а о Сониной ― нельзя, так как это противоречило ореолу почтения и нежности, которым окружена Соня в романе. В её комнате одна вещь «от себя» ― синенькая скатерть; при описании её комнаты Достоевский использует уменьшительную форму и вызывает этим чувство чего-то милого, жалкого. У Смердякова скатерть «с розовыми разводами».

Художественное преувеличение ― гротеск и гипербола ― являются наиболее частыми приёмами в сатирической типизации. Художественное преувеличение, сознательно нарушающее правдоподобие, становится средством более выпуклого отношения сущности изображаемого (лилипуты и умные лошади в «Путешествии Гулливера» Дж. Свифта, образ Органчика в «Истории одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина, бравый солдат Швейк у Гашека).

Про Версилова из «Подростка» в процессе обдумывания романа Достоевский писал, что именно потому, что так близок Ставрогину и читатель уже знает его, нужно найти те черты, которые их друг от друга отличают. Нужно прежде всего снять с его лица ставрогинскую маску, «сделать его симпатичнее».

Достоевский в «Подростке» при обдумывании образов хотел сделать «молодого князька» простодушнейшим и прелестно-обоятельным характером в контраст томительной сложности противоречивой души «хищного типа» (Версилова). И в этом бы заключалась его притягательная сила. Задача должна была казаться тем более осуществимой, что в художественном прошлом Достоевского такой опыт уже был: в «Униженных и оскорблённых» возлюбленный Наташи Алёша Валковский, противостоящий угрюмой сложности Ивана Петровича. Но попытка эта показалась Достоевскому сомнительной. «Победить эту трудность» ― записал Достоевский. Но «трудность» очень скоро представится непобедимой и тогда началась работа над образом «князька» в сторону, совершенно противоположную тому, как он дан в окончательном тексте: вместо простодушия тупая ограниченность.

Понижающее соседство. Три примера.

1) У Достоевского в романе «Братья Карамазовы» чёрт Ивана Карамазова ― отнюдь не «сатана с опалёнными крыльями», а самый обыкновенный мелкий бес «с длинным хвостом, как у датской собаки», ― должен опошлить все его революционные протесты, воплотить всё лакейское, что есть в душе Ивана, принизить этот образ. Тема философствования Ивана Карамазова «неотразима» ― это бессмыслица страдания детей, из которой герой выводит абсурд всей исторической действительности, и тем отрицает смысл божественного мироздания.

2) В 1 главе «Мёртвых душ» Гоголя описывается сцена обеда семейства Маниловых, включая малых детей с именами великих греков, и Чичикова:

«— Какие миленькие дети, — сказал Чичиков, посмотрев на них, — а который год?

— Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, — сказала Манилова.

— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.

— Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил всё внимание на Фемистоклюса, и казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».

— А у нас какой лучший город? — спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

— Петербург, — отвечал Фемистоклюс.

— А ещё какой?

— Москва, — отвечал Фемистоклюс.

— Умница, душенька! — сказал на это Чичиков. — Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, — в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребёнке будут большие способности.

— О, вы ещё не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?

— Хочу, — отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо и налево.

В это время стоявший позади лакей утёр посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля.»

Эти «жуя хлеб и болтая головой направо и налево» и «посторонняя капля», готовая с носа упасть в тарелку супа, понижают будущего российского посланника и отлично описывают бессмертный тип «маниловщины», выведенный Гоголем.

В продолжение сцены обеда Гоголь добивает образ сопляка, в котором Манилов-папа, без всяких к тому предпосылок, видит будущего посланника:

<…> «Фемистоклюс укусил за ухо Алкида [своего младшего брата], и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привёл рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром.»

3) В романе С.С. Лихачева «Наперегонки со смертью» есть сцена, описывающая «уход» распущенного актёра театра (отрицательного персонажа Полонского) на «великое дело». Врач-реаниматолог Ямщиков предложил Полонскому применить свои артистические таланты в новейшей технологии реанимации больных, находящихся в коме.

«― Да!.. ― с внушительным сожалением сказал Ямщиков. ― На пустяки расходуете силы и талант, дражайший Иннокентий Маркович, на пустячки-с. Разве это ваш масштаб ― под юбки нимфеткам лазать да роли второстепенные играть? Ни почёта, ни денег ― одни «мстители»…

<…>

― Дожил! Дожил! ― Полонский ёрзал на переднем сидении в машине и при каждом вскри­ке толкал локтем сидящего за рулем Клямкина. ― Верил я, верил: распахнутся когда-нибудь двери, войдут люди и скажут: «Пойдём с нами, Иннокентий Полонский! Без тебя ― конец!» И я уйду на великое дело! Брошу всё и вся ― и уйду! У меня как раз три дня без спектакля… А аванс дадите?»

«Уйду на великое дело!» ― и сразу два понижения: «У меня как раз три дня без спектакля…», «А аванс дадите?»

Сигналы высокого и низкого.

Приём миграция жеста. Толстой часто возвращается к однажды схваченной детали ― Стива Облонский распрямляет «грудной ящик», Вронский показывает «сплошные зубы», новая привычка Анны Карениной ― «щуриться», когда дело касается интимных сторон её жизни.

Очень эффектны детали, подчёркивающие человеческое естество персонажа. Например, детскость, почти ребяческую наивность Бакланова в «Разгроме» Фадеев отмечал по манере мыть голову, пить молоко, молочному следу на верхней губе.

В «Хаджи Мурате» Толстого Маша гуляет ночью с молодым офицером. За ними ― луна, и герои обведены сиянием луны, чертою сияния. Это выделение героя, подчёркивание его прекрасности ― необходимый для определения человеческих качеств сигнал высокого. У Катюши Масловой в романе «Воскресение» голубизна белка и цвет глаз, похожий на цвет чёрной смородины, и то, что глаз косил ― эти детали образа задуманы Толстым для узнавания красивого, трогательного, точного.

Сигнал низкого в человеческих качествах ― у Достоевского это, например, пыльная лампа, похожая на кокон в романе «Братья Карамазовы», в сцене, когда Митя Карамазов приходит в дом к покровителю Грушеньки, купцу Самсонову, занять денег «на увоз» Грушеньки. Купец принимает его в зале. Зала эта «была огромная, угрюмая, убивающая тоской душу комната, в два света, с хорами, со стенами «под мрамор» и с тремя огромными хрустальными люстрами в чехлах.

«Зала эта, в которой ждал Митя, была огромная, угрюмая, убивавшая  тоской  душу  комната,  в  два  света, с хорами, со стенами «под мрамор» и с тремя огромными хрустальными люстрами в чехлах.»

«Митя сидел на стульчике у входной двери» ― в этой фразе и тоска героя, и угрюмая бесчеловечность хозяина, уменьшительная форма ― «стульчик» ― вызывает жалость к Мите Карамазову.  А эти навечно зачехлённый люстры в доме Самсонова напрямую соотносятся с запертым для собственной семьи, и тем более чужих людей, характером героя-купца, чуждым открытому характеру «капитана» ― Дмитрия Карамазова.

«Это был злобный, холодный и насмешливый человек, к тому же с болезненными антипатиями. Восторженный ли вид капитана, глупое ли убеждение этого «мота и расточителя», что он, Самсонов, может поддаться на такую дичь, как его «план», ревнивое ли чувство насчёт Грушеньки, во имя  которой  «этот сорванец» пришёл к нему с какою-то дичью за деньгами, ― не знаю, что  именно побудило тогда старика, но в ту минуту, когда Митя стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, ― в ту минуту старик посмотрел на него с бесконечною злобой и придумал над ним посмеяться. Когда Митя вышел, Кузьма Кузьмич бледный от злобы обратился к сыну и велел распорядиться, чтобы впредь этого оборванца и духу не было, и на двор не впускать, не то…

Он не договорил того, чем угрожал, но даже сын, часто видавший его во гневе, вздрогнул от страху. Целый час спустя старик даже весь трясся от злобы, а к вечеру заболел и послал за «лекарем».»

Митя, ожидая Самсонова в зале дома купца, сначала видит эти страшные повешенные мешки, вместо люстр, ― этой деталью интерьера Достоевский даёт ясный сигнал низкого; таковым ― низким ― вскоре и показывает себя хозяин дома, спустившись из своих покоев на втором этаже.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают не более 6 месяцев — на первом этапе, общем для всех . Второй и главный этап обучения — индивидуальное наставничество: литературный наставник (развивающий редактор) работает с начинающим писателем над новым произведением последнего — романом, повестью, поэмой, циклом рассказов или стихов.

Приходите: затратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского и поэтического мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных. 

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь: Сергей Сергеевич Лихачев

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

00-7-846 2609564 ― для звонков из Азербайджана, Молдовы

Интересы Школы представляет ООО «Юридическая компания «Лихачев»

 

Метки: , , ,

Социально-сатирический роман-эпопея «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар № 3. Избранные главы

В типографию пошёл третий том собрания моих сочинений. В нём два мемуара товарища Бодряшкина. Роман написан в новом литературном стиле, который я назвал «волновой ритмизацией прозы». Трудно было писать, трудно будет читать. Море контекста. Зато произведение выглядит классично (в смысле непревзойдённой в мире русской классической литературы XIX века), элитно и избавляешься от слишком «простых» читателей, с которыми замучаешься объясняться. 

 

Мемуар № 3. Говорящая могила

Товарищ Бодряшкин за работой: с кладбища изгоняет восставших мертвецов

 

Избранные главы мемуара № 3

Как-то летом, воскресным утречком, на кухонке своей семиметровой, тихо-мирно завтракаю свёрнутыми в трубочку блинчиками с тёртым сыром, макаю в жирно-деревенскую сметану, запиваю чайком горяченьким с лимоном и обычной рысцой в телевизоре переключаю кабельные программы: «В госпитале врачи нас успокоили: больной ночью бредил, мол, пашет как лошадь, доят как корову, неприхотлив как верблюд, глуп как баран, упрям как осёл, злой как собака… ― ну и перевели его в ветеринарную клинику!»; «…первенства по футболу. Счёт вчерашнего матча Россия ― Сиротские острова 2:2 в нашу пользу!»; «Вася, зачем ты взялся разводить учёных кур? Тебе столичных журналистов мало?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора крестить, благословлять, отпевать и поминать всякую обожаемую прихожанами домашнюю тварь и животину!»»; «Профессор, старшеклассников интересует: кем быть лучше ― крупным учёным или мелким чиновником?»; «Теперь заживём! Мэр Москвы утвердил решение об окончательной ликвидации автомобильных пробок в столице. Начальник утвердил ― значит, сделал!»; «С самого утра девица Клунева вновь принялась утверждать, что родилась в интернете, а потому не несёт никаких обязательств ни перед кем. Напротив, ей должны все, по списку…»; «Передаём заклинания Министра финансов Российской Федерации: «Brent, Brent, Brent…»»; «Поучительный для властей «марш несупротивных», названный «Живым общением», устроили вчера куртуазные маньеристы в Непроймёнской стороне. Заявленная цель марша: показать прогрессивной мировой общественности, что нынешние власти России поддерживаются их народом даже в самой что ни на есть глубинке. Но, как проболтался один преследуемый чиновниками из Минпросветкульта поэт-маньерист ― в прошлом неудачливый политик, ― у марша есть и неафишируемая цель: продемонстрировать всё той же безгранично отзывчивой общественности, что власть недогоняющих всю политическую активность в стране из Госдумы, из СМИ, с городских площадей и других легальных площадок ― по недоразумению или по глупости ― загоняет в блоги, в леса и болота. Несупротивные же граждане хотят участвовать в реальной политике на честных выборах, на митингах и демонстрациях, на референдумах, в СМИ и в социальных сетях интернета, но их этого лишают. Тогда, власти, сами пжальте в лес! Чиновная власть ― по недоразумению или глупости ― не желает говорить о насущных проблемах с гражданским обществом и даже не ведёт социологический мониторинг. Начальство слабо связано с текущей жизнью: работает оно в закрытых кабинетах, а отдыхать предпочитает за рубежом. Давно перестав доверять полностью зависимым от него СМИ, верховное начальство теперь истинным «гласом народа» считает одни только записи в неуправляемых блогах, в интернете. Этим-то и пользуются всякие клоуны, рвущиеся к политической кормушке. У таких виртуальных маргиналов нет поддержки населения, но начальству кажется, что именно лидеры свободно-кричащей блогосферы и есть «выразители». В результате шумных атак «выразителей», начальство, во-первых, утратив привычную положительную самооценку, пребывает в хроническом стрессе, а во-вторых, потеряв обратную связь с народом, становится неспособным следовать в русле собственных стратегических решений и всё больше скатывается к безумному реагированию на крик маргинальных столпов блогосферы, начальство колеблется, тянет, отменяет свои предыдущие решения, в общем, управляемости крах. При этом начальство почти надеется, что нормальные зрители делом и даже словом клоунов не поддержат. То есть, власть рассчитывает и на сей раз прокатиться на человеческом достоинстве и самоуважении консервативно настроенных людей. Но всё же маргинальные блоги не должны остаться единственной политической площадкой в стране, иначе нормальным гражданам только и остаётся, что перенести внутреннюю политику государства в главные русские катакомбы ― в леса и на болота. Начальству пора «забить» на информационное давление со стороны правых маргиналов и всяких балдеющих от свободы самовыражения придурков, и спускаться в здоровую пока ещё глубинку, за прямым общением с пока ещё живым народом… В таком, примерно, ключе болтали меж собой несупротивные куртуазные маньеристы, слетаясь в Непроймёнск. Однако представители от местного начальства ― по недоразумению или глупости ― на церемонию согласия с маньеристами вызывающе не явились! Москва гневается: в губернии грядут громкие отставки! Теперь подробности о марше. Прибыв в непроймёнскую глушь из двух наших столиц и из-за прогрессивных рубежей, группа отпетых маньеристов числом до сотни выдвинулась на вертолётах в окрестности некогда знаменитой своими народными промыслами деревни Блядуново, что в Скукожильском районе. Здесь их ждали нанятые у геологов и нефтяников вездеходы на гусеничном ходу. Оседлав вездеходы, манифестанты в сопровождении почти всех западных СМИ и улыбчивой милиции по старому фашиннику колонной тронулись в глухой и худой лес на окраине Жабьего болота, ища подходящую для митинга делянку. Эта лесная делянка должна была олицетворять для мировых СМИ самую глушь России. Роту потешной улыбчивой милиции ― всю зачем-то в бронежилетах и с оружием ― прислали на бронетранспортёрах. Манифестанты сочли это за глупый фарс: в таком месте охранять согласных с начальством маньеристов следовало только от комаров и энцефалитных клещей, а знаменитая стая местных волков на Жабьем, та ― от барабанов, горнов и запаха «травы» ― разбежится сама. Кстати, уже сегодня утром некоторые из проживающих за рубежом маньеристов предъявили судебным медэкспертам расчёсанные укусы комаров и, по привычке, подали в суд на непроймёнское начальство: мол, принимающая сторона не справилась с охраной санкционированного ею же марша, допустила ущерб здоровью и проч. Маньеристы, замечу, проявили себя недурными организаторами: вот где пропадают управленческие кадры! Марш поэтов оказался не слабее Суворовского перехода через Альпы. Не обошлось без крутых недоразумений: едва колонна втянулась на Жабье болото, сразу обнаружилось, что улыбчивая милиция у нас тоже недогоняющая. Вездеходы с несупротивными гражданами, корреспондентами и ядовито синими биотуалетами шли по узкому фашиннику, некогда проложенному лесозаготовителями для вывозки хлыстов, а бронетранспортёры «серых», как заведено по инструкции, шли по бокам колонны манифестантов ― по болотным кочкам и мочажинам. Естественно, четыре бронетранспортёра из двадцати тут же засосало в трясину. Все служивые, однако, успели спастись. Точнее, это легко одетые и слегка поддатые и обкурившиеся маньеристы спасли забронированных милиционеров, протянув им, истово матерящимся и безнадёжно тонущим, швабры от своих плакатов. Чтобы окончательно не сгубить родную милицию, далее вглубь болота добрые маньеристы решили двигаться пешком. Во главе колонны шёл мужчина, смахивающий на Голема из романа Густава Майринка. На берёзовой половой швабре он, с куртуазным кощунством, как хоругвь, нёс сильно поношенные кальсоны одного из едва ни утонувших «серых». Зачем ― по недоразумению или глупости ― улыбчивая милиция ― не партизаны! ― напялила шерстяные кальсоны посреди лета ― это, как и бронежилеты, так и осталось для моего слабого корреспондентского ума непостижимым. Вознесённые на швабре кальсоны, по вновь возникшему замыслу куртуазных маньеристов, олицетворяли собой робкую надежду на возрождение начальства из каких-то там пучин, на очищение власти от какой-то грязи… ― здесь, простите, я сам не совсем понял вычурные речи замысловатых стихотворцев. Из-за отсутствия ветра длинные выцветшие штанины со стекающей на голову и плечи Голема болотной жижей уныло болтались, задавая тон всей процессии. Как шепнул мне один знающий человек, корреспондент «Непроймёнской голой правды» Пломбир Тютюшкин, марш, в целом, скорее походил на похороны блядуновского браконьера, нежели на поддержку властей. Это намёк Тютюшкина на тот исторический факт, что в Жабьем болоте издавна топили и, возможно, до сих пор потихоньку топят тела предателей, стукачей, преступников, раскольников, убийц, самоубийц, незаконнорожденных младенцев, супротивных героев и дураков, зарвавшихся эксплуататоров, безнадёжных должников, ведьм и, конечно, чисто случайных жертв. Несмотря на вопиющее отсутствие непроймёнского начальства, мужество не покинуло маньеристов. Разве что, трёхтомную петицию в стихах о своей поддержке высокого начальства куртуазные манифестанты, сильно расстроившись, бросили в ржавую мочажину верхового болота, а в место утопления своих надежд забили осиновый кол, но забили его уже чисто в качестве патетического акта озеленения чахленького леса. Подчеркну: мотивация не явившейся власти, как всегда, осталась для народа неясной. Неужели власть ― по недоразумению или глупости ― так самоуверенна, что и сам народ ей уже не нужен? Что ей мешало, к примеру, отрядить на Жабье непревзойдённый в мире вездеход «Синяя птица», созданный легендарным сталинградским автоконструктором товарищем В.А. Грачёвым специально для доставки приземлившихся в болота и лесные чащи космонавтов на рапорт к начальству, и так по своему названию ― «Синяя птица»! ― роднящий текущее начальство с поэтикой маньеристов? Ну, посади ты на «Синюю птицу» любого подвернувшегося под руку мелкого чиновника, пусть даже румяную улыбчивую дамочку из ЗАГСа, только в гоголевской принадлежной шинели, и иметь бы задёшево высокому начальству полное согласие с творческой частью своего народа. А теперь как прикажите жить-нетужить маньеристам? Вышло-то: недогоняющее начальство не нуждается в их согласии! А какие круги недоверия к российской власти разойдутся теперь по всему цивилизованному миру! После такого откуда России взять международный демократический имидж? «Мы похоронили здесь веру в нашу либеральную власть», ― сокрушались куртуазные маньеристы, когда, свернув акцию, на делянке сели, по обыкновению, высококультурно пить. Голем, как тост, предложил было создать антимонопольный комитет по борьбе с единомыслием в партии недогоняющих, но его беззлобно «послали»: не мешай кручиниться! Невзлюбимые начальством девушки-Снегурочки метафизично прыгали через костёр, а несгибаемые в своём согласии юноши «со взглядом горящим» страстно читали собственные, только что сочинённые, стихи: трубите трубы, бабахайте барабаны, трещите трещотки, свистите свистки, бубните бубна ― изгоним всю нечисть из родного болота! И хором трубили, бабахали, трещали, свистели, бубнили, звенели, ревели, булькали… Охотно примкнувшие к халявной попойке «серые» ― задрогшие и впавшие в суровый депрессняк ― уже после третьей принялись жаловаться манифестантам: их начальство понасоздало отделов по борьбе с экстремизмом, а весь народ оказался несупротивным, и никакого тебе экстремизма; хоть бы спалили одну мэрию, как супротивные террористы на Кавказе. Да пусть даже хоть бы пару окон в мэрии разбили: мы бы им и камни нужного калибра роздали. Нас хотят сделать маниакально-злобными, суют какие-то таблетки, дурят мозги, но как вспомнишь, вдруг, что защищаешь от ограбленного народа девять яхт олигарха Сироцкого, так дубинка и спецсредства просто из рук валятся! От нас, по секрету плакался один «серый» снайпер, уже требуют задерживать манифестантов за несанкционированную надувку воздушных шариков по бредовому основанию, что в них, мол, вполне может оказаться отравляющий газ. Статистика политических задержаний просто удручающая, и ещё снижается, а начальство требует, чтобы росла, иначе денег на своих защитников из бюджета не даст. «Коммунизм ― это молодость мира, и его возводить молодым», ― утешал снайпера юный поэт, думая о своём. «Советский плакатный лозунг, ― отреагировал условно грамотный снайпер. ― Написал Маяковский». «Отнюдь. Первую строфу слямзили из публицистики французского коммуниста Поля Кутюрье, вторую…» Перед отбытием с делянки маньеристы передали в СМИ свой Манифест. Вот выдержки. «В грозный час кризиса недогоняющая власть ждёт поддержки себя, любимой, со всех концов страны. Из таких ненужных Центру медвежьих углов, увы, всё ещё состоит Россия, и только парочку известных всем местечек начальству удалось расчистить для озарения лучами западной цивилизации. Так разгоним мы тучи, и пусть с неба над Жабьим болотом снизойдёт на власть маньеристская наша несупротивная светлая сила, окропляя редкие административные таланты и сподвигая их на бой с супротивной тьмою…»»; «Почему у нас, в Запаринске, дороги не пылесосят, как в Париже? На перекрёстке я от пыли чихнул так, что стукнулся лбом о руль, вывихнул руку и въехал в железобетонный баннер с политической рекламой»; «…и имел типичную для Непроймёнской стороны биографию: родился ― спился ― умер»; «Теперь заживём! Вчера, на одном из угольных разрезов Кузбасса, входя со сменой шахтёров в клетку лифта перед спуском в забой, облачённый как все в униформу премьер-министр России сурово пригрозил, ― предположительно, своим отраслевым министрам: «Пора бы им там, в Москве, заняться насущными делами! Ни дня без недогоняющей модернизации!»»; «А сейчас, дорогие телезрители, послушаем, чтó нам скажет тот, чья заведомая ложь сравнима лишь с…»; «Со вчерашнего вечера горят гигантские склады гробов. Пожарные расчёты бессильны: очень умелый поджёг! Интересно: это конкуренция или безымянный патриот не даёт страну похоронить?»; «…как очередная победа либеральной интеллигенции: создан общероссийский телеканал «Культура-2″»; «Ваша честь, я прекрасно вижу, что у нас опять становится: о начальнике, как о покойнике, либо хорошо, либо ничего. Но я посчитал: уж с моей-то грошовой зарплатой я имею моральное право без судебных последствий намекнуть директору, что он не всегда прав»; «Давно пришла благословенная эпоха развитого авторитаризма и олигополий, а эти всё воруют, как при…»; «На съезде партии обсуждался один вопрос: чем брать членские взносы на этот раз?»; «…голосовали: назначить официальные ожидания конца света на вторник…»; «Мировой кризис поразил даже строительство яхт и порносайтов!»; «Он руководил областью шестнадцать лет…» ― вещает пафосный голос за кадром, а на картинке ― старый козёл из предыдущего, наверное, сюжета: вся шерсть в колтунах репья… Да ну! Тогда переключаю на самый популярный государственный канал: там, естественно, девица Клунева. «На вчерашней презентации самооживающих роботов и манекенов в столичном Манеже известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о неразвитости нанотехнологий в России. «Почему в этой стране правоохранительные органы не контролируют преступников на уровне отдельных членов и органов последних? Почему в этой стране не изготавливают поющих энергосберегающих роботов-любовников и самобогатеющих мужей? Почему в этой стране тёплые моря не залиты в нужных местах, а климат не приведён в соответствие с пожеланиями отдыхающих?»»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-прогнозист, ответить, да тут звонит Патрон: вызывает в контору немедля ― без вещей! И слышу задним ухом в трубке: протопоп Савель Савелич рядом с Патроном басит:

― Вот его, разночинца, и пошлём, а мне не по сану… Ладно, ладно: в эскорт Марусю дам…

 

 

Глава 1. Девушка с веслом

 

Еду в контору за ЦУ, невольно думаю про неё. Когда Савелич отдавал Марусю кому-нибудь в сопровождение, значит, намеревался скрыться ото всех и уже взялся хорошенько поддавать — до стадии неотступности от своих планов. Одна только надежда коснуться нечаянно горячего и крепкого бедра Маруси, да и просто рядом побыть со столь редкостным явлением самобытной русской природы и духа меня всегда ещё как вдохновляла! Почти двухметровый и восьмипудовый здоровяк, Савелич, подтравливая друзей, не без иронии и, конечно, за глаза, называл свою верную спутницу завидными, до крика, именами: «Девушка-чугунка», «Кавалерист-девица», «Подруга боевая», «Пятиконечная звезда»; иной же раз, в тему текущего застолья, нарекал её весьма замысловато: «Гипсовая статуя девушки с веслом» или «Земной рай в шалаше большом»; а когда приходил в игривое настроение и хотел задразнить Патрона, называл Марусю: «Тёплая коса», «Русская печь» или «Одна — за три упряжки лаек». Вы, образно мыслящий читатель мой, и без авторских комментариев, конечно, поняли содержание Марусиных прозвищ — всех, кроме «Тёплой косы». Ну, признаюсь, это я умело интригую: недальновидно же для серьёзного мемуариста всякий эпизод разжёвывать до манной кашки и ложечкой кормить. Ждите!

Пятиконечная моя Маруся имеет на редкость понятный и, что удивительно, почти всеми легко принимаемый вид звезды национального масштаба. Она за метр девяносто ростом, широкоплечая, с крепким костяком и круглой теперь попой, хоть циркулем веди, с яркими и влажными зелёными глазами, и с рыжею косищей, толщиной в мужскую руку и ниспадающей до самих до колен. Марусина коса имеет эстетику тигриного хвоста ― самого роскошного хвоста в земной природе, ну очень облагораживающего любого его носителя. На сию тему один поклонник Маруси, чуть-чуть опередив меня, написал даже нравоучительную басню:

«Косу, с эстетикой тигриного хвоста,

Учёная девица носит неспроста.

При дуализме легче достигнуть чина:

С косою она женщина, с умом — мужчина».

То-то за Марусей гонялись из TV и «глянцев», когда спортсменкою была. И какою! Она стала чемпионкой мира и олимпийских игр по гандболу! На рекламе спортивной одежды и здорового образа жизни заработала большие миллионы и, полагаю, удачно вложилась, и теперь умело на дивиденды проживает. Савелич как-то, на проигранный в застолье спор, принёс диски с видеозаписями её избранных матчей. Это нестерпимо было нам, офицерам всем, смотреть! Моё воображение прожгла насквозь и навеки вечные телесная мощь Маруси, её животная неукротимость в движении, её ракурсы и позы, боевые крики, её преображение в яростной атаке, свирепость в обороне, будто охраняет не командные ворота, а своё дитя, её столкновения с тяжким падением и хрустом, её стоны, дичь! Вот, сижу-шуршу сейчас по клаве, а встаёт картина: она перехватила мяч и оторвалась — одна, крупной рысью, площадку рассекает, эротично выгнув спину; весь пол дрожит, весь зал гудит и тысячи глоток по складам орёт: «Ма-ша! Ма-ша!! Ма-ша!!!»; и та заводится уже машиной и несётся к воротам противника: её руки-ноги-голова-коса — туда-сюда, туда-оттуда, во все концы! Коса и бесится, и пляшет, и мечется по сторонам, и бьёт, и то обовьется, то опять взлетит! И от косы, рисующей на воздухе змеиные зигзуги, вся Марусина фигура становится как о пяти концах — нечеловеческой, невиданной, магнитной! А как она в конце забега, в прыжке метровом, кидая поверх блока в сетку мяч, кричит с бранной резью от самой диафрагмы, как должна была, лишив соображенья, визжать Сирена в уши Одиссея, так что эхо три раза облетает зал! Так Маруся, на языке профи, «снимает паутину и убивает паука». Дикий, неукротимый темперамент у Маруси! Язычница! Атлет античный — только с бюстом!

В чём, любвеобильный читатель мой, заключена первозданная, без штукатурки, эротичность женщин? В моём воображении, эротична та женщина, коя неудержимо движется тебе навстречу, когда она раскрыта и растянута, пахнет и кричит! Заметьте, в сём определении о так называемой женской красоте — ни слова! Как устарели все натурщицы «Весны», «Венеры», «Флоры»… С них гениальные художники смогли изобразить лишь толпы безучастных анемичных женщин. Изображения женщин есть — нашего приобщенья нет. Маруся — вот натура! И не для лепки новых Флор и Венер — для эротичной Девушки с веслом! Я не слабак, но к спорту имел кривое отношенье. Пока не повстречал Марусю. А теперь зову: мужчины, все на стадион! Ползите, летите скорей на стадион и в залы — отыщите сильное, с волнительным рельефом, тело женщины-дикарки, застаньте его в мгновения физических пределов — и впечатление получите на всю оставшуюся жизнь! Во всякую ложбинку такой Маруси невольно хочется попасть и уместиться, на всякую выпуклость её — упереться и налечь! Сколько, прикидываю, свадеб Маруся, не ведая сама, расстроила, когда жених, припомнив на мгновение тот, покоривший в зале, вид Марусин и исходящий от неё витальный дух, кричал невесте, убегая: «Прости, прощай — впечатленью своему не изменю!»

Тогда, уверен, воспылав и тоже захотев мою Марусю, чем, броситесь вы спрашивать меня, подруга отлична от поклонницы, фанатки? Отвечаю. Маруся была на протяжении лет пяти раскрученною поп-звездою спорта. Когда Марусю, на еврозаказ, «убила» на площадке неведомая никому афро-француженка, подножкой разорвав крестовидную связку и мениск в колене, она ушла из спорта и по своей воле стала невидимой в тени планетой у другой звезды — у протопопа. Фанаток несть числа, а боевых подруг — одна на миллион. Вот признаки подруги: беззаветная преданность другу, полная готовность всегда и во всём следовать ему, беспрекословность, самоотдача, крепость тела и духа, готовность переносить невзгоды и жертвовать собой, постоянство, верность, непритязательность, суровость и недоступность для других. Охочий до определений, энциклопедист Патрон говорил мне: Марусю постигла любовь типа агапэ, как называли её философы Древней Греции, — это жертвенная любовь, с бескорыстной самоотдачей и растворением в заботах о любимом человеке. Для сравнения с Марусей могу предложить одну только Скифскую амазонку — неукротимую Гипсикратию, сорок восьмую и обожаемую жену Митридата VI Евпатора, царя Босфорского царства. Митридат единственный, кто смог в своё время победить скифов, а ещё он успешно провёл три войны с Римом. Митридат звал жену мужским именем — Гипсикратом, как написано на плите захоронения Скифской амазонки в Фанагории, на нашем черноморском побережье. Хотя Гипсикратия успела родить Митридату трёх дочерей, она неотлучно следовала за мужем во всех походах и была воительницей, то есть наравне с царём участвовала в сражениях и, скорее всего, пала в бою. Вот и моя Маруся не от мира сего! Она повыше метит декабристки. Она вращается в пространстве как целая планета, и сама взялась откуда-то с высоких звёзд. Взгляд её глубок и влажен, и пленяет без дешёвого манкá. Таким взглядом она смотрит на своего друга милого и очень редко — на друзей простых. А милого если рядом нет — и Маруся отстранена от мира, погружена в себе так, будто одна знает какую-то особенную правду, и не желает раскрывать. В спокойные минуты у неё лицо строгой и вдумчивой училки, хоть надевай на нос очки. Для Маруси, чаю, не существует ни родителей, ни начальства, ни законов, ни авторитетов… — один лишь её милый друг, в нём заключён весь мир. Никто не знает, где обретается она, кто её близкие, чем занимается сейчас, какие планы… Она не пустословна и служит другу, как собака, точнее — пёс сторожевой. Подруга — личность сильная, и оттого не сливается в одно целое со своим другом, но всегда рядом, в животрепещущей близи. Подруга не строит личную карьеру и без показушных амбиций — это в отличие, самом броском, от фанатки. Подруга боевая хочет именно служить, а не владеть своим другом. Она не мечтает замуж выйти за друга милого: тогда у них всё станет как в обычной семье, без взаимного притяжения и отражения, без самопожертвования и преодоленья, без верной и бескорыстной службы вопреки всему и вся. Боевой подруге не всё равно — женат её друг или нет, и есть ли у него ещё подруги; но, если такие привязанности есть, она примет их, как неизбежность, и переживёт. Подруга боевая всегда немного мазохистка ― мужчинам это в дамах нравится всегда!

Как независимый мемуарист, признаюсь: я завидовал Савеличу. А уж мой Патрон — он-таки извёлся! Патрон открыто возмущался: почему не ему, заслуженному женералу, а хулиганистому капитану, пусть и десантнику, досталась настоящая кавалерист-девица, такая редкость в наши времена. А ведь был у Маруси почти жених! Успешный, как она, в европах гандболист: детинушка не слабый, с умом и развитóй. Выяснял отношения с Савеличем, подстерегал, пугал, дрался, вены себе резал. Так Маруся своего почти жениха, с его евровыгодой, отвергла и прилепилась, как ракушка к днищу корабля, к женатому и седому Савеличу — выпивохе, бабнику и грубияну, с приличным животиком и вставными зубами, у коего предобродетельнейшая жена-поповна, взрослые дети, а уже и вылез на свет божий первый внук. Ничуть не комплексуя, ходили они всюду колоритной парочкой-гуськом: пестун Савелич, в рясе чернильно-фиолетового колера, с плашками медалей-орденов из-под бороды, с крестом на животе и прочим нехитрым причиндалом, шествовал линкором впереди; послушница Маруся, в удлинённом сиреневатом платье, при заброшенной поверх рюкзачка косе с вплетённою змеёю — для сигнала! — ярко жёлтой лентой, со школьным стареньким портфелем Савелича в руке, как крейсер, замыкала. Только всегда казалось мне, для законченности узримого образа их гуська Марусе не хватало винтажной узенькой косыночки на медных волосах. Епархиальные сами иерархи, обнаружив нескрываемый падёж нравов у нижнего чина, повылезали было из своих русских бань да из перин собственных фанаток и подруг и пытались урезонить протопопа, но быстро отступили: чего взять с него — десантник! Здесь сыграло: в церковное начальство протопоп не лез, на должности, то бишь, не претендовал, а оставался самим собой — отцом-попечителем десантников-дембелей, отвоевавших своё на южном, самом беспокойном, нашем фланге. А вот десантники, особливо из МВД и всяких служб, иерархам были очень даже кстати: мало ли… — то одно случится, то другое — времена лихие, без конца! Говорили, в последний крестный ход, на Пасху, великую толпу народа при свечах, что собралась у храма, десантники Савелича построили колонной в ряд по четыре, в дыры затолкали туристов и зевак, и тем удвоили численность колонны, разбили её поротно — и строем, в ногу, без всякой давки, вели за её облачённой церковной братией Савелича: вышло, как Пересвет с Ослябей вели ополченцев в бой на Куликово поле. Народ был предоволен и шёл как миленький — так жаждут все у нас дисциплины и порядка! Архимандрит, когда прознал, хотел было образцово-показательно взгневиться и наказать зачинщика. Но мероприятие года обошлось без малейших происшествий! Пасху Савелич отслужил под надзором вместительных санитарных машин от госпиталя ветеранов, да с полевой кухней и свежим хлебом от гарнизона, да, само собой, с ядовито-синими биотуалетами от меценатов-патриотов, с передвижной электростанцией и прожекторами от, естественно, эн-ской тюрьмы, да под крепкой охраной собственной службы безопасности… А у Савелича, кстати, самый в епархии сложный и дальний городской маршрут — считай, целый ночной марш. И пришлось архимандриту Савелича хвалить…

Но это служба — все мы хороши… А вот как Савелич смог заполучить Марусю, чем держал при себе — вот где тайна похлеще любой из военных тайн, а для меня, душеведа-профи, ещё и ревнивая загадка. Но, конечно, держал Марусю никакой не верой во Христа. Когда в нескромную минуту друзья особливо донимали Савелича расспросами о девушке-чугунке: «Как смог захомутать такую?» — он только в бороду улыбался счастливо и немножечко блудливо, с блаженненьким чуть-чуть самодовольством, и тогда, при воздетых к небесам очах, крестился трижды, и вопрошающих мирил с собой на сладкий выдох: «Просто повезло…»

Ну, а откуда, спросите, брутальное взялось в моей Марусе? Я не болтун, но расскажу для полноты картины. В таблоидах читал: всё раскопали бойцы клавиатуры… Неместная Маруся с детства отличалась высоким ростом, крепким костяком, силой мышц и духа, координацией всех членов, мужским умом и верным глазом. Ещё подростком, через жёсткий конкурс, попала в школу олимпийского резерва. Здесь тренер по гандболу, опытный насчёт всего мужчина, положил на Марусю тоже верный глаз: разглядел в девчонке нечто, чтó стоило и страшно захотелось развивать. Тренер что физрук: состоит из мяса и свистка. Тогда скандалами, режимом, ложью, чем попало, тренер отсёк девчонку от её родных и, по сути, заменил последних. Маруся, выходит, стала по жизни безотцовщиной, что мой из Матерков Афоня. Тренер обращался с подопечной совсем не педагогично: круто, властно, как в школе гладиаторов. Он изо дня в день, годами, наказывал её физически, на всех тренировках, без дела, хватал за все места, толкал, давил, жал, тёр и мял, мял, мял её от пят и до макушки, как четыре массажиста вместе взятых, не позволял стричь волосы на голове и брить в интересном месте, на локоть от своей руки не отпускал, пас день и ночь — в закрытом интернате это легко осуществимо — и, главное, регулярно, в меру, аккуратно бил: не импульсивно и, конечно же, беззлобно и бесследно, а изобретательно, с придумкой, любя и приручая, как на привязи собаку, и, конечно, очень рано, презрев уголовный кодекс, стал пользовать интимно юниорку. Интернаты, школы олимпийского резерва, базы, залы, сборы… — это всё добровольная тюрьма для молодого человека, без коей невозможно стать настоящим профи в спорте. А личной жизни в тюрьмах — никакой. С годами строгого режима и тренинга описанного рода, Маруся сформировалась атлетично и как личность. Особливо в яркой форме она стала походить на разрисованную амазонку с глянцевого календаря. Все приказанья тренера выполняла по свистку, беспрекословно. Вышел из неё истый боец на площадке, международный мастер спорта, но и мазохистка. Сформировался и характер: бойцовский, командный, выдержанный, неприхотливый, послушный, уравновешенный по жизни, но и дико заводной, как только вступали в её тело мышечная радость, физическая боль от столкновений на площадке и звуки медных труб — спартанский характер, одним словом, как я себе спартанцев представляю. И ещё что для таблоидов долбаки от клавиатуры раскопали на ура: этот насильник-тренер знал своё дело туго — он своими физпроцедурами, своим мятьём и катаньем сделал кожу Маруси столь выдающейся по качеству и красоте, что от косметических журналов отбоя не было, а иллюстраторам и фотографам не приходилось часами ретушировать снимки, замывая точки, ямки да прыщи. Несвоевременный синяк ей мог стоить потери моей годовой зарплаты или больше. А что может быть сейчас из женских внешних качеств дороже и важней красивой кожи? Ничего! Сегодня состоятельная дама в своих поверхностях может сделать всё, кроме чудо-кожи. Уже тот, первый тренер, когда их клуб попал на европейские экраны, поднял рекламную цену Маруси до ослепительных небес.

Ну, а ближе к телу? Маруся, бодримая тренером, выходила на площадку, как на арену. В игре она впадала в неистовство от столкновений и ударов, от падений и толчков, от собственных криков и рёва зала, от мышечной радости и боли… — и в раздевалку, после финального свистка, как актёр главной роли по окончании трудного спектакля в гримёрку, врывалась страшно возбуждённой. Тут продвинутый наставник и устраивал ей очередную схватку — с нагрузками совсем иного рода… Или быстро увозил ещё не остывшую Марусю в отель — когда у него была возможность для продолжительных разборок…

Семнадцатилетнюю, её уже продали в команду мастеров — и она быстро стала российской сборницей у взрослых. Там новый тренер, с характером восточного мужчины, двухметровый, мускулистый, густо-волосатый, с азартом принял эстафету первого наставника Маруси. Новому мясу и свистку наверное по-дружески шепнули, как с девой пристало обращаться, дабы разжечь спортивную звезду и как подругу не испортить. Принял и, на свой лад, к ней сильно привязался, как иной наездник влюбляется в своего коня. А был сущий деспот! Такое среди лучших в мире тренеров не редкость. Послушная Маруся, не вкусив ни дня свободной жизни, как должное приняла в новом тренере «своего мужчину» и стала животом служить ему и клубу. Но в девятнадцать её потянуло на романы. Хотя бы на один роман! Хотя бы на какой-нибудь! Попробовать хотя бы, как другие! Сбежала… И попала моя безыскусная Маруся сразу меж двух огней, сиречь мужчин. Было четыре бурных месяца увозов и погонь, клятв и заверений, соблазн сменить гражданство, подарки царские, и даже облетевший все мировые СМИ жестокий абордаж в ночи круизного лайнера в море-океане, с редкостной по накалу страсти массовой дракой на борту — безоружной, ибо дрались спортсмены, и, наконец, развязка: измена ею предпочтённого еврокавалера! Сначала влюблённость — разочарование потом. И на сём отступничестве, полоснувшем немилосердно по святому для Маруси чувству преданности, случилось нешекспировское укрощение строптивой: она, впервые косу зажав меж крепких ляжек, возвратилась в клетку дрессировщика — поруганная, жалкая и с разбитым тривиально сердцем… Любовник-тренер, мудрый змий, естественно, «простил» — мол, возрастное! — и побоями, давлением каждодневным и режимом быстро вверг её в прежний стереотип брутальных отношений, и за последующие годы так его укоренил и закрепил, что до сих пор моя Маруся, как зеницу ока, бережёт свой управляемый извне душевный мир и усмирительный покой больших физических нагрузок, и не желает даже слышать о каких-то женихах и свадьбах, и сторонится, как неизлечимой болезни, вольных плаваний и абордажей — и всё это единственно в предупрежденье возможной оскорбительной измены! Она любви божественной, ослепительной и безрассудной, но и очень скорой в саморазрушенье, предпочитает земную, даже в чём-то приземлённую, но длительную связь, сплетённую из устойчивых симпатий, дружбы, службы, путешествий с другом, телесных нагрузок и всякого рода брутальных удовольствий… — из чего угодно, только не божественной любви.

Ох уж мне эта дружба! Маруся дважды, верно, предупреждая, дабы и я не ринулся к ней в женихи, едва мой настрой учуяв, с наивозможнейшей для себя теплотою в голосе и выражением зелёных мокрых глаз, и едва ль ни с ноткой участия, до истомы, говорила: «Онфим Лупсид, голубчик, умоляю, берегите нашу дружбу…» Я смелый: влюбляться не боюсь! Но Маруся любую кандидатуру ограничит дружбой. Где она в сегодняшней России видела дружбу женщины с мужчиной? На Западе — да, там случается скучная неоклассическая дружба. От неё российские мужчины, попав, например, за океан, премного настрадались и убеждены: белые американки уже не способны на здоровые межполовые отношенья. Вот, наш ухажёр-иммигрант к незамужней молодой американке подступает — и норовит сразу в закрома… Не тут-то было! У той, в нерабочее время, на уме себе: учёба, заседанья в комитетах, курсы, социальные нагрузки, «здоровый образ жизни» — и при этом дома кушает из тазиков и пьёт из вёдерок, а вне дома — поедает самоубийственный фаст-фуд, а в фитнес-клубе с первого на второй этаж поднимается на лифте, и в сауне, если с трудом затащишь, сидит в кроссовках и в халате с капюшоном! — ещё у неё всегда в делах недвижимость, пару дней из семи в неделю она просидит за рулём в машине, ещё платить налоги целая морока, там косметолог, адвокат, здесь же хлопоты с банковскими карточками, вырезание из газет и журналов купонов со скидками, шопинг за тридевять земель, уик-энды в тридесятом царстве, изучение рекламы, почта, опять курсы, накаты телесериалов, выборы, газон под окнами, клумба, любимая собака, кошка, рыбки, попугай… Это я ещё крокодила в бассейне опускаю! И, в жалком остатке, со страждущим мужчиной — только дружба! И то, в основном, по телефону. А если и стрясётся редкий секс, то в порыве страсти американка восклицает: «Это не хуже шопинга!» — и тем, с точки зрения русского, убьёт порыв. У них отношения в паре ведёт что угодно, только не любовное чувство. Главное: популярность, в духе американской мечты — пошлейшей и гнилой. А ещё для них важно: сходство статусов в обществе, общность интересов, отдадим должное — преданность и верность, совместимость характеров, шкурный интерес, секс — но исключительно как одна из рядовых процедур «здорового образа жизни», пресловутая дружба… — в общем, всё, что присоветует ей, сам всегда не вполне здоровый, психоаналитик. Но главное, конечно, популярность! Вот как за океаном устарели извращенцы. Эсэровщина чистой воды: делят народ на «героев» и «толпу». А ведь ещё Карл-наш-Маркс о себе, тогда уже великом, и об Энгельсе, друге-умничке и русофобе, писал: «Мы оба не дадим и ломаного гроша за популярность».

Из личного. Да, я близкий Марусин друг… В моей к ней исключительной приязни сокрыта ноющая рана. Есть здесь нечто от сопереживания и острого сочувствия лермонтовского служаки Максима Максимыча к простодушной Бэле, попавшей к сильным мужчинам в западню. Отеческий я друг Марусе — друг необыкновенный! И ещё что вы, участливый читатель мой, в характере вашего покорного слуги уясните — для правильного восприятья мемуара. Когда я наедине с Марусей или по-приятельски сижу с Патроном, то ловлю себя на мысли: оба они мне в чём-то недоступны. Они сияют на меня с каких-то невидимых, немыслимых вершин, почти из другого мира, куда мне никогда не суждено попасть. И тогда чувства зависимости и второсортности меня обуревают, я ропщу и негодую на самого себя: почему я не способен взлететь и стать вровень с ними, почему я не умею так манить и ослеплять? И в ряд с ними попасть меня безумно тянет, и перепрыгнуть через что-то не могу… Неужто все детдомовцы такие недоделки? Но мне, сколько от рожденья себя помню, соску во рту пластырем не залепляли, не привязывали к койке, препаратов не кололи… Я не гений, но способностей-то хоть отбавляй! И всё равно, как-то важных качеств не хватает…

Теперь замечу спецом для властного начальства: фанаты и боевые подруги, равно как и некультурные люди, могут надёжно управляться только с помощью их культов. Культ личности Сталина возник из восторга советского народа, освободившегося от эксплуатации. Ну как не восторгаться, как не кричать от радости, если капиталист и помещик тебя за человека не считал, а теперь ты имеешь 8-часовой рабочий день, бесплатное образование и медицину, пенсию на старость?.. Советские люди просто не умели по-иному выразить свою искреннюю радость. Сталин был собирательным образом расцветшей освобождённой личности, наглядным образом будущего счастья. Сталину, запрещавшему празднование своего 55-летия, говорили и писали с мест: простите, но у нас свобода выражения своих чувств, вы здесь ни при чём, не мешайте нам праздновать, мы не можем по-иному выразить свою радость, такова специфика малокультурный людей — это скоро пройдёт. Русским, в братском союзе с коренными российскими народами, уже пора устроить новую эпоху возрождения, только уже без имперских замашек, то есть без содержания за свой счёт бесчисленных дармоедов — хватит с них. Пораженчество должно быть под государственным запретом! Для архизанятого анфасного начальника, кто, понятно, читает мой мемуар одним глазом, не сочту за труд повторить ещё раз: новая культура есть новые культы, а значит, должны быть новые символы этих культов. В духе времени, видимым и осязаемым символами новой культуры могли бы стать не фельдфебель или генералиссимус, а, скажем, зверёк какой, спортсмен, поэт, герой… а по мне, так — прекрасная и жертвенная дева. Такая как, в ненавязчивый пример, пятиконечная звезда Маруся — редкостный сплав Марьи-царевны, Девушки с веслом, Орлеанской девы и молодой Софи Лорен. Дело говорю!

Моя Маруся — зримое воплощение образа Подруги безымянного русского солдата. Образа, считаю, возвышенного и полезного для российской армии и флота, но, увы, до сих пор не обретённого и не принятого на вооружение, в смысле — на вдохновение. Как взглянет дева такая — помирать неохота! Ну, как, боевитый читатель мой, как может воевать 18-летний парень, если у него даже образа подруги перед глазами нет? Кем-чем его бодрить? Ради кого-чего жертвовать ему собой? Как в нём возбудить непокорный бесстрашный русский дух, выковавший все наши победы? У российской армии нет сейчас ни ясного образа врага, ни любимого образа родины. Если война может начаться и кончиться в три недели, как успеть пробудить и мобилизовать все силы у русских воинов, спокойных от природы? Без образа Родины-матери кто будет стоять насмерть? Хороший натиск — и России нет, как за полтора месяца не стало Франции в сороковом году. За тысячу двести лет истории, будучи в массе никудышными профессионалами, начала войн русские проваливали и несли потери, и только когда появлялся опыт и закипала жажда мести за погибших товарищей, становились непобедимыми. А ведь в современных локальных войнах ненависти к противнику нет — палят издалека: в кого ты попал — чёрт знает, а кто в тебя… — уже не важно. В мировой же войне палить начнут совсем издалека, даже не разберёшь откуда: с других континентов, со дна океана, с космических платформ, с Луны, с планеты Заклемония и, дай срок, из космических «кротовых нор». В российскую армию нужно ввести образ подруги боевой, а не попа-вдохновителя на должность. Знакомый мой змий, протопоп Савелич: как только Марусю в подругах заимел да стал с ней по мероприятьям шастать, его влияние на десантников по экспоненте возросло! Десант стоит возле сиреневой рясы протопопа, а сам полным составом пялится на Марусину тёплую косу. Из одного мужского эгоизма протопоп не хочет своей подругой с армией делиться. Патрон, с моего наущения, сколько раз его просил: сподобь Марусю записаться в армию наймитом — деву-рожаницу возродим в русском стиле, вот выйдет нам поистине новое неслыханное слово в армейской идеологической работе!

Чувствительно задетый образом девушки с веслом, энциклопедист Патрон выискал текст византийского источника Григория Назианзина «Слово св. Григория об идолах». В нём упоминается мифологический персонаж, славянская богиня Мокоша. Дева Мокошь, по содержанию, из того же пантеона боевых античных дев-богинь, стоящих супротив православной Девы-Богоматери ― вечно сонной, скучной, никакой. Дева с вилами — образ рожаницы у идолопоклонников славян. И что Патрона особо воодушевило: Мокошь упоминается в источниках раньше всех других славянских богов, даже Перуна — вот каково было значение девы-рожаницы в Киевской Руси. Знать, народа уже в девятом веке нам остро не хватало! Патрон считает: русскому воину нужен образ родной жизнеобильной статной и зовущей Мокоши с вилами, как с веслом, а уж никак не протеже от церкви ― чужая Дева-Богоматерь с её виртуальным назойливым потомством. Вилы — это великолепный русский символ! Не уступит символу власти в древнем Риме — обвязанной пучком прутков секире. А по мне, Марусе лучше бы не армию, а гражданку бодрить и вдохновлять, начав с олимпиад и чемпионатов. Вышел бы из неё образ сильной и мирной Родины-матери, зовущей граждан в грядущий, не названный ещё начальством «…изм». Маруся — национальное лицо России, как Марианна — лицо-символ Франции. Подай как следует Марусю — и вот вам символ новой русской культуры с культом не имперского возрожденья наций. А то понастроили домов стеклянных в небо, а всякие уроды день и ночь тупят народ с экранов — и это у кремлёвского начальства новый «…изм»?! Всё чуждое и вредное для нас! Русский народ должен быть возбуждаем властью строго в направлении родных и полезных культов — через приобщение к достойным и понятным символам сих культов. Тогда начальство сможет добиться от народа конкурентоспособного труда, прилежания и всего прочего для общей пользы, и остановится, наконец, выморочность и оскудение страны…

Захожу тихонечко в приёмную. Вот она, моя Маруся! Великая девушка с веслом! При косе с жёлтого атласа вплетённой узкой лентой. Не будь этой ленты, сподобляющей косу в тигриный хвост, я б расстроился ужасно! Стоит Маруся у стола, ко мне спиною, чуть склонившись над своим волшебным немецким рюкзаком: укладывает в него стопку свежих простыней и полотенца. Поодаль своей очереди ждут другие предметы довольствия продуктового и вещевого: консервы, соки-воды, пакетики простеньких конфет и овсяного печенья, морская соль, спички, фонарь, топорик и нож охотничий в чехлах, бинокль, навигатор, столовые приборы, средства гигиены, медицинская аптечка… Войны нет, а запасают по-военному. Отдельно, я признал её сразу, лежит сшитая на заказ и выглаженная бандана на бедовую голову Савелича — чёрная, плотной ткани косынка, с большим красным серпом и молотом на поле в мелкую красную же звёздочку. В этой рокерской бандане, при чёрно-седой бороде по грудь и при усах, да в застиранной тельняшке десантника, да с ножом за офицерском поясном ремнём, внушительный и без того Савелич на пристани и в лодке выглядит совсем по-пиратски и фактурно — ну, просто капитан современного «Варяга»! Как увидишь защитника Родины такого — помирать неохота! Потом в большой наружный карман рюкзака Маруся всовывает несколько брошюрок — верно, популяризирующих церковь и нечитанных ею; берёт на всякий случай, для раздачи встречным-поперечным, дабы отвязались и не мешали паре отдыхать, а случись дождь — сгодятся на розжиг. Зная живой непоседливый характер своего друга, с этим походным рюкзачком Маруся не расстаётся никогда. Она как пионер всегда готова угнездить родное тело в свой видавший просёлочные колеи и ямы джип, когда-то ей подаренный меценатом спорта, и везти, куда друг прикажет, хоть на край света. Но пока что это всё больше окрестные леса, берега озёр и местных речек — обязательно с купанием, рыбалкой, кострами, шашлыками, песней под гитару и прочим баловством. В багажнике вездехода, знаю, уже размещены: резиновая лодка, снасти для рыбалки, раскладные стульчики и стол, шампуры, котёл для ухи и гитара-шестиструнка, на коей весьма сносно бацает Савелич. Я видел эту сцену: Маруся, возлежа у ног своего друга и впав в задумчивость, слушала, как он, приляпав четыре-пять стаканов освящённой в храме водки, не без слезы от избытка мужества, поёт… Чего ему не петь! С такою Берегиней ни в одной рыбалке не утонешь! Я не рыбак, но разбираюсь хорошо в русалках! Немецкая ундина дрянь — обязательно утопит; русская русалка, наоборот, спасёт…

— Маруся, здравствуй! Готовишься в поход?

— Онфим Лупсид! — Маруся, обернувшись, просияла и, с намокшим вмиг зелёным глазом, в три шага подбежав, обняла меня, с чувством прижала крепко-крепко к груди своей и задышала. — Я вас ждала!

О! Я, напротив, задохнулся, но мысль не потерял! Маруся, ощущаю, немного располнела: уже, может быть, и не прыгнет выше потолка. Нет, мысль потерял… Как прижмёт к своей груди такая — помирать неохота!

Пришло время вас, дотошный читатель мой, уведомить: с двумя-тремя близкими друзьями — я в их числе! — Маруся становится велеречива и непосредственна в телодвижениях и выражении чувств. Сия особенность её совсем не игривого в общем темперамента в воспалённом уме иного невоспитанного и не приближённого мужчины создаёт иллюзию лёгкой доступности девушки, а нередкие в нашем отечестве кретины и вовсе начинают подозревать отвязную многостаночницу в Марусе. Сколько на этом заблуждение оконфузилось «женихов», смешно даже представить, особливо, если, к примеру, выстроить их всех по росту голыми в один фронтальный ряд — на площади, перед непроймёнским всем честным народом! Маруся же ― разборчива в друзьях и на знакомства осторожна. Ещё она умна, ревнива, с другими горделива, и доступна только одному — всё, как в малоизвестном Пушкинском стихе!

Разговорились. Маруся, вижу, грустна и тревожна. Преподношу ей винтажную косыночку: зелёненькую, в жёлтый рисунок, под цвет волос и глаз, из натурального, понятно, шёлку. Не джип, конечно, но ей, вижу, до крайности приятно. Тогда целует меня в щёку лишний раз, приобнимает в половину силы, не сразу отстаёт: жмёт и томит… Вот подруга! Раскусила Бодряшкина вдоль и поперёк — и при встречах, как с угольком не остывающим, со мной играет… И пусть её играет! Я — к чёрту самолюбие! — счастлив до небес!..

— Слышала, — она, вполне владея лицевыми мышцами, поводит характерно бровью на дверь в кабинет моего Патрона, — вас хотят послать на городское кладбище: искать говорящую могилу — на днях объявилась. Десантники батюшки Савелия, чуть свет, уже там рыщут. Миноискатели, допросы посетителей, прослушка… — пока всё мимо цели. Теперь, Онфим Лупсид, надежда вся на вас.

— А на кого ещё?! — с достоинством задаюсь риторическим вопросом. —   Говорящая могила! Её дабы найти, концептуально мыслить надо!

— Поедем на моей. Батюшка Савелий опять намерен улизнуть, — она запнулась и её глаза вдруг снова увлажнились. — Меня сбывает вам. Уж, принимайте…

— А сам мылится на богоугодное собиралово? Или на пасторскую службу?

— На приходскую. Сегодня службы в храме нет, потому что вчера была выездная служба на кладбище «Шестой тупик». Там и услышали от прихожан: разверзлась говорящая могила. А батюшка наш сподобился ехать утешать вдову: останки её мужа-десантника недавно нашли в горах… Тело много лет назад боевые друзья без гроба закопали, привалили диким камнем… Будь «мой» так закопан — приехала, рядом легла… Солдатские могилы не заговорят… А то бы рассказали, как гибнут лучшие парни без войны…

— Ну, за что гибнуть без войны ― начальство разберётся! А Савелич ехать к вдове обязан: по долгу службы, формальность соблюсти.

— Знаю я его формальности по этой части… Когда батюшка едет по долгу службы, так не пьёт и меня не отсылает.

— А уже запевали? — киваю на дверь, а у самого, признаться, на уме: я-то затяну с могилой на весь световой день, покажу Марусе свою метóду во всём блеске… Если бы сейчас пели, я услышал: Патрон трубит громче, но не лучше африканского слона.

— Уедем — запоют. Гитару отнесла, закуску подала. Дежурный офицер принёс своё. Пьют полтора часа, значит, литра полтора уже приговорили. Но вы не увлекайтесь: ехать на жару, в пыль…

Увы мне: такое пожелание слышу не чаще одного раза в десять лет! Ну, чудо просто девушка, а кому досталась! Держись у меня, богослов Савелич!.. На этот раз я к дискурсу готов! Не увлекаться — с лёгкостью моей Марусе обещаю и, окрылённый предвкушеньем счастья, что девушка со мной пробудет целый день, молочу по двери кулачищем и влетаю в кабинет…

 

Глава 3. У врат на «Шестой тупик»

 

Еду с Марусей рядышком. Чую её свежий запах, любуюсь профилем… Она переоделась в приятного салатного цвета блузончик с длинным рукавом, зелёно-дымчатые джинсы в золотистую заклёпку, перетянулась широким офицерским ремнём, сразу подчеркнувшим талию и крутые бёдра, а на крепких ножках — высокие оливково-зелёные кроссовки мягкой кожи. На Марусином бюсте, при всегда расправленных плечах, блестит значок заслуженного мастера спорта. Из украшений ещё только жёлтая ленточка в косе да косыночка винтажная — пришлась к лицу и попала в цвет к кроссовкам, мне на большую радость! Ещё одна деталь для вас, дотошный читатель мой: когда Маруся садится за руль, то свою косу, дабы не пропадала в безвестности за спиной, не тёрлась обо что попало и не мялась, косу опускает по груди и, смотав конец в аккуратненький рулончик, засовывает в карман, а если нет подходящего спереди кармана, загибает кончик между ног, в тёпленькое место… Вынимает оттуда уже «тёплую косу»… Нет, как хотите, женоненавистный читатель мой, а коса Маруси значит куда больше, чем хвост или даже обыкновенная конечность! На душе моей птички поют! В кои-то веки Маруся надолго рядом! Еду и болтаю с ней о… — даже вспомнить не могу сейчас — о чём. Однако, к делу.

С Клинического проспекта сворачиваем на Больничную улицу, и сразу за госпиталем ветеранов и пристроем к нему — моргом, и пристроем уже к моргу — ветеринарной лечебницей, поворот в Инвалидный переулок и уже по нему ― мимо жёлтого дома номер «ноль» ― до заасфальтированной петли у городского кладбища, называемого издавна «Шестой тупик». Когда-то это была окраина города: здесь разворачивался на кольце трамвай № 6 и кондукторы, по расписанию, законно обедали в столовке. С обеих сторон дороги стеною восстают пыльные бурьяны. Они куда повыше будут самой Маруси, и потому всякой посетитель кладбища ощущает себя немножко партизаном: невидим, по кривой траншее с опаской пробирается он к заветным воротам. Замечу, и на территории самого кладбища это сладкое для русского человека ощущение партизанства не оставляет смельчака: здесь ещё та чащоба с буреломом, овраг с землянками и норами, везде нарыты — сродни танковым окопам — ямы, мёртвый пруд с метаном, дикая гнездится на берёзах птица, грибы поганые, кострища… Это я ещё комариное болото опускаю! Над серым полем бурьянов, им в тон, возвышаются кроны американского клёна Acer negundo — заклятого вражины русских городов. Сей ацер негундо столь ядовит и вонюч, что листья его могут поедать лишь гусеницы карантинной АББ. Для моего читателя-натуралиста, обожающего в природе насекомых, поясню аббревиатуру: американская белая бабочка, её гусеницы и сами в густых преядовитых волосках. Кое-где в бурьянах можно разглядеть кусты и несостоявшиеся деревца, верхушки столбоподобных кольев и ржавых труб, гнутые уродцы строительной арматуры — как без них, ещё обломки бетонных плит, свалки битых памятников, кучи засохших перемятых до неузнаваемости венков и прочих гнетущих взор отходов непрерывного кладбищенского производства. Зато на автостоянке сияет оранжевый микроавтобус голландского TV!

Припарковались. Маруся из багажника достаёт загодя уложенный волшебный рюкзачок, полипропиленовый увесистый пакет и ― с олимпийской символикой ― бейсбольную импортную биту. Да-да, тридцатидюймовую ивовую биту с рукояткой, покрытой тёмно-зелёной полимерной обмоткой, дабы Марусина цепкая рука не соскользнула. Биту засовывает, следом за рыжею косой, себе за спину, под ремень. Рукоятка биты торчит из-за плеча, как меч у самурая.

Я:

— Собак отгонять?

— Не только…

Становится неловко даже: я без всего, не считая диктофона, а Маруся в экипировке, как скифская амазонка, ступившая из донских плавней на тропу войны с римлянами в Причерноморье. И цвет получился маскировочный: поди, разгляди её в бурьянах или в кладбищенском подлеске! Помощь носильщика мне предлагать ей не след, проходили: Маруся, как римский легионер, не даст ничего своего нести. Трогаемся в путь.

У ворот царит воскресное оживление. Нищенствующих — целая толпа. Войны нет, а попрошайничают по-военному. «Золотая рота» стоит, сидит и лежит профессионально, по установленному начальством и «смотрящими» ранжиру, и просит милостыню не словами, а всем страстотерпческим своим видом. Начальники у «золотой роты» строгие: могут даже инвалида-колясочника прибить. Выручка в попрошайническом деле зависит от привлекательности созданного внешнего образа и качества актёрской игры. Больше всего подают детям, беременным и инвалидам. Конкуренцию им составляют старики.

Нищие долго не живут.

Вот убогонький расхриста на ремонтном костыле, с жестоким свербежом и почесухой во всех частях крюченного тела, без всякого зазрения совести косит под слепого Лазаря и своим тягучим неумелым песнопением неведомых стихов прельщает сердобольный народ на подаянье. Рядом с расхристой мается напарник: мелкий пацанёнок с завязанными чёрной тряпкой глазами и протянутой слабенькой рукой, без интонаций, заученно бубнит: «Мне мама выколола глазки за то, что хлеба не принёс. Мне мама выколола глазки…» В двух шагах ещё один готовый заслуженный артист: «нищий» с искусственным бельмом, а его глазá, ноздри и губы заляпаны гноевидным кремом для привлеченья мух; он весь будто изнурён в уповании на щедрость подаяний. Вот где таланты пропадают! На попрошаек хоть санитаров с носилками вызывай!

Отмечу, как разведчик жизненной фактуры: гражданам даже от бутафорской толпы нищих лучше держаться куда подальше. С попрошайками пора особо разобраться!

Тут из-под воротной арки выплывает тётка, со статью и убранством нынешней купчихи: вся в драгметах и прибамбасах от кутюр позавчерашних, с новомодной сумочкой на перегибе полненькой руки; протягивает братии достойную себя купюру, с нажимом громко над головами произносит: «На всех!» Золоторотцы, кто услышал, набегают: «На всех! На всех!» — и, не без пререканий и толчков, шустро так купюру разменивают, делят сравнительно честно — опять же по заведённому ранжиру — меж собой, и уже сплочённой кучкой направляются цыганок с выгодного места отогнать.

Ромалы в цветастых юбках пристают ко всем, липнут, как банные листы, тянут за одежду, проходу не дают, теснят обречённых доноров к самым бурьянам, а их дети грязные то ль играют, то ль дерутся — не поймёшь, но так вопят, будто самих покойников хотят второй раз казнить истошным звуком. Не кладбище — концерт! А на меня нацелилась, увешана златыми кандалами, жирная и низкая цыганка в семи разноцветных юбках, с замызганной колодой карт в руках. Вот подплывает, точно баржа, гипнотически сверля меня чёрными очами и с пряною улыбкой во весь ярко накрашенный рот: «Пагадаю, дарагой!» Мама родная, кем б ты ни была: а в пасти золотых-то понатыкано зубов, ну как у крокодила! Это через них гадалка собралась точить на меня елей? У цыганок отработана метóда: говорить, говорить и говорить что попало до тех пор, пока жертва, тужась уловить в бессмысленностях смысл, не перестанет соображать совсем. Именно таким макаром, по-цыгански, беспорочный читатель мой, бравый солдат Швейк перекрашенных краденых дворняжек продавал за чистопородных псов.

Дабы пресечь обычные разводы, первым говорю построже:

— Укажешь говорящую могилу — награжу, не знаешь — прочь!

— Э-э-э, залатой, зачем тэбе магила?! Сам такой красивый! И звать Сирожа. Толька нет, залатой, мэдаль на грудь. Дай, пагадаю на мэдаль…

Медаль вторую ой как хочу — вот угадала, пакость! И я в такую дичь с наслаждением пальнул бы из «макарки» — чуть повыше головы! С непроницаемым лицом жирную цыганку прохожу насквозь…

Маруся, тоже без видимых эмоций, раздаёт из сумки пригоршнями конфеты, печенье в пачках, а особливо жарой и пылью измождённым бойцам-золоторотцам подаёт и минералку. Её облепляют дети со всех сторон, кроме верха, а заодно норовят потрогать: мальчишки — биту, девочки — косу. Зоркие, из последних сил, старухи стоят на солнышке рядами и Марусе бьют поклоны, благодарят и славят, но всё выходит как-то понарошку: они, видно сразу, колючие и обозлены на весь белый свет — их никому и ничем уже не задобрить во век.  Какие старухи перегрелись, те отсели в тенёк под ограду кладбища: они все до одной жуют с равнодушием коров и неподвижно смотрят в никуда. Крестятся на Марусю из колясок инвалидных старики — эти выглядят куда добрее, натуральнее старух и как-то понесчастней. С одним только Шурой Медяковым Маруся сподобилась поговорить и щедро подала в испачканную мелом руку. Медяк уважаемый городской сумасшедший — из тихих. Примета времени: без него образ Непроймёнска был бы сегодня уже не полным. До того как сбрендить, Медяк работал в космической программе. Когда новые хозяева страны уволили его по сокращению, разум инженера не совладал, родня отправила его в жёлтый дом, а сама продала имущество и отъехала за рубеж на ПМЖ. В одночасье уважаемый в городе авиаконструктор превратился в сумасшедшего нищеброда. Вот он: тощий, сутулый, долговязый, обросший, седые немытые волосы до плеч, пластмассовые очки на одной дужке, мятая несвежая одежда, перевязанный бельевой верёвкой дерматиновый портфель в трясущейся руке, тлеющие угольки в глазах. Вот он, покашливая, хочет объяснить прохожему свой новый чертёж, что-то предлагает взять. Сколько ни пытались Медяку помочь старые друзья, не выходило: помощь доставалась ушлым объедалам и ворам, а Медяк всё чертил мелком свои летательные аппараты на городском асфальте или обёрточном картоне…

Мне, тоже по жизни сердобольцу — кошки без дела не обидел! — становится перед увечным всем народом даже капельку неловко, что ничего не прихватил со стола у Патрона и не смекнул прикупить в киосках у автостоянки. Отхожу…

Пробегаю мельком рекламные щиты — их много и пестрят.

К слову, реклама агентств и бюро ритуальных услуг всегда мне нравилась своим бодрящим креативом. Рекламировать похоронные услуги и товары нелегко: уж больно тема щекотлива, да и беззаботные наши люди при жизни никак не склонны задумываться о своей смерти, а главное, о том, чтó случится практически, когда она непрошенной заявится с косой.

Сразу усматриваю четыре составляющие успеха рекламы похоронных услуг: юмор, лирика, солидность, перспектива.

На самом видном месте утвердилось общество с ограниченной ответственностью, похоронная контора «Земля и люди» — знать, это «крыша» «Шестого тупика». Заманчиво их «Изготовление памятников в кредит или по бартеру на…» — и следует пренеожиданнейший список меняемых товаров и услуг, есть и скидки: эти люди явно с кругозором!

На вытянутом дешёвеньком щите, прикрученном к забору, тоже достаточно выгодное предложение: «Фирма «Могила плюс»: гробы напрокат»; только портит вид старая надпись «Добро пожаловать!», коя местами проступает через облупившуюся и выгоревшую на солнце краску.

Вдоль дороги, прикрывая бурьяны, гигантский — как шагает из небес на землю — щит на двух ногах-ходулях из железа: «Если Минздрав вовремя не предупредил вас, звоните в Бюро ритуальных услуг «Товарищ»».

А вот на другом щите в форме умилительной белой кошечки с вострыми ушками начертано совсем уже в цивилизованном ключе: «Вашей собаке — не собачья смерть! Организуем запоминающиеся похороны домашних питомцев и друзей: от червяка до крокодила. Закажите для своего «пета» траурный эскорт, распорядителя церемонии в чёрном смокинге и котелке. Гроб сопроводит монах ордена Св. Франциска, покровителя четвероногих тварей, а также плакальщики или духовой оркестр. Закажите ежедневную доставку цветов на могилу «пета» и подарки на Рождество животным в приютах Непроймёнска от имени почившего». Снизу, однако, чёрной краской, как рука достала, приписка-граффити, видать что, конкурента: «Врут они! Не могут они организовать правильное — по канону ― отпевание животных».

Рядом не щит, а настоящий хит: «Хороним любимые компьютерные блоки и серверы, заражённые неизлечимыми вирусами». Между железных ног щита стоит перевозная будка с надписью: «Виртуальное кладбище». На крыше будки уместились дюжина крестов — православный, католический, староверов, крест-свастика, крест-молот с серпом, или нет, это, наверное, не крестьянский серп, а мусульманская луна; и конечно, целая россыпь стелл — красная звезда, звезда Давида; тут же прибит смешливый и грызливый Лунный кролик с поставленными вопросиком ушами и без признаков хвоста — Будда. Надо заглянуть и копнуть: может, нарою среди глюков сервера искомый «голос»? Заглядываю в будку: сидит девица с фиолетовыми веками и волосами, с выпепеленным лицом и мертвецки-серыми губами, листает глянец, зовут её, — для публики, конечно, — Стелла. С нескрываемым презрением разглядела Стелла мою квадратную голову и на немой вопрос отвечает: помехи бывают, и типа голосов из-под земли, но смутно, как НЛО, чётко пока не слышали и на мониторах не наблюдали — но «голоса» вполне могут быть, только для их обнаружения нужно сначала сформулировать техзадание, купить оборудование и разработать специальную программу… Заключим договор, оплатите — попробуем искать…

Спасибо! Ещё я пепельным Стеллам бюджетных денег не платил!

По соседству какой-то гримёрно-костюмерный баннер: «Товарищество на вере «М. Припаркин и Ко.» — суперубранство в последний путь: наводим от простенького сельского румянца до карнавального макияжа; делаем предохраняющие от тлена мавзолейные прививки; причёсываем, бреем, стрижём ногти; сводим неприличные татуировки; придаём ― на вкус распорядителя ― требуемое выражение лицу покойного; изымаем золотые зубы и коронки в память; облачаем тело в модное одеяние или, напротив, в музейный винтаж… Более 101 услуги!»

Дальше по дороге, безымянным самозванцем, косой и кривоногий, оборванный весь баннер: снизу он обклеен листочками розового цвета: «По этому телефону можете заказать приятные заупокойные речи и напутствия усопшему, тексты песен, сонетов, тостов и нанять профессиональную команду поминальщиков». Там же висит дармовая объява: «Набираем агентурную сеть: вербуем агентов по кастингу и источники информации о покойниках из моргов, от полиции и «скорой помощи», добрых соседей». Сию заманиху изучают две старушки, беседуют: «Весной агент и агентесса из разных похоронных контор на лестничной площадке — своими глазами! —передрались за тело в кровь. Он: «Мой подснежник! Я первый приехал!» Она: «Мои мусорá тело из снега доставали, регистрировали, значит, мой!» Он: «Ты нелегалка в ритуале!» Та: «Теперь это наш район!» И в драку! Своими глазами!»

По соседству взмывает в небо щит похоронной конторы «Птица Феникс». Это в обрядовой научно обоснованной культуре самый шик! Сия птица обещает хоронить по сказочным сюжетам, в хрустальные гробы, сооружает ковчеги для надгробных флагов с применением вексиллологической символики, проводит мумифицирование тел, возит в модных катафалках-иномарках, привлекает искусных церемониймейстеров с флагами и звуковыми сигналами и опытных обрядовых поэтов, возводит достойные архитектурных конкурсов некрополи, предлагает на выбор любые символические атрибуты и обрядовый декор —  ансамблевый во всём подход, а у тех, кто жаждет послужить науке и просвещению, изымает органы в анатомический театр Непроймёнского медуниверситета. Красота! Сам рядом ляжешь! Правда, весь низ щита с Фениксом обклеен партизанскою листовкой с гребёнкой отрывных телефонов: «На кладбище завёлся трупный вампир из группы риска. Он способен заразить тело вирусами через кровь. Кому нужны прививки…»

Ещё один щит, внушающий уверенность: «Храните «гробовые» только в нашем банке», — вещает розовощёкая старушка, с улыбочкой и пачкой банкнот в руке. Свою денежку она, не глядя, передаёт через плечо, надо полагать, ангелу-хранителю, кой возвышается за её спиной. Крепкий такой вышел ангел, без сентиментальности, одетый в чёрный пиджак с галстуком и большие ястребиные крылья. Всем же не внявшим сей миленькой старушке, обещают всего лишь «кредитование похорон под божеский процент».

Дешёвенький щиток, скорей кусок фанеры: «Студенты Непроймёнской консерватории: создадим достойный фон проводам в последний путь. Живая музыка и певцы: духовые, струнные, ударные, меццо-сопрано, баритон, бас, хор. Репертуары — классический и оригинальный». Снизу приписка фломастером: «А мы, простые студенты из ближайшей общаги, всегда готовы помянуть хорошего человека. Телефон…»

Частокол однотипных и односложных простеньких щитов: «Кого похоронить дёшево и сердито?»; «Срочно страхуйте свою жизнь или, на худой конец, здоровье!»; «Для халявщиков: вклад «Наследник»», «Пуленепробиваемые бронированные гробы китайской компании…», «Памятники и ограды для глав администраций и депутатов», «Мемориальные комплексы и некрополи для цыган. Дворцовая архитектура!», «Парадный бронетранспортёр с лафетом для доставки гроба в зал прощания», «Новация! Древнерусское погребение в кургане», «Перенос захоронений с «Шестого тупика» на вновь открытое еврейское кладбище», «Хороним субкультуры: для рокеров — гроб, обитый кожей, с молнией наискось и цепями; для гóтов — …», «Надгробные флаги: зажимы, обивка «вгладь», ансамблевые принты, вышивки, клеевые печатные и вышитые аппликации, шнуры на тесьме, выпушки и двусторонние симметричные рюши, художественные вышивки любых эмблем и орнаментов», «Выселение покойников с погоста по решению администрации или суда», «Гробы-коконы (очень популярны в Германии!)», «Погребальная ладья — рыбацкий шитик с двускатной крышей, в стиле евро- или древне-русской похоронной культуры. Сплав по любой реке…»

Ещё между щитами торчит передвижная книжная лавчонка «Песни Орфея, книги для познания загробной жизни». Там что-нибудь про Аида, царя мёртвых, в дохристианской греческой традиции.

Да ну! Кроме замаранного неаккуратно «Добро пожаловать!», всё это морально устарело, а с этикой вообще труба! А для говорящей могилы, думаю, как раз важна этика, мораль. Разве что, пожалуй, вот эта брутальная рекламка под красочным изображением длинноволосого, как хиппи, сияющего в экстазе пианиста за белым ослепительным роялем, в куртуазном снежно-белом смокинге, с чёрным треугольником платочка из кармана, при белой бабочке на шикарной чёрной шёлковой рубашке: «Умирать, так с музыкой погромче! Если вы предполагаете, что усопший попадёт непременно в ад, есть действенное средство прогнать от него всех чертей! Закажите музыку буги-вуги и рок-н-ролл! Чертям, обещаем, тошно станет!»

Ладно, для вас, иногородний читатель мой, представлю ещё карту туристического маршрута по «Шестому тупику». Это, в размерах, почище Бородинской панорамы будет: красочное панно, по верху густо обсиженное неразумной крупной птицей, упёртое швеллерами в самые, кажется, небеса. Если не вглядываться в топографические знаки, изображение «Тупика» похоже на лицо ужасного по сути великана. Посредине кладбища два сероводородных озерца, как два жёлто-зелёных драконьих глаза взирают гипнотически на туриста-жертву. Светлый нос — это центральная аллея. Морщины — дорожки боковые. Рот — заасфальтированная площадь. Обильные шевелюра, борода, брови и усы — суть тёмно-зелёный лес с кустарником — покрывают четыре пятых всей площади кладбища. И, наконец, овраг перерезает полумесяцем великаново лицо от уха и до уха, как полагается шраму от косого удара саблей. Внизу скромный ценник столбиком в три графы: номер экспоната (читай: могилы) — почившее в бозе лицо — цена за осмотр и комментарий экскурсовода. Всё как европах, здесь мы не отстаём! Только на Лондонском кладбище за подход к могиле Карла-нашего-Маркса берут по три фунта стерлингов с каждого турноса, а на «Шестом тупике» отымают по-людски.

А вот, наконец, присоседился оригинал! Будочка размером с деревенский сортир на две персоны стоит себе на отцепленном прицепе к легковому авто, на самом солнцепёке. Над дверцей витиевато исполненная надпись: «»Последнее слово». Индивидуальный предприниматель Пронус Умрихин, сочинитель эпитафий и автоэпитафий».

О, здесь есть материал, где развернуться: автоэпитафии на надгробной плите — это, бессмертный читатель мой, почти что говорящая могила!

Отвлечёмся… Пронус Умрихин самый известный местной публике непризнанный поэт. Сколько заразных афоризмов и анекдотов напустил он на безиммунитетный к искусству народ Непроймёнской стороны! Дух захватывает, когда вижу такого человека! Это метеор, комета! Русская тройка против него — сущий тормоз. Самотворящая голова Умрихина летит далеко впереди хвоста, а слушатель-читатель-зритель всегда остаётся где-то позади, в звёздной пыли, оставленной летящим в неведомую даль поэтом. Он, то на твоих глазах варит сталь новых русских слов, то улетает в Антарктиду поклоняться серебристому пингвину… Он вечный двигатель, в норме ― он сильно возбуждён, с людьми — навязчиво словоохотлив. Мне даже непонятно: как поэт Умрихин может уместиться в будке из фанеры, когда его мир — Вселенная от и до. Умрихин законченный провидец: вот сейчас войду, и он своим поэтическим взором в миг явственно узреет на моей груди медаль. Родители назвали его слишком ретроградно — Проном; тогда, подрастя, он, дабы сменой имени не обидеть своих стариков-кормильцев, приделал латинское окончание мужского рода, и с тех пор пристаёт к астрономам всего мира с просьбой назвать своим звучным именем Пронус какую-никакую новую галактику, туманность или на худой конец яркую звезду, но только не мёрзлую планету или, тем паче, пустяшный спутник. Здесь, в будке, в духоте и пыли, он торчит, конечно же, на подработке — самом почтенном занятии для истинно русского поэта…

По приставной лесенке захожу, стучу построже: с поэтами строгость завсегда нужна! «Милости прошу!» Так и есть: поэт Умрихин собственной персоной. За пятьдесят немного, худенький, блондинистый, курчавый, с острыми локтями из-под радужных цветов рубашечки с коротким рукавом, с приподнятой как бы в приятном изумлении белесой бровью и отсвечивающим из-под неё водянистым глазом — под второй, верно, ужалила оса, когда пыталась свить гнездо под крышей, — и поллица Умрихина несвоевременно распухло и перекосило. Сам сидит на табурете у откидного столика, как в купе жд-вагона, напротив тоже зелёный табурет, непритязательный, какие колотят заключённые в столярных цехах на зоне. Давненько я на табурете не сидел! Усаживаюсь с удовольствием, предвкушая простые удобства и интересный разговор, да только оказался табурет расшатан. Делаю вид из себя, официально представляюсь и первым делом уверяю поэта, что знаком с его творчеством не понаслышке и, мол, ценю и проч.

— То ли ещё будет! — взлетает к фанерному потолку Умрихин с одной моей хвалебной фразы. — У меня сумасшедший взлёт на новой теме! Полюбуйтесь: творю, засучив оба рукава! Приношу имиджевую пользу государству и несу высокую культуру в отчасти живой пока ещё народ.

— Пользу несёте, значит, и начальству, и народу?

— Всем, товарищ Бодряшкин, всем! На «Тупике» все равны! Меня здесь озарило: как можно расцветить наш сирый вещный мир! Вы представляете хотя бы, как в кладбищенском хозяйстве мы отстали от ведущих стран?

— Куда ведущих? — спрашиваю, вырвалось непроизвольно. — На кладбище?

— И туда! Пора уже России отличиться по части похорон и обустройства кладбищ. Зелёная тоска пронзила моё сердцем, когда я узнал, что ни одно российское кладбище опять не вошло в десятку самых известных в мире! Для чего жить, если сгинешь, и даже места твоего захоронения не вспомнят? Тогда я ринулся сюда и…

Далее поэт Умрихин весьма дельно для постмодернистского поэта рассказал о новейших стилевых течениях в похоронном деле. Прошёлся первым делом, как художник, по декоративной части, по эстетике интерьеров похоронных объектов и изделий для проведения церемоний и процессий: важно, оказалось, получить их индивидуальный, системно насыщенный символикой и легко идентифицируемый облик, благоприятно воспринимаемый пока что ещё живым народом. Отечественные кладбищенские скульпторы, увы, держатся евростиля, посему у нас преобладают католические образцы. Где, спрашивается, в архитектуре памятников темы русской лирики? А как умрёт православный наш поэт ― так и зароете его под католическую глыбу? А тема русской армии? Когда одинокая красная звезда из символики ушла, что осталось? — пусто! В архитектуре похоронных зданий вообще полный застой. Куда начальство смотрит? Будто само оно вечно и не желает быть похороненным триумфально, на века. Что Непроймёнск! — во всей стране нет ни одного зала прощания с государственной, с ведомственной — даже с военной! — символикой. Вокруг заслуженного гроба — унылая безликость! Где обрядовое общение с архитектурой? Вы, может быть, всерьёз полагаете, что эти каменные облицовки, или современные пластические формы, или текстильный драпировочный дизайн способны поправить дело? А кричащая убогость памятников, а неоригинальность в их объёмной пластике! Типовой архитектурный стандарт на кладбищах выглядит ужаснее «хрущовок» в городах. А ведь на всех архитектурных и дизайнерских факультетах преподаётся макетирование и проектирование малых архитектурных форм ― и где же теперь снуют эти дипломированные толпы мастеров? И проектов семейных памятников, семейных склепов и усыпальниц практически нет, а спрос на них — как городская очередь на муниципальное жильё. В России уже ни прожить, как в земном саду, ни умереть красиво! А уж до обрядовой стандартизации похорон мы вообще вряд ли доживём. За державу обидно! Получаемся «Иванами, не помнящие родства»…

— С гробами-то хотя бы у нас всё в порядке? — спрашиваю поэта Умрихина, самому даже интересно. — Перспективы есть? Леса, вон, до сих пор полно.

Отнюдь! И рассказчик ударяется в ретро. Ещё Пётр I своим указом запретил изготовление домовин — долблёных из цельного ствола гробов — дабы не переводить понапрасну лес, нужный для строительства флота; гробы стали делать из пилёной доски и украшать драпировками. А хоронить в дубовых гробах Правительствующий Сенат указом от 2 декабря 1723 года вообще запретил. Сообщение об этом Сенат разослал во все епархии России: «О неделании дубовых гробов. Его Императорское величество указал, хотя дуб к непотребным и ненужным  делам  рубить весьма запрещено, однакож и за таким прещением, ещё являются гробы дубовые. Того ради из Синода во все епархии послать подтвердительные указы, дабы священники нигде и никого в дубовых гробах не погребали». Также было запрещено изготовление и долблёных сосновых гробов. Их разрешалось делать «токмо из досок». С тех пор гробы начали колотить в частных мастерских, а также в ведомственных: военных, морских, тюремных — для своих умерших. На гробы шла древесина самых дешёвых пород: березы, ели, сосны. Исключение делалось только для знатных особ. Для них гробы пилились из доски дорогих пород, украшались резьбой и накладками.

Да, соглашаюсь: дубов в России не хватает!

— Зато нынешний рынок гробов, наверное, блещет.

— Забит абсолютно безликими гробами! Что зарубежного, что отечественного производства. Это касается как навороченных и дорогущих гробов из массива дерева — «элиты», так и «эконом-класса». А уж образы деяний во благо Отечества и символика гражданства и гордости российской в гробах не отражены никак. Грустно умирать в России, господа!

— Ну, вы-то, наконец, порядок наведёте — в части эпитафий и вообще, — бодро говорю, возвращаясь к своим осинам. — А, сочиняя эпитафию, вы общаетесь с душой умершего?

— Самый ходовой вопрос! Если бы на табурете сидели не вы, а дева с бюстом третьего… нет, лучше четвёртого номера, или дама с пятым, я бы запел: о, да! общаюсь! — придвинулся вплотную и понёс про душу… Но вам, учёной кандидатуре, отвечу как поэт на плахе: что-то там всё же есть! Или кто-то. Иной раз вижу или чую.

— Ну, это, может, вы?.. — делаю характерный жест по горлу.

— Ни боже мой! Я теперь мало-средне пьющий.

— Значит, это животный страх. Над чем сейчас работаете?

— Вот, можете взглянуть на образцы.

— Лучше прочтите сами: вы поэт! Давненько вас вживую не слышал. Местечко здесь для хорошего чтеца, конечно, не ахти…

— Так вы, значит, помните, как заткнули поэтов и ораторов на эстраде в городском парке? Было же когда-то в Непроймёнске местечко для чтецов… Теперь читаю только на «кооперативах» и банкетах — такова судьба русского поэта…

— Материальная судьба русского поэта совсем не оригинальна. В америках-европах материально преуспевающих национальных поэтов тоже нет: как сам бывал — не видел ни одного.

— Поэтому русские поэты не рвутся в диссиденты. Вот, извольте, эпитафия на главу администрации района, вчера похоронили. «Когда я отказался вступить в партию недогоняющих, меня согнали с должности и в непонятно откуда вспыхнувшей ненависти обещали вообще зарыть. Я ещё подумал: ну, зарыть — это в переносном смысле, сказано в пылу. Как же: закопали в прямом смысле! Теперь сожалею: зачем столько лет пахал на губернское начальство, жилы рвал, особенно на гиблой ниве публичного бодризма жителей дотационного района. И всё же я не конченый лакей и умер стóя!».

Я не полит, но в государственные рамки заключённый! Услышав в тексте эпитафии про бодризм, я чуть было с табуретки ни навернулся прямо на занóзный пол. Триумф! Моя работа не пропала зря: термин «бодризм» и сам новый стиль работы с народом утверждается во властных структурах и овладевает начальствующими умами, о поэтических — молчу. Даже в фанерную душегубку «Тупика» влетела ласточка идеологии бодризма и свила в ней гнездо!

Тут, убедившись в произведённом на меня впечатлении, поэт Умрихин берёт из стопки следующий листок формата А4. Читает: «Я была ещё не старуха. Но кому-то понадобилась моя квартира в старой части города, и меня, чтобы не нянчиться, «расселили» сразу на кладбище. Прохожий, я, как христианка, простила своих убийц, ты — как знаешь».

Берёт Умрихин ещё листок. «Мы, супруги Зепаловы, умерли в один день, и похоронены на «Тупике». А в жизни оказывались в тупике пять раз. Первый — когда началась перекройка, и мы потеряли счастье, покой и всё материальное: дипломы, работу, квартиру, дачу, сбережения… Второй — когда, вступив в партию патриотов, с антинародной властью боролись изо всех своих сил, и силы закончились. Третий — когда дети выросли, усмехнулись и ушли служить начальству, оставив нас одних — стареющих, больных, без имущества и денег. Четвёртый — когда вернулись дети и сказали: у нас тоже ничего нет, это конец. Пятый — когда и государство в барачной развалюхе дома престарелых бросило нас задыхаться в дыму пожара. И вот мы, наконец, в шестом, последнем своём тупике. Как мы устали жить…»

— Ну, батенька мой! — восклицаю, вырвалось непроизвольно, ибо сам не отошёл ещё от радости нежданной встречи с бодризмом. — Поэт, а столько уныния и пессимизма! А есть у вас нечто пободрей? Пободрей-то, конечно, пободрей, но чтоб не очень!

— У меня большинство таких. Вот редактирую автоэпитафию, к обеду должны забрать. Инженер заводской один, не дотянул до пенсии четыре часа, умер на работе. «Прохожий, спроси, как я жил? В голове — чужие принципы, на макушке — плешь, в глазах — линзы и телевизор, на шее — семья-кровопийца, в сердце — измена, в желудке — язва, в печёнке — коллеги, в позвоночнике — грыжа, на коленях — синяки, на душе — тоска, в карманах — воры… И много я потерял?»

Крик души! И тут меня посещает смешливая мысль: беспощадный реализм роднит эпитафии с надписями в общественных туалетах на стенах. Действительно, где, как не на толчке или перед смертью человек рискнёт рассказать голую правду о себе и о настоящем своём видении мира? Здесь человек гол, одинок, и становится «другим».

— А чтó пишете, когда на покойника по существу нечего писать?

— Тогда пишу коротко, общо, но жизнеутвержающе, что-нибудь: «Отнятый у грядущих несчастий».

— В стиле бодризма… Вы с этим стилем знакомы?

— С ним любой думающий человек знаком. На надгробье самобытного русского философа Григория Сковороды написано: «Мир ловил меня, но не поймал».

— А для покойников-атеистов от искусства нечто вдохновляющее в последний путь найдётся?

— А то! — Тут Умрихин вытащил из узкого кармана брюк заветную записную книжечку поэта, и пролистал, ища. — Если, скажем, в авиакатастрофе грохнется целый симфонический оркестр, предложу организаторам похорон вот это высказывание идеолога постреволюционного атеистического искусства товарища А.К. Гастева: «Мы не будем рваться в эти жалкие выси, которые зовутся небом. Небо — создание праздных, лежачих, ленивых и робких людей. Риньтесь вниз!.. Мы войдём в землю тысячами, мы войдём туда миллионами, мы войдём океаном людей! Но оттуда не выйдем, не выйдем уже никогда».

— Для братской могилы — вполне! А для родного высокого начальства нечто хрестоматийное найдётся?

— «И я хотел как лучше…»

— Годится! А импортные эпитафии есть? Кондовые, дабы прохожему сразу ясно становилось: кто эти буржуины из себя такие. На Западе есть классики?

— Есть кондовый классик: Эдгар Ли Мастерс, поэт из Спун-Ривера, США. Он классик по псевдоавтоантологиям.

— Давайте классика по псевдо! Надеюсь, он с пафосом?

Тогда поэт Умрихин, встав на табуретку, уже наизусть, да ещё с кальвинистским беспощадным пафосом, декламирует Мастерса под самый фанерный потолок:

«И для нашей страны, и для человечества,

И для каждой страны, и каждого человека

Полезней внушать не любовь, а страх.

И если наша страна скорее

Пожертвует дружбою всех народов,

Чем откажется от богатства,

То и человеку опасней терять

Не друзей, а деньги.

И я срываю завесу с тайны

Извечного недовольства:

Когда люди кричат о свободе,

На деле они жаждут власти над сильными.

Я утверждаю ― народ ни на что не годен

И ничего не добьётся,

Если мудрый и сильный не держит розгу

Над тупыми и слабыми».

— Социал-дарвинистская жесть! — возмущаюсь я, вырвалось непроизвольно. — Совсем не русский путь: в России социал-дарвинизм ведёт к социальной революции. Это вещает Мамона через уста хозяина западной жизни. А персонажей сей лжеавтоэпитафии у нас поймут как…

— Мудрый и сильный — это начальство, а тупой и слабый — народ, —быстро соображает поэт Умрихин.

— Вот именно! Народ не доводи! Негоже разделять народ и начальство: они у нас вот-вот станут окончательно едины! По-моему, в адаптированном к российской практике варианте сей эпитафии, при переводе с английского, должна проводиться объединяющая мысль: мол, я-то, покойник, сам по себе хоть куда, но соображаю, что в целом народу без начальства — никуда. Как это ни смешно, главную мечту апостолов и мучеников — преодоление страха смерти — воплотила в жизнь постхристианская цивилизация. В капиталистическом обществе человек есть совокупность потребляемых им вещей и услуг: живёшь, пока потребляешь, и естественно, смерть из главной трагедии жизни перешла в рутину — в разряд статьи расходов…

Утешил меня поэт-некрополист Умрихин: недогоняющие, выходит, на правильном пути!

— А начальство здесь не достаёт вас как индивидуала? — спрашиваю, самому даже интересно.

— Как же! Раньше начальство доставало художников по части содержания их творений, чтобы направлять, а сейчас — исключительно по части содержания карманов, чтобы потрошить. Засылает пожарников, энергетиков, землеустроителей, спецов ЖКХ, санитаров с санэпидстанции, участкового полицая, эколога, дозиметриста… десятки лап! А буквально час тому назад — это в воскресенье! — явился ко мне налоговый инспектор, объявил новшество: любое упоминание физического лица в эпитафии является его рекламой, а за рекламу нужно платить…

— Эпитафия — теперь реклама усопшего лица?!

— Инспектор говорит: по закону, выходит, реклама. В налоговой они и сами не сразу догадались. Им приказали на выборы деньги в бюджет накачать, стали везде искать — и наткнулись. Реклама усопших лиц предназначена для размещения на кладбище ― в общественном месте, вот и плати!

— Самозванец приходил.

— Квитанцию на оплату выписал! Форма бланка и печать налоговой инспекции, я живодёров знаю.

— Значит, опять простаков ищут: кто-нибудь да заплатит, побоится с налоговой связываться — психология! Деньги в бюджет упадут, считай, с потолка, а находчивым инспекторам — премия…

Выхожу из будки поэта Умрихина на воздух, и с верхней ступеньки вижу: коренные непроймёнские цыгане решили ударить по азиатским конкурентам. «Смотрящая» загодя по сотовому вызвала подкрепление из цыганского квартала: подъехали четверо мужчин и теперь, визжа про малярию и чуму и маша руками, идут всей оравой на цыган-люли из Таджикистана… А для кого же писано мелом на стенке у самого входа на «Тупик»: «Вор и мошенник, здесь не жаждут чужого»? С цыганами пора особо разобраться! Российские цыгане азиатских люлей за «своих» не держат и при случае гнобят, как природных конкурентов. Ну, кому кого гнобить — начальство разберётся!

Подхожу к самой уже арке кладбищенских ворот.

В Непроймёнске ходит поверье: если на каменной арке «Шестого тупика» написать свою просьбу, то Бог её исполнит. Вся белая штукатурка буквально испещрена надписями просителей чудес. Неподалёку от кладбища полно студенческих общаг, посему большинство просителей заказывают сдачу ближайшего экзамена — по начерталке, сопромату, биохимии, сольфеджио… Кто побогаче, просит у Бога помощи в сдаче правил дорожного движения и получении водительских прав. Кто понесчастней, умоляет вернуть долги и вообще: «Господи, помоги! Пусть Джабраил вернёт мои деньги и уберётся из Непроймёнска в свои горы навсегда. Аминь! Оля». А вот чиновный взяточник, по почерку узнаю: «Господи, сделай так, чтобы меня и на этот раз пронесло», и приписочка другой рукой: «Чтоб тебя пронесло!».

Вдруг из ворот — не гуськом, а лавой — вываливается целая команда поддатых, с не зачехлённым инструментом, музыкантов — худых и молодых: поди, студентов местной консы, сиречь консерватории, если кто не понял. Ну, это не те бугисты с рекламного щита: одеты попроще и без рояля, но и не из подвального джазбанда — в общем, современная музыкальная бурса. Смеются в голос анекдоту. Знать, возвращаются с халтурного «жмура», и уже с калымом. Им неймётся! Чаю, возбуждённая погостом жажда бурной жизни прёт в русле молодёжной антитезы всему и вся! Они разом тормозятся возле почтенной супружеской пары. Тому есть повод: мужчина, развернув предвыборную газетёнку с лицами кандидатов в думцы, засаленные от колбасы, закупленной только что в прикладбищенском киоске, щедро набросал кусочки мигом набежавшей стае бездомных кобелей и сук, всех почему-то однотонно рыжих; те обнюхали и, вдруг, ощетинились и свирепо стали рычать, лаять и даже напрыгивать на сердобольца. Собак не доводи! Затем, как по команде, поставили хвосты трубой в знак сохранения достоинства и куцым гуськом удалились в бурьяны.

К слову, это на первый только взгляд псы в стае все кажутся одинаковы по цвету и размеру, а приглядишься: у одного кобеля хвост-обрубок, тот хромает на обе ноги, а другой — только на одну, у этой суки разорванное до основанья ухо, а у той — бок весь в лишаях и свисающих клочках… А кто научится читать по физиономиям собак, у того жизнь станет богаче!

Как бодро подлетала стая, развевая по воздуху слюнищи из пастей, и как у обнюхавших колбаску псов поочерёдно шесть становилась на загривке дыбом и пасти пересыхали вмиг. Добрый же колбасодар, оторопев от сцены, — тут недалеко и до инсульта! — вертит в руке и подносит к носу остатний кружок аппетитной с виду полукопчёной колбасы, нюхает ровно пять раз, и говорит супружнице пять фраз, вслед каждому понюху:

— Ба! Чудеса! Псы не стали кушать колбасу! Это почему? Зажрались?!

— Из видовой солидарности, папаша! — с серьёзной миной, влезает с объяснениями студент из консы, с медною трубой под мышкой — стало быть, трубач. — Колбаска изготовлена пропащею рукой!

— То есть?

— Объясняю: всю торговлю, равно как и живность, вокруг «Шестого тупика» держит местный цыганский барон. Он благополучно отсидел за наркоту, а теперь решил податься в легальный бизнес: запустил колбасный цех и — не пропадать же дармовому четвероногому добру! Вы, папаша, держите в руке свидетельскую жертву…

— Будет вам! — как опомнилась тогда супружница колбасодара в очевидном беспокойстве от быстрого скопления веселевших на глазах зевак, толпою подваливших с очередного автобуса. — Псы испугались той девушки, с дубинкой за плечом, — она махнула рукою в сторону Маруси.

Но почему-то тётка собачью колбасу у мужа всё же отбирает и закидывает подальше в бурьяны. И тогда тянет своего добряка за рукав, дабы продолжить мерный путь к кладбищенским воротам.

— Что за народ! — с осуждающим пафосом вступает другой студент, вдогонку крепкой паре указуя, как бутафорской саблей, наканифоленным смычком от скрипки, стало быть, скрипач. — Чурается сермяжно-санитарной правды! Чем бросать продукт, лучше бы снесли его начальству в экспертизу! Чтó остаётся нам, простым, но даровитым музыкантам?! Так сыграем, друзья, не корысти ради, а токмо во исполнении воли отвергнутой и оттого в бозе почившей собачьей радости!

И ну студенты ржать и выдувать из меди бодрящие пассажи, и грохать в барабан, и визжать со скрипом, точно хрестоматийные «весёлые ребята», хоть новый фильм снимай! Знать, живуч типаж весельчаков при катафалке! Собравшийся народ, естественно, хохочет — пришли ж на кладбище поминать, не помирать. А мне припомнился из Гашека эпизод о заводе мясных консервов его императорского величества, на коем перерабатывали на поставляемые фронту консервы всякие гниющие отбросы: сухожилия, копыта, кости… Чем непроймёнский цыганский барон, завязавший с наркотой, хуже проигравшего мировую императора Австро-Венгрии: аристократия всему научит!

Маруся, услышав, верно, медь и бой, закончила кормёжку, выдвинулась к музыкантам и, вдруг, повеселев, с девчоночьим азартом, из-за спины перекинула косу на грудь по большой дуге. Клянусь вам, бесценный читатель мой: считайте, жизнь в сирости прожить, если хоть раз не увидеть, как по дуге от женской головы летит, изгибаясь, полутораметровая медная коса! Народ на миг оцепенел, даже кто совсем не собирался…  

— А ты, подруга, — тогда кричит Марусе ошалевший, как и я, трубач, — срази меня своей косой под самый корень! Нет, стой! Народы, стойте все! — орёт он, вдруг, остановившейся толпе, уже не на шутку заводясь. — Смотрите на неё! Вот брутальная девица с опасною косой и битой! Такая, граждане, забьёт старуху Смерть в сырую землю по самую причёску! Тебя, великую, с косой и битой, объявляю Антисмертью! То есть Жизнью! Народы, все слышали меня?! Пред вами жизнь сама! Ура, товарищи! Пришла Свобода! Теперь бояться нечего: помянём усопших и все на баррикады — драться за реформу ЖКХ! А тебя, жизнь моя, — сбавив тон, стелется трубач перед моей Марусей, — тебя придём с музыкой на «Тупике» искать — сейчас только подкрепимся малость…

— Твоя Свобода следует за дядей самых честных правил! — вступает ещё один студент, бухнув четырежды в пузатый барабан. — Медали тень и крези-галстук — да он как выходец из вод голубых и ясных, как самый дядька Черномор! — Бухает ещё четыре раза, во всю силу. — Скажите, дядя, ведь не даром в глубинах моря нет пожаров!..

Ещё один концерт! Нанюхались метана с озера… Маруся — редкость! — просияла всем лицом. Понравились мальчишки — своей бодростью и звуком! И то: не всё ж моей Марусе знаться с матёрыми отцами коллективов и семейств! Успел заснять её улыбку своим третьим глазом…

Вам, внимательный читатель мой, кой не видел автора мемуара ни въяве, ни в подписанном фото на доске почёта в городском парке Непроймёнска, объясню пассаж зоркого ударника из консы. На мне в тот день сидел любимый голубо-сизый джемпер машинной вязки — тонкий и уже не колючий после сто первой стирки. Диковинка, он достался мне по жребию при распределении вещей, пожертвованных добрыми гражданами Сломиголовскому интернату, где я вырос. Против сердца на джемперке имеется странное цветастое пятно в форме песочных часов, издали похожее на медаль, а из-под горла вертикально вниз спускается ещё темноватая полоска — эта и вовсе смахивает на строгий галстук дипломата. Это я ещё майорские погоны опускаю! Их тоже заинтересованный взгляд мог бы на плечах джемперочка углядеть. Брак вязки, по содержанию, а мне, по форме, вышло ещё как к лицу! Треть века джемперок ношу — пришёлся на удачу!

«Что такое брак вязки?» — как бы, интересно, ответила на сей вопрос из смежной отрасли моя Блондина из мукомольного техникума? Верно, что-нибудь из области собаководства…

 

Глава 5. Кладбищенские духи

                                                                        

— Наша цель, — говорю Марусе, — отыскать на кладбище могилу, интересную метафизически, и тогда из неё вызвать говорящий дух. Посему главной аллеей не пойдём: там лежит начальство, богатеи да цыганские бароны — какая с ними метафизика. Давай-ка срежем по диагонали: махнём лесочком и через овраг…

Боковою тропкой с козьими следами и помётом идём боевым разведгуськом: я впереди, Маруся замыкает. И тут наткнулись сразу на шесть чёрных кошек, свежезаколотых: их убили, верно, прошлой ночью сатанисты, каждую — я без труда сосчитал! — тринадцатью ударами ножа, и разбросали трупы по могилам. А одну кошару, всю иссиня-чёрную, в беленьких носочках только, прибили медными саморезами к поклонному сосновому кресту. Увидев первую картину, Маруся из волшебного своего рюкзачка вынимает отвёртку и чёрный полиэтиленовый мешок для мусора, подаёт мне, сама отворачивается, качая головой. Я же снимаю распятую кошару: отмучилась, бедняга, за несовершённые грехи — не до конца окоченевшее ещё лёгонькое тельце опускаю в мешок, аминь! По личному опыту знаю: в таком месте, как «Шестой тупик», и дохлая кошка может пригодиться…

Да, осовремененный читатель мой, разучились мы понимать своих предков. Согласно «Русской правде» — первому своду русских законов, созданных Ярославом Мудрым 800 лет назад — за нечаянно убитого соседского кота нужно было отдать вола!

К этой, самой поруганной, могилке я ухом и прильнул, слушаю — молчит! Чу, звенит неподалёку колокольчик! Или уже мерещится?! Нет: прямо на нас опрятная, в холщовом фартуке с большим карманом и в стареньких ботах, старуха-пастушок ведёт межмогильными тропами гусёк скота: восемь коз и три коровы. Разговорились. Я:

— Сторож ночью слышит голоса?

— Тю! — старуха-пастушок коротенько, навскидку, перекрестилась мелко. — Сторож ночью спит, в живом уголке, по обыкновенью. А, случись, не спит — с похмелья — слышит шороха, скрыпы, гул да всякий шум. Говорит, на пруде булькает: газ из тел выходит, подымает большие пузыри — во, страсть какая! И если ночью деревья от ветру не шумят, звенит по лесу будто колокольчик…

— Ваши козы, что ли, заблудились и звенят?

— Тю! Сторож толкует: из могил звонят! Страх есть такой: быть погребённым заживо. Родственники, какие побогаче, в гробех оставляют даже телефон с проводом, а тому покойнику, кто победней, кладут под руку колокольчик. А вот на днях, говорят, бомж непутёвый залез в пустой забытый гроб и крышкой-то накрылся: от собак ли? от дождика или ночь переспать? — бог весть! Его пьяный землекоп, не глядя, закопал — не помнит где. Творятся тут дела! А то: какие имена легли в могилы! По ночам венки горят!

— Статическое электричество. Горит у нас везде… Залил водою из колонки, делов-то!

— Тю! Воды давно в колонках нет. Антихрист поломал: ржавеют. Теперь водичка покупная или с дому с собой вези…

— Будет вам, бабуся! Какой-нибудь умелец, продавец святой воды, колонки собственноручно изломал, абы для мытья памятников и поливания цветов воду покупали у него. Он и антихрист, в своём роде, чёрт.

С кладбищами пора особо разобраться!

Идём с Марусей дальше. Вот куртина старых-престарых, но правильных могильных крестов — тёмных и уже трухлявых, источенных короедами и личинками жуков-усачей и златок. Здесь пол и возраст покойного обозначен самим размером деревянного креста: на могиле старца самый большой отмеренный крест, на могилке ребёнка — маленький, на женской могиле — тоньше, чем на мужской, но такой же длины. Здешних покойников ещё, наверное, закручивали в саван — в кусок полотна, сшитого нитками белого цвета, швом наизнанку, при том иголку держали «от себя», а в гроб клали «кручёную нитку» — развязанный пояс с прижизненного одеяния покойника. На отшибе врастает в землю столетняя могила порочной женщины: ей православного креста не положено — здесь «кладка».

Меж лапами корней сосны, чуть ни наступил, притаилась тихая могилка спаниэля, или кота любимого: на «Тупике» тихонечко хоронят домашних животных, приходя с совком или складной лопаткой.

На плитах и куда паршивая рука достанет, если приглядеться, надписей тьма, как на стенках в иных общественно значимых уборных. Доброхоты от могильного юмора тоже с воодушевлением творят, никогда бы не подумал. Я не шутник, но чёрный юмор обожаю!

Вот, на деревянной лавочке, у могилки юной девушки, нацарапано по краске: «Эх, а ведь я тебя предупреждала: не надо использовать китайские прокладки. Твоя навек подруга, Катя».

Ещё на плите покойного — из молодых да ранних — наискось и наспех острая, гвоздём, царапка: «Здесь лежит друг наш, Гоша. Он, следуя рекламе, брал от жизни всё! Быстро же добрался… А нам теперь траву сей, цветы носи».

Через пять шагов — уже мелком, неровным шрифтом: «Спи непробудно, друг. Твои навеки, Водка с Пивом». И рисунки скорбящих — поллитры с наклонённой головкой и кружки с вытекающей пеной.

У другой могилы, вижу, поставлена на ножки аккуратная и свежая фанерка. На ней угольно-чёрной краской на жёлтом фоне в неумелом подражанье готическому шрифту — уж верно, не князем Мышкиным — выведена надпись: «Осторожно! Потомственная колдунья Лора Звездатая цветы и грунт заговорила от воровства и вандализма на несчастье. Третий год работает безотказно!». Вот уж дуриловка от неутомимых Лор! Цыгане и таджики с козами, однако, грамоты не знают, а пьяницы-«цветочники», конечно, не удосужатся прочесть.

В том же рядке могил установлен свежий поклонный крест и надгробный камень с эпитафией: «На сим погосте упокоен любимый муж мой, писатель Силый Дроволось, отдавший 13 пьес и 26 романов под суд людского безразличья. Уж лучше бы как я, соляркой торговал!».

К другой плите надгробной, у самого подножия деревянного креста с обнажённою и тощею фигуркою распятого Христа, надпись: «Тут сошлись в одном два неудачливых гимнаста».

По скорбному соседству, на дешёвой пирамидке из оцинкованного железа, простецкая надпись бедняка: «Лежу, еды не прошу».

А здесь покоится советский чиновник: «Под судом и следствием не находился. Наград себе, правда, тоже не снискал». Чиновник, значит, добросовестный, но уж очень мелкий.

Могила старика-мордвина: «Родился в бане, вырос на полатях, пил сусло…». Дальше надпись стёрлась, но по смыслу должен был окончить земной путь всё в той же бане.

На могиле крупного администратора: «Доверял только смерти».

Дальше — сокровенное для русских: «Я умерла осенью, в последний тёплый денёк бабьего лета. Не хочу переживать ещё одну зиму».

А это философское: «Полумёртвому быть лучше мёртвым, чем живым».

«Сыграл из клетки в ящик. Делóв-то!».

«Вы, бродящие средь могил, не торжествуйте».

«Только при смерти я стал как все и, наконец, почувствовал себя человеком».

«Умер с достоинством: успел выплатить ипотеку».

«Мужья мои! Здесь лежит прах вашей неукротимой Манны, украинки из Жмеринки, в девичестве — Паниматки, в первом браке — Запаловой, во втором — уже не помню, в третьем — Борзаччи, в четвёртом — Хвалибога, в пятом — Натоптыш, во вдовстве — опять Паниматки».

«Всё зря. Лежу никем не оплакан. Прохожий, посей траву».

«Меня «видели насквозь» буквально все: начальство, сотрудники, соседи, муж… Стоило ли им так стараться? Или я была такою интересной?».

«При жизни меня выел червь «назначенного героя». Иные черви уже не страшны».

«Умер под проклятие жены, что оставил её и детей ни с чем. Будто у меня что-то было».

«Мой муж принадлежал какой-то партии. Я принадлежала мужу, значит, я принадлежала и партии?».

Дальше какая-то экзотика: на плите в форме стопки банковских карточек лежит жёлто-крашеный гипсовый банан и воткнута натуральная сапёрная лопатка, а надпись ― «Banana skin and grave brigade» ― дословно даже я легко переведу: «Банановая кожура и могильная бригада». А не дословно, Маруся миа?

― Американская фраза из области финансового менеджмента пенсионеров. Означает: «Одной ногой в могиле, другой ― на банановой кожуре».

― То есть, куда и во что, старичок, ни вкладывай, всё равно окажешься в убытке?

― Так точно. Здесь, наверное, лежит финансовый советник пенсионеров: съездил в США, подучился «инвестировать» деньги пенсов…

― Сиречь, отымать деньги четырьмястами сравнительно честными способами…

― Естественно: финансовые советники легко играют на страхах старичков. Но этому советнику не прокатило: потерпевший военный пенс грохнул его сапёрной лопаткой…

Войны нет, а грохают по-военному!

Рядом, на совсем дешёвом серого цвета памятничке, скорее похожим на поставленный вертикально дорожный бордюр из бетона, над фамилией выбита бутылка с отчётливой надписью «рябиновая»: в глазах родственников образы усопшего и рябиновой настойки, видно что, оказались неразделимыми. Утешайся, родной…

А под кустом страшненькой сирени, от коей мухи дохнут, находим с моей Марусей шедевр дня: официозного вида скромная, без признаков оградки, могилка с железным конусом памятника и строгой трафаретной надписью: «Контрольное захоронение».

С юмором и народ, и его начальство! И саму Смерть — метафизически, конечно, — засмеют.

Дальше, в просвете леса, видим, как в одной ограде лежит на одеяльце пожилой мужчина в плавках: живой, одетый в гражданское и читает книгу вслух. Никак прямое общение с загробным миром? Подходим, интересуемся: мол, чем занимаемся, гражданин хороший? Оказывается, он вдовец, а когда был мужем, они с женой в семейном кругу любили читать вслух английские детективы в старых переводах. Этой весной любимая жена ушла из жизни, и он по выходным дням продолжает традицию и готовится лечь рядом — воссоединить семью. После столь завидного ответа вспоминаю «Старосветских помещиков» Гоголя, вздыхаю о своём и смотрю на Марусю, а она опускает глаза и молчит…

Подходим к куртине католических надгробий и крестов. Там, за кустами беспокойно мечутся две чёрные фигуры. Летом — в чёрном?! Монахи, что ли, не пойму? Как вдруг женский истошный крик, затем мужской угрожающий — и из кустов выбегает вроде как девица в угольно-вороных развевающихся космах. Летит стремглав в нашу сторону, петляя меж оградами могил. За нею, меж сиренью все её зигзаги повторяя, гонится тоже угольно-чёрная длинноволосая фигура, только покрупней. Не соображу я даже в этом мельтешенье: у обоих, как заведено в подземельях, иссиня-белые лица, чёрные губы, брови, и как обведённые углём запавшие глазницы! Неужто мёртвые уже восстали, как только что Козюля предвещал?! Значит, во времена либерализма уже и кладбище не даёт покойникам гарантии спокойствия и тишины?! Или это говорящая могила, метафизически почувствовав меня, свою погибель, выслала на нас войско мертвецов?! Ну конечно: у мертвеца, что покрупней, в руке сверкает нож! Сам он в плюшевом плаще и чёрных кожаных штанах в обтяжку, весь в каких-то бляхах и застёжках, причём начищенных до блеска. Он, что? — соображаю наспех, — лёжа в гробу, драил на себе железные пуговицы и сапоги, и нож напильником точил?

— Мертвецы, ко мне! — кричу построже. — Я здесь по ваши языки!

Ну, девица, хоть и покойница, и несётся уже прямо на меня, но успеваю разглядеть: она с нетеатральным выражением страха на мелованном лице — такая не опасна! Её пропускаю на Марусю, и слышу задним ухом диалог: «Села быстро здесь!», «Ой, не могу: мне плохо!», «Напилась, дура! Сядь!» А сам изготавливаюсь против летящего ножа. Через мгновенье, слева от меня, выдвигается Маруся — уже с битою в руках, на полузамахе.

— Зарежу! — визжит покойник, налетая в страшном возбуждении психической атаки.

Надо собраться! А то с одного задания местами урезанным вернулся! Решительно контратакую: молниеносно выдёргиваю из мешка за хвост дохлую кошару, бросаю её в бледнолицее лицо покойника и воплю, как учили:

— Мя-я-яу!!!

Отпрянув и машинально закрываясь, покойник вскидывает руки: и тогда Маруся битой ему по запястью хрясть! — нож так и отлетел в траву! Покойник взвыл, прямо как живой, и запрыгал на месте, прижимая к себе перешибленную руку. Мертвецы разве испытывают боль?! Для закрепления успеха вынимаю из мешка ещё одну кошару, держу опрокинутой за хвост, сую к лицу покойничка, тот уже пятится: «Не надо!» Здрасьте вам: что за восставшие мертвецы пошли! Одной дуре плохо, другому больно… Смотрю, а через обширный синяк на запястье обезоруженного кровь проступает — красная! Не чёрная, не синяя, не фиолетовая и даже не коричневая гемолимфа, как у колорадского жука… Покойничек-то оказался липовым: не выдержал бесхитростной проверки!

И скулит:

— Руку сломали! Я хотел её только попугать! Что мне теперь дома будет…

— Наши готы — ну чистый детский сад, — говорит Маруся. Она уже скинула свой волшебный рюкзачок, вынула аптечку и принимается обрабатывать трясущемуся парню рану. — Кожаные груши для скинов. Стой, дурачок, смирно!..

С неформалами пора особо разобраться! Оглядываю поле боя: готы повержены, как всегда. Готесса, как бежала, видно, растряслась и измоталась — и теперь, расставив ноги и согнувшись до колен, блюёт у комля весёленькой берёзки. Приятно бывает видеть даму в удручённой позе! У неё сейчас острый миг самопознания: лучше мне со следствием пару минуток подождать. Деве лет шестнадцать. Её лицо сейчас закрыто длинными волосами цвета угольного антрацита из орденоносного разреза; до спринта они, похоже, были уложены в причёску а-ля «взрыв на складе пеньковой верёвки». Оголённую шею обрамляет инкрустированный широкий чёрный ошейник, коему позавидуют даже самые холёные собаки-медалистки. Чёрная ажурная кофточка в обтяжку, а поверх неё напялен, совсем не по погоде, тесный кожаный корсет. На руках по самый локоть чёрные перчатки — кожаные тоже. По мне, хороша на ней одна только парчовая длинная юбка — бордовая и вся в замысловатых ненашенских узорах. Дорогущий же прикид! Развела родаков на амуницию новобранца в армию зомби новой волны…

Гот выглядит постарше: лет девятнадцати, хотя чёрт его разберёт, с таким-то макияжем! На нём чёрный плащ, кожаные чёрные штаны в обтяжку, кондовые полусапоги на гусеничной подошве — мои туфли рядом с ними покажутся едва ль не плоскодонками для пляжа. И с головы до ног весь в блестящей фурнитуре. Лицо выбелено и размалёвано угольным карандашом. Меня так и подмывает готу в рожу дать — в воспитательных, любой одобрит, целях…

Как же все их причиндалы нарочиты! Сколь неуместно выглядят они в последнем в жизни «Тупике»! Депрессивные ребятки. Уж лучше бы сии «романтики» оказались натуральными мертвяками из могилы. А то лишь козыряют: «Скорей бы сдохнуть!», а сами на родительские денежки пакуются, в родительских квартирах проживают, от армии косят… в общем, не молодая гвардия, а мусор.

Тогда приступаю к следствию:

— Как звать?! — говорю построже готу.

— Кремоза.

— Ты вопрос не понял? Документы! Адрес регистрации и фактическое место проживания! Телефоны! Место учёбы и работы! Где, кем работают родители? Тебе светит покушение на убийство! Оружие с отпечатками, жертва, два свидетеля — всё есть! Надо-о-олго сядешь!

Тут из лицевой побелки гота, прямо на крахмальное жабо, хлынули одновременно слёзы, нюни, слюни и дорожки пота. Это я ещё сопли опускаю! Все мои последние надежды хоть как-то оправдать для здорового общества экзистенциональность субкультуры готов рухнули в единый миг. Сопливый декадент разве поможет мне отыскать говорящую могилу?

Среди всхлипов и причитаний на судьбу «чёрного романтика» — с предъявлением справки из «дурки» о «депрессивно-суицидальном синдроме», с закатыванием обоих рукавов и демонстрацией порезов на венах и прижиганий сигаретами — прояснились следующие обстоятельства дела. Он, такой-сякой, заканчивает художественную школу, мечтает поступить в академию искусств. В готах четвёртый год. Пора, конечно, завязывать: все кому не лень обзывают великовозрастным придурком, на почве готики с профкарьерою серьёзная проблема зреет, да и эти отморозки, скины, в подворотнях, в лифтах ловят-бьют. С Шианадалью… со Светкой, то есть, познакомился недавно. Сегодня впервые привёл её на «Тупик»: рассчитывал оприходовать тёлку — и на этом с готикой завязать. Пили сначала слабоалкогольные коктейли из алюминиевых банок, затем пили кровь друг у друга из порезов на руках: так положено — они вампиры! Как напились всего и накурились травки, одурели, стали клясться в любви до гробовой доски — так принято, у кого душа погружена в отпетый декаданс. А когда будущий художник полез к подруге с модным сексом на могильном камне среди католических крестов, новообращённая девица испугалась: оказалась целкой, да и живот к тому времени пучило невмоготу. Ну, понятно, рыцарь вознегодовал: родители и так денег не дают, а тут за свой счёт поил-поил шипучкой дуру, а отдачи — хрен! Вскипела голубая готическая кровь: принялся крушить католический погост: все урны, на фиг, опрокинул. Произведя эффект, взялся за своё: вынул опять ножичек, каким резали сначала вены, так, просто припугнуть… — дальше знаете сами. Отпустите меня, клянчит, обещаю: к вечеру привезу ребят с инструментом и материалом, всё здесь восстановим, а девушку в целости отвезу домой; я хорошист, почти отличник, рисую факультетскую газету…

Ну, чем ни кающийся в учительской шкодливый пионер? Готы тоже мне! Эту молодёжную субкультуру искусственно создали политики и торгаши: первые — дабы канализировать протестное настроение и свойственную молодым людям претензию на качественную инаковость, вторые — дабы тянуть денежки из родителей столь особливых детей — легко внушаемых или склонных к суициду. Теперь утверждаю шире: на все современные молодёжные движения есть политический заказ. В закрытых учреждениях высокооплачиваемые спецы, сами отнюдь не молодые люди, изобретают и тщательно прорабатывают цельный образ заказанного им движения, включая идеологию, структуру, стиль, сленг и всю прибамбасную атрибутику в мельчайших подробностях, а затем эту привлекательную наживку для отлова внушаемых и слабых умов выставляют на продажу. Молодёжные субкультуры возникают в любом дряхлеющем обществе объективно и неумолимо. Взрослые же своим родительским безумием могут собственных детей лишний раз спровоцировать на уход в андеграунд, в новые варвары от декаданса, в творители всякого непотребства и уродств, кошачьих концертов по ночам, будто для этого не хватает политиков и спекулянтов, кому принадлежат все СМИ. Вот, беспечный читатель мой, на своей кухне, вечерами, говорите-ка при детях, да почаще, о безнадёжности положения в стране, о дураках-начальниках, о бесчисленных ворах-чиновниках, о низкой зарплате, о плохой погоде, катастрофах, о грязи на улицах и развороченных помойках, о вирусах и террористах, о нищих, нелегальных эмигрантах и стаях бездомных собак, что всё на свете плохо и счастливой жизни нет… — и из своих детей получите стиляг, панков, металлистов, рэперов, скинов, байкеров, граффитчиков, люберов, готов, эмо, растаманов… Это я ещё самарских горчишников и фургопланов опускаю!

Да, быть неформалом очень интересно: особенное видение мира, роковые тайны, групповщина, конфликт с начальством, суд…

Но вернёмся к родным осинам…

Готесса Шианадаль тем временем утёрлась, оклемалась и уже поглядывает в мою сторону с великим любопытством. Маруся отпоила её чем-то из своего волшебного рюкзачка, обработала и заклеила ей антибактериальным пластырем порезанные руки, успокоила и вообще. Теперь рядышком сидят на примогильной лавочке, обнявшись, как две сестры родные. Маруся шепчет ей на ушко что-то. Впрочем, я-то знаю, чтó: «Ну, посмотри, Свет мой ясный, на чёрную кошару: её тоже какой-то злодей или больной дурак приманил к себе и убил. Теперь вот окоченелая, с оскаленной пастью валяется в песке. Ты хочешь такой судьбы? Представляю: горе-любовничек твой, дешёвенький пацан, совсем не брутальный, с готическим пафосом читал «Люси» Уильяма Вордсворта, в графоманском переводе, что-нибудь:

Забывшись, грезил я во сне,                                         Что у бегущих лет                                         Над той, кто всех дороже мне,                                         Отныне власти нет.                                         Ей в колыбели гробовой                                         Вовеки суждено                                         С горами, морем и травой                                         Вращаться заодно.

А тем временем подпаивал свою Люси отравой с красителями, чтобы потом развести на негигиеничный секс. Как это пóшло, глупо, опасно — фу! На кладбище, подруга, всё пропитано трупной жидкостью, а она смертельно ядовита. Ты разве в самом деле хочешь умереть? Красивая такая девочка, вошла в самый выставочный возраст, а руки бритвой искромсала, останутся рубцы. Для чего, кого? Или тебе нравится чувствовать себя обдолбанной в хлам? Ты в зеркало видела себя, обдолбанную в хлам? Самое важное для девушки твоего возраста — образование и милый друг. Не порть себя — останешься без доброго друга. Издали на юбку твою парчовую посмотрят женихи, на кожаный корсет, и весь прикид — да, Шианадаль, готесса, евро, хоть куда, а вблизи сразу увидят: дура с Байконура! Не скажут о тебе: «Девушка-вампир из романтического фильма», а скажут: «Одна дура из шестой школы — да пошлá она!» Все, без исключения, мужчины обожают у нас чистенькую гладенькую кожу: рубцы их пугают, отвращают: мужчины, крича в голос, от них бегут. Заверни рукав. А теперь смотри, какая кожа у меня: чистый бархат. Погладь мою руку и свою. Разницу осязаешь? Я старше тебя на десять лет, а случись правильный мужчина между нами, потрогал обеих — и выбрал бы меня. Цени своё тело, девочка, обихаживай его, береги себя всю до ноготка и волоска. А чёрный цвет голубоглазой тоненькой блондинке не идёт вообще: приличный кавалер увидит — фыркнет, как на нелепо обряженную куклу, манекена…»

Ладно: поручаю готу захоронить убиенных кошек, а дабы не смылился с крючка, сотовый у него отбираю, как учили, пообещав вернуть вкупе с ножиком завтра, в ЖИВОТРЁПе, после доклада, — и тогда отпускаю обоих готов дальше жить…

Трогаемся в путь и вскоре выходим на полянку. Здесь к одинокому стволику сосны с опалённым комлем прибита фанерка с выцветшей объявой: «Администрация «Шестого тупика» просит родительских костров не жечь». Сохранилась, наверное, с зимы: летом-то не жгут. Палить костёр — старый поминальный обряд: согревают покойников своих — холодно им там. Вот русские расчистят снег, навалят дров, соломы, бурьянов, разожгут костёр пионерского размаха, поставят рядышком, на табуреты, водку и кисель с блинами, и зовут родителей поимённо и всю упокойную родню виртуально согреться у огня. Говорю же: холод! У какого народа ещё такой обычай есть? Разве что у финнов? Это у них, писал в дневнике Максим-наш-Горький, промозглой ветреной осенью «земля дрожит в холодной пытке». Гори, гори ясно!..

Подходим к самому оврагу. Из него тянет смрадом… За чахлыми кустами, вижу, зияет не дорытая ямина, скорее целый ров, с горками рыжей комковатой глины по краям, а рядом — мамынька родная, кем б ты ни была! — восемь не захороненных трупов женщин и мужчин лежат внавалку. Тела обсыпаны мухами и жуками, но не густо: в сосняке падальных насекомых всегда очень мало — дают о себе знать фитонциды, чистота, озон. А здесь такая порча впечатленья! Я не эстет, но мняку от бяки отличаю! Тогда, не теряя присутствия духа, Марусе приказываю обойти композицию сторонкой, сам, разгоняя веткой мух и зажав   нос, крадусь на полусогнутых к объекту. Верхние два тела какие-то неполные: это, вероятно, кладбищенская стая псов изъяла мякоть в свою пользу. Тут припоминаю: цыганскую колбасу от доброхота псы не стали жрать! Ага, вон лежит на глине придавленный обломком сломанной лопаты грязные файлик. Вытягиваю из него бумажку формата А4 с размытою печатью и читаю. Тела, выходит что, из морга Непроймёнского городского бюро судебно-медицинской экспертизы, не востребованы никем. Всё понятно: захоронение невостребованных тел поручили «землекопу» — такая делается запись в трудовой книжке рабочего-могильщика по классификации профессий. Землекоп, смердя застарелым перегаром и прокислой спецодеждой, выбрал безымянное местечко в самых дебрях, на краю оврага, начал копать, но, в отчаянном негодовании на свою судьбину, изломал, по сучку, сосновый черенок лопаты, тела оставил и «забыл»: дело-то казённое — копаешь из одной зарплаты, грунт тяжёлый, корни, дождь, а тут гонорарных «жмуриков» везут всё и везут, да и, блин, выходные дни проходят — пить и просыхать когда?

Россия не букет для носа! — афористично думаю. Ещё одна «братская могила»: другого, приличествующего случаю, слова пока не придумали в русском языке. Налицо экономия бюджетных средств и места. Войны нет, а хоронят по-военному. Рядовой состав. А офицеров, согласно неотменённому до сих пор приказу НКО № 023, дóлжно хоронить обязательно в гробах. Никто только частушку задорно не споёт: «Мово милого убили, не поставили креста. Его братская могила вся травою заросла». Невостребованные тела и не отпевают: поп рад богатым покойникам, а за этих жмуриков кто заплатит? Козюля, прознай о сём представленье, мигом натащил бы сюда пафосно скорбящих манекенов и устроил для голландского TV игровую сцену захоронения «жертв системы»: ему доход — государству нашему позор! Даже и не так важно, чтó о нас подумают иностранцы. Позорище, как тараканище, скребёт в моей душе без всяких диссидентов! Ну, случись дыра в бюджете городского морга, не на что для невостребованных тел отживших граждан подкупить дешёвеньких, сосновых, все в выбитых сучках, гробов — ну обратись к патриотам: хоть ко мне, к Патрону, Савеличу — мигом бы нашли всё… Нет: подай нам позор! В православии покойник считается телесным — и затем устраивают ему гроб, как дом, укладывают в него вещи для жизни на том свете, и даже отрезанные волосы и ногти могут на том свете пригодиться, а сами кладбища затевались и существуют поныне в надежде на чудо воскрешения. Но этим восьми бедолагам, лишённым дома-гроба, трудненько будет надеяться теперь на божественное чудо…

Ещё с часок лежать им не зарытыми, на ветерке… Маруся уже включала навигатор и передала десанту Савелича координаты непорядка. Сейчас она вынимает из волшебного своего рюкзачка пачку резиновых перчаток медицинских, бутылку освящённой в храме водки, минералку, клеёнку, контейнеры с закуской со стола Патрона, столовые походные свои приборы, хлеб, соль, расставляет всё на ближайшем примогильном столике, накрывает белым полотенцем, придавливает края мылом, минералкой, соком. Десантники примчатся в четверть часа и разберутся. Им с трупами обращаться, увы, не отвыкать: тягостные воспоминания о потерях друзей-однополчан их не оставят никогда — и в мирной жизни, на подсознанье, их тянет к павшим…

Спускаемся в овраг. Здесь колония собачьих нор, кривые убегающие тропки, следы когтистых лап на мокрой глине, обглоданные мослы, свежие и не очень «кучки»… А, так вот где теперь обосновались собаки-людоеды, коих Козюля с «бомжами-доцентами» изгнал с пустыря! С собаками пора особо разобраться! У нор кутята, восемнадцать штук: все одинаково рыжие, под цвет глины. Не подозревая уготовленную колбасным цыганским бароном участь, они играют под присмотром дряхлой суки-няньки с рваным ухом, без хвоста. Собаки долго не живут! Завидев нас, нянька скалит коричневые зубы, рычит негрозно ― и тут же детвора врассыпную кидается по норам. Колония, считай, пуста: в разгар дня на отхожем промысле вся стая.

Идём вниз по склону оврага, к повороту. За крутым поворотом, вдруг, — ба! — открывается вид целого поселения… Так в Африке аборигены роют квартиры в глиняных горах и живут. Бомжовый глиняный городок! Это, с некоторой даже гордецой думаю, наш ответ коробочным городкам в Америке. Жива разношерстная Россия! Дореволюционная цивилизация трущоб восстановилась! А там, гляди, явится новый Горький и о теперешних изгоях так расскажет миру в своём «На дне оврага» — ахнем все! Сам же овраг здесь превращается в полубалку: один склон ещё крутой, с осыпающимся глинистым обрывом, другой — уже пологий, весь в щуплой травке меж языками свалок кладбищенского мусора. На пологом склоне насчитываю девять нор с размером лаза в половину обычной двери, с более замысловатой, чем в колонии собак, топографией, и с такой же бессистемной сетью троп. Поодаль от нор обустроены пять горизонтальных площадок, каждая с кострищем, столом и лавками вокруг. Мебель сколочена из оторванных от заборов досок и деревянных ящиков из магазинов. Шесть нор закрыты щитами и крышками от мусорных баков, три — открыты. Повыше дверей по склону из земли торчат водосточные ржавые трубы, все в копоти: знать, в помещениях глиняного городка зимой топят, а значит и живут. Вспоминаю: на окраине Каира, на кладбище, уходящем в пустыню, нищие и бездомные живут и царствуют уже триста лет, сколько в России правила семья Романовых. Есть с кого брать пример…

Сейчас горит один костёр. Рядом с ним расположились два бомжа и одна бомжиха, одинаковой, навроде псов в стае, наружности: лица красно-фиолетовые с бугристой кожей, пятнистые, в расчёсанных обкусанными ногтями струпьях, проваленные обязательно у всех носы, мужчины полубриты-полубородаты, с космами седыми, с папиросками-самокрутками из подобранных бычков в беззубых ртах и все будто слегка поддатые — впрочем, последнее, без экспертизы, нельзя утверждать наверняка, бомжи всегда такие… Возраст и национальность тоже поддались бы лишь генетической экспертизе. Женщина местами смахивает на казашку: тоненькое тельце, сухое и плоское лицо сгоревшим блином, широко расставленные, с захиреньем, от дыма слезящиеся глазки в узенькие щелки заплыли синяками, нечёсаные грязные клочки волос торчат из-под платочка, восточно-пёстренькое платье, резиновые калоши на босу ногу. Из мужчин: один, сужу по строению черепа и носу, семит: скорее еврей, чем араб, хотя особливой разницы для себя в данном случае не вижу; другой — условно тоже! — славянский тип, гораздо посветлей, но ещё не белорус.

Вот интересно: в Америке неравенство между начальством и народом не менее катастрофично, чем у нас, а страшных нищих вовсе нет: как сам бывал — не видел ни одного! Там попрошайка стоит на городской улице на принесённом с собою чистом коврике, обозначив им свою территорию; он всегда тепло одет, сух и обычно трезв, с зонтом на случай дождя и лёгким рюкзачком, набитым едою и питьём. У него с собой четыре негласных разрешения на работу в этом самом месте: от мэрии, от полиции, от местной «крыши» и от заведения, рядом с которым он стоит. У него есть, на всякий случай, и соглашение с владельцем туалета. Наконец, он выполняет интересные поручения от полиции, от бизнеса и частных лиц: ну, к примеру, по фотографиям отслеживает преступников, конкурентов и неверных жён… Согласись, любознательный читатель мой: интересная у безработного работа! Попрошайка в США, как все, работает — и граждане, подающие милостыню, или как она там у них называется, это прекрасно понимают и не мешают, ещё и обеспечивают бомжей талонами на бесплатную кормёжку. Только с жильём у американских нищих плоховато: казённые ночлежки отменил ещё Рейган. В городах бомжи занимают целые кварталы брошенных домов, спят в картонных коробках, благо климат позволяет, а днём свои пожитки возят с собой на уворованных в сетевых магазинах тележках.

Бомжи в кладбищенском овраге тоже приодеты, впрочем, отнюдь не в лохмуты, не как горьковские босяки во МХАТовском «На дне» — куда добротней, хотя пока и не средний класс. Знать, вместе со страной богатеют и помойки! Дама, беззлобно ругая непослушный и почти невидимый на солнышке костёр, что-то варит в мятом прокопчённом алюминиевом баке для белья, на всю, видать, колонию, что сейчас на отхожем, как собаки, промысле — воскресном, самым прибыльном во всю календарную неделю, если повезёт с погодой. Дым костра и запах варева идут на нас. Чую, эти коммунары вполне могли варить кусочки мертвечины, отрезанной у тех, несчастных, наверху: уж больно варево с душком, и эту вонь не забивает даже едкий дым от сыроватых дров. Рядом с очагом сдвинуты четыре высоких деревянных ящика. Они накрыты листом картона и заставлены столовой всякой утварью. Тут же пара ящиков пониже: они застелены выгоревшими на солнце газетами, кои придавлены пустыми бутылками по углам. Здесь сушатся россыпи бычков от сигарет перед разделкой. Поодаль, вдоль тропы, громоздится пирамида ящиков с пустыми бутылками — эти рассортированы и, наверняка, сосчитаны: итоги кладбищенских выходных. И далее, вдоль главной тропы, стопки плотно связанного картона и бумаги на поддонах. Явно, коммунары готовятся к рабочему понедельнику. Мужчины восседают на застеленных картоном ящиках, от костра с наветренной, конечно, стороны — мéста кругом вдоволь, можно и покапризничать небось. В ногах у них связанные мягкой проволокой кипы газет, стопы книг для факультатива и розжига. Оба читают и курят самокрутки, что тебе солдатики на привале эпохи ВОВ. Один роняет вдруг газету и продолжает, видно, прерванный надолго спор:

— Не, Опéздал! Алоизыч, семнадцатилетним, сидел в Венской опере: слушал себе «Дочь полка» в постановке Доницетти, итальяшки из Парижа. Очевидный вывод: Гитлер — перерожденец! Сталин — нет! Сталин себе верен: семнадцатилетним сидел уже на каторге за разбой с убийством. А каторга в Сибири — не Венская опера тебе. Виссарионыч как с молодости, ещё в группе Камо, начал почтальонов и банкиров убивать, награбленное грабить для партийной кассы РСДРП, так убивать дворян и всех врагов страны и партии без остановки продолжал, до Мавзолея. Сталин молодец!

Опездал, готовя достойный ответ, снял, не торопясь, очки в учительской оправе с одним стеклом и на одной замотанной в синей изоленте дужке, засунул дужку в рот, как раз попал меж одиноко стоящих раскрошенных зубов, дёснами погрыз и тогда изрёк:

— Не, Ранпóн, Гитлер молодец! Не разорял германскую буржуазию и дворян, не тронул офицерство, не грабил у рабочих и крестьян: отобрал у одних евреев, а эмигрантов, гомосексуалистов и цыган всех из страны повыгонял… — это раз. Не стал проводить коллективизацию на селе — это два. Своих убил совсем немножко: спекулянтов перевешал, коммунистов пострелял да философов — и то, так, по мелочам… — а это уже три. А что евреев преследовал и уничтожал — то не германское явление, а западноевропейское в целом: импульсивный Алоизыч лишь выразил общее настроение в концентрационной форме, восстановил традицию эпохи Возрождения, тогда по всей матушке Европе шли регулярные массовые еврейские погромы. А главное, фюрер впервые сделал германское общество ответственным коллективно-фашистским, зрелым… Гитлер молодец!

Ранпон — Раненый, как я понял, Пончик — когда-то, возможно, имел вид ханукального или суккотного пончика, изжаренного в обильном масле, но сейчас, вместо румян, на обезображенных морщинами и синяками телесах зияли только разверзшиеся раны, язвы, да седые с рыжим, в клочьях, волосы на голове с несимметричной плешью.

— И Виссарионыч своих коммунистов убил не так уж и много! — оживляясь, возражает Ранпон. — А философский корабль, и не один, целиком отпустил живьём! В Союзе, в концлагерях, не было газовых камер и печей, кожу на дамские перчатки с пленных не сдирали. Виссарионыч не истреблял соседние народы — только свой, советский. А главное, он впервые в мире сделал многонациональное общество ответственным коллективно-советским, зрелым.  Сталин молодец!

Оба доцента хороши, думаю автоматично. По мне, Виссарионыч всё же почеловечней будет. У Алоизыча чего стоит одна фамилия — Шикльгрубер, буквально: «Загоняющий в могилу». Бр-р-р!

— Куда, Рама, солишь! — окрысился вдруг Опездал на товарку, сдвинувшую было крышку бака с варевом. — Пересолишь снова — запру в склепе князя на пятнадцать суток!

Рама, тётя с лицом без признаков носа и по всей площади иссиня-фиолетовым и рябым от едва подсохших кровавых корок, будто её лицо вчера долго-долго тёрли об асфальт или дорожную щебёнку, оскорблённо выплюнула самокрутку и осклабилась:

— Ранпон, сукой буду, ему соли жалко?! Такое мясо не солить?! Забыл, как в прошлый раз болели? Пошёл бы лучше козочку увёл — колокольчик, слышь, звенит? Или собачку: сука-то старая, с рваным ухом, одна сейчас. Дождёмся: и суку с кутятами у нас цыгане заберут…

— Убью — пересолишь, сказал! — привстаёт для убедительности критик.

— Я сама, — визжит уже кашеварка Рама, — угарным газом тебя, падаль, ночью отравлю!..

Сколько, однако, опасностей и страсти! Как нелегко вести свободную жизнь бомжа! К слову, я в юности ещё заметил: пустяшные дела и мелкие заботы в ничтожной жизни представителей народа разрешаются ими с такими же точь-в-точь усилиями, как великие дела, вершимые начальствующими лицами — с тем же накалом страстей, конфликтами, потерями, инфарктами, членовредительством, проклятьем… Это я ещё разводы опускаю! Только большие дела вершить куда почётней и для себя полезней. Вот вам, мудрствующий читатель мой, по секрету, объяснение, почему дремучий люд из народных масс интуитивно лезет в штучное начальство: окажись во власти, человек истратит почти столько же своих жизненных ресурсов, как если бы сидел в народе, зато «отдача» будет несравнимо выше. Но есть ограничение для новобранца из народа: административный талант, хоть маленький, а нужен.

С бомжами пора особо разобраться! Мне тошно: в российских бомжах извращается само понятие коммуны. Всегда были и есть группы людей, кои ухитряются вести «коммунистический» образ жизни, пятная высокое понятие коммунизма. В сегодняшней Европе это анархисты, хиппи, религиозные немногочисленные группы. Они отвергают деньги, собственность, а детишки у коммунаров — в общаке, без разделения на «свой-чужой». Они, разумеется, пацифисты: у них «все равны». Европейские коммунары не приемлют насилия над другими и любой дискриминации, сами не совершают преступлений. Но и не работают, не служат в армии, безучастны к обществу, кое их окружает, предоставляет им кров, кормит, учит… — ну чисто паразиты. Свези таких коммунаров на необитаемый остров или на Луну — конец их коммунизму. В сегодняшней России коммунары — это исключительно бомжи. Что у горьковских босяков, что у нынешних бомжей, обитающих коммунами, нет и толики от многозначащих понятий: порядочность, родительские обязательства, защита Родины, альтруизм, совесть, долг… Это я ещё законопослушность опускаю! Абсолютную свободу личности они понимают так: «мне — по потребностям, от остальных — по способностям». Между европейскими и российскими коммунарами есть принципиальная разница: у тех это добровольный выбор, у нас — социальное дно. Но источник возникновения обоих социальных уродов един: эксплуатация человека и социальная несправедливость как её итог.

А между тем, бомжи-доценты совсем не аполитично рассуждают! Вот бы услышать дискурс о капитализме, низвергнувшем их самих на дно кладбищенского оврага. Интересно, как бомжи относятся к собственности — как к грабежу и краже по Оуэну и Прудону, или всё же по Марксу?

Российские бомжи, между прочим, бывали даже победителями чемпионата мира среди бездомных — прославили страну! А начальникам, организаторам команды, впору раздавать медали «За заслуги перед бомжами отечества»! Много ли среди нас, небомжей, чемпионов мира? А как, если борцы с социальной дискриминацией организуют, наконец, чемпионат мира по футболу среди беспризорников? Мы же массовостью задавим всех!

Тут Рама, наконец-то, видит нас. Тогда ощетинивается, воинственно плюёт себе под ноги и, зажав посильней черпак, щерит гнилые зубы:

— Вам чо, помочиться негде?! Прутся!..

На этих коммунаров хоть санитаров с носилками вызывай! Такие незваного гостя порешат без всяких угрызений, разрежут и сварят в баке тут же свежачка. Сейчас как понавылезут из нор ещё с десяток коммунаров!.. Бак-то вон какой! Десант Марусин, впрочем, на подходе, в пределах слышимости, если что есть мóчи звать…

Тем временем, Маруся, угрожающе молча, парой энергичных движений укладывает свой пакет наземь и скидывает рюкзак, и тогда ускоряется по направленью к баку. На ходу, с размахом всего корпуса и рук, выхватывает биту из-за плеча и налетает с видом, будто собираясь неумолимо забить кашеварку в землю по самые опущенные плечи.

— Ты чо?! Ты чо?!! Ты чо?!!! — на каждый Марусин шаг кричит Рама, пятясь в диком страхе, уронив черпак и закрывая обеими руками убитое своё лицо.

— На! — кричит уже Маруся в лицо противнице, как привыкла на площадке, атакуя, — и в прыжке толкает ступнёю бак.

Приятно бывает видеть даму в динамичной позе! Бак, сокрушив нехитрую конструкцию очага, опрокидывается наземь и в клубах пара катится с откоса. Тогда, развернувшись, Маруся замахивается уже на столик и, как городкóвой битой, одним горизонтальным ударом сметает с него все кастрюльки и посуду. Шип костра, грохот кувыркающегося бака, звон катящейся на ребре алюминиевой крышки и остатней посуды… Оцепенение коммунаров…

Я смелый: отступать не боюсь! Сначала нападение — отступление потóм! Войны нет, а встречаются по-военному. Оглядываю поле боя: подкрепление из нор не лезет. Тогда на абордаж! С грозным притопом двигаю на замерших коммунаров, в самые им лица козыряю, как учили:

— Милиция! Паспорт! Регистрация! Облава! Сюда, санитары, они здесь! Давай носилки! Смирительные рубашки! Дуст! Хлорофос! Дезинфекция! Наручники! Пеньковую верёвку! Милиция! Будем забирать!

Набор слов, конечно, да зато каких! В самый раз для тех, в чьих телах «синдром бомжа» от немощи развился до стадии падения занавеса в проигранной пьесе жизни и лечению уже не подлежит. И, главное, я удачно, как видел в легендарных фильмах, воспроизвёл бьющий по психике крик следователя в застенках НКВД или Гестапо. Уже при одном слове «милиция» у любого коммунара с неизбежностью наступает полный паралич сопротивляемости организма: для бомжа «милиция» не слово — образ! А я их, страшных образов, вон сколько к жизни понавызывал!

Коммунары, вижу, легли в сомнамбулический дрейф, тогда оцениваю обстановку. Да, целый глиняный городок! Отодвигаю крышку люка-двери: там глубоко, темно: со свету ничего не видно. Ход… — нет, вход — очень даже гладкий коридор: видно, размоченную глину утрамбовали и затёрли, она стала почти камнем и даже не пачкает на ощупь руку. Пол весёленький такой: выстлан красочным картоном от коробок импортной оргтехники — российские бомжи спецы по макулатурному картону! Прикидываю для себя: жилище имеет плюсы: сухо и прохладно, транспорт с улиц не шумит, администрация не заварит двери арматурой, как в подвалы — обычные пристанища городских бомжей, и нет пыли, окрестности сравнительно экологичны… — жить можно, если к запаху привыкнуть. Со спины, чую, тянет сквознячком: вентиляционная труба, знать, в помещении открыта. Но даже сквознячок не перебивает стойкий характерный запах, пропитавший насквозь скарб и картон… — просто мочи нет! Хоть бы в метановом озере регулярно мылись! Бомжи разлагаются: считай, живые трупы. И то: на одних углеводах долго ли протянешь. Едят, поколику возможно, бездомных кошек и собак, а случить — людоедствуют: белковое голодание заставляет, вопреки позывам слабенькой бомжовой воли. В осаждённых городах частенько ели трупы…

Насчёт поедаемого с трупов мяса внесу юридическую ясность. Общественная этика страдает безусловно — в общем, зато неэтичный поедатель остаётся жив конкретно! Причуд на свете много! Вспомните, образованный читатель мой, «Сатирикон» Петрония — мистерию о временах заката Рима. Там клиенты, то есть приживалы, не комплексуя, съели труп умершего поэта, ставшего, благодаря интригам, мэром города и богатеем. Съели не от голода, конечно, а из жажды получить наследство умершего — таково было его завещание, читай: причуда! То есть съели труп строго по римскому ещё закону: выполняли последнюю волю усопшего! Юрист вам и сегодня не ответит на вопрос: кому принадлежит тело усопшего? Ответа нет. Кто владелец ледяных тел блокадников Ленинграда? Кто владелец тела, например, откопанного без решения суда Тутанхамона? Или владелец мощей? За вскрытие могилы без решения суда наказание есть, а за поедание трупа — нет. Значит, труп ничей, как корабль в море, оставленный командой. Кто первый нашёл — тот и владелец, и распорядитель. Бомжи, у кого реальное с абстрактным перемешиваются легче, чем водка с пивом, в трупе не видят образ человека: для них это лишь брошенное тело с не принадлежащим никому бесплатным мясом. Бомжи долго не живут…

Тогда оглядываюсь на Марусю. Та покачала мне головой и щёлкнула себя по груди, как стряхивают пылинку или насекомое. Она успела запрятать биту за спину, уложить зачем-то в пластик три увесистых комка шикарной влажной глины и с рюкзачком своим обходит коммунаров: раздаёт им пайки — на брата две пачки сигарет и бутылку минералки. Рама совсем плоха: так испугана, что вся дрожит, и никак не может отвернуть крышку на подаренной бутылке. На руке её, гляжу, недостаёт двух пальцев, а остальные без ногтей, в узлах и трещинах, и плохо гнутся. Тут, наконец, её бутылка с шипом открывается: Рама вся дёргается, вскрикивает и роняет; бутылка же, с кувырками, летит в овраг, вслед за котлом с варевом, и проливается на землю. Рама, в животном ужасе, смотрит на Марусю. Та: «Успокойтесь, сядьте, мы не собираемся вас бить», и достаёт из волшебного рюкзачка ещё бутылку, открывает уже сама и подаёт бочком осевшей Раме: «Пейте». Рама запрокидывает голову, подносит горлышко к зеву, льёт и давится с первого глотка, кашляет, роняет вновь бутылку, никнет, съёживается вся, закрывает лицо плоскими руками и плачет уже навзрыд, дрожа плечами…

Вот сцена! Здесь уже не Гоголь — целый Достоевский нужен… Бедные изгои! Лично мне и кошек бездомных бывает жалко, а тут как бы ещё люди, местные граждане, непроймёнцы. Чужие, замечу, у нас совсем не так живут. Вот, к примеру, спустился молодой джигит с овечьих или ослиных гор — и к нам, естественно, на рынок. А лет через пять вдруг надоест ему жить альфонсом за счёт плотоядных русских дур; тогда у ларька приглядит себе местного пьянчужку, угостит, набьётся в гости, вызовет на пьяную откровенность, разузнает, выкрадет паспорт, документы на жильё, найдёт нечистого на руку «чёрного риэлтора» и нотариуса, работающего с ним в преступной паре, подмажет и, глядишь, уже «законно» обосновался в квартире, вышвырнув хозяина-пьянчужку; тогда купит невинную себе невесту из горного аула, дальше в год по ребёнку, и нá тебе, страна, подарок от восточного базара — новую ячейку в местном обществе. Кто только будет растить хлеб, плавить металл и родину, Россию, защищать, случись война? Джигит-колонизатор и его потомство ни за что не будут — эти презирают русских и страну. А куда смотрит высокое начальство, спросите вы, вежливый читатель мой, из простого любопытства? У начальства, чаю, пока что руки не доходят за народ свой постоять. Но, дай срок, оградит начальство: взрослых — от бомжатничества, детей — от беспризорства. Лишь бы мировые цены на солярку с газом продержались до тех пор…

Эх, напрасно Маруся в сторону дистрофичной Рамы замахнулась: хватило бы сдвинуть брови, топнуть на неё. А теперь, после столкновения с амазонкой, бомжи у костра, подозреваю, станут людьми, глубоко верующими в силы природы. У Рамы, как я позже вычитал из интернета, только подмеченный мной диагноз занял бы 8-пунктовым шрифтом пять листов формата А4: судорожный у неё синдром в сопровождении припадков с ассимметрией сухожильных и периостальных рефлексов и лёгкой оглушённостью, психоз по типу алкогольного делирия, нарушение сознания с галлюцинаторными расстройствами, атаксия… Могу представить, каким чудищем в больном воображении пьяной Рамы явилась моя пятиконечная Маруся. Просто столкновение миров!

Тогда в глубину пещеры кричу «А-а-а!» — трижды. По эху и по углам наклона входа и склона балки определяю: жилые помещения коммунаров заходят под самые могилы. Заманчиво… Однако, не полезу: инфекция, вонь, угарный газ и паразиты, угроза обвала… — не буду рисковать здоровьем из-за призрачной надежды услышать искомый замогильный глас. А то с одного задания сильно придавленным вернулся. Ну и смрад! С жильём пора особо разобраться!

— Оно и лучше, — бормочет вдруг Опездал, отрешённо глядя на шипящий пар в кострище. — Всё одно не стал бы есть… Лучше глину… Корки размочу… Конфеты есть, печенье… Муравьёв стряхну…

Когда поднялись с Марусей из дымного оврага, услышали из пустоты редкого здесь леса приглушённые басы. Играют бýги.

Вслушиваться в далёкие звуки музыки, перебиваемые близкими шумами, это нечто совсем иное, чем «слушать музыку». Отдалённо слышимая музыка доигрывается нотами предвкушенья встречи. Здесь ещё нет удовольствия, но твоё сокровенное уже не одиноко. Гегель, живший в эпоху романтизма, определял сокровенный смысл музыки как «жалобу идеального». Не спешите, великодушный читатель мой, сетовать на устаревшее определение сие. Уже миновали реализм и модернизм, уже ясно, что постмодернизм остался без собственной берущей за душу музыки. Над чем же, очищаясь в слезах, будем плакать? Над музыкой надо плакать — и хватит нам этих слёз сполна.

Буги-вуги, замечу для усердного читателя попроще, это манера фортепьянной игры в сопровождении блюзов: свободная импровизация на характерную, повторяющуюся мелодико-ритмическую модель в басу. Буги-вуги — музон независимый и нетоварный, а исполнители в России — все профессионалы-неформалы, личности с большой буквы, всегда без чеховского раба в душе, выпускники столичных, как правило, консерваторий.

— Что играют? — щиплю Марусю за бочок, сам узнавая ритмы времён студенчества.

— Старые рок-н-роллы. Трио: рояль с ударником и саксом. Исполняют «Тутти Фрутти». Покойник, наверное, был не молод…

Гуськом двигаем к просвету меж деревьев. Там виднеется белый рояль на платформе, похожей на КАМАЗовский прицеп с откинутыми бортами, и слышится нешуточная гульба.

— А теперь забой «Юбенги сторм», — вдруг информирует Маруся, уже с необычным для неё интересом: как правило, она лишь отвечает на заданный вопрос. — Знакомая манера… Это Монти, он…

В отдалённом оцепленье вокруг играющего трио, парочками и по одному стоит прикладбищенский народ, физиономий сорок: есть среди них и «коммунары» из глиняного городка: их узнаю по образу и подобию тройки из оврага. Все терпеливо ждут и напрягаются: как делить поживу? Терпения бомжам не занимать! А в отдалении переминается приличная толпа зевак: эти просто внимают редкостной музыке в столь неподходящем месте. Дабы прояснить, невидимый для пьющих, усаживаюсь на примогильной лавочке поближе к прицепу с главным инструментом. Маруся, не присев, застывает рядом. Смотрю: она заложила свою косу меж грудей до низа и, сомкнув ноги, зажала кончик в интересном месте, тем самым разделив по вертикали свои рельефы ровно пополам. Задумалась, и гладит косу тихонечко и ласково, будто рыжую кошечку свою.

Тут маэстро от рояля видит нас: сперва ко мне разок отводит подглазный синячок от недосыпанья, а потом Марусе двадцать четыре раза, в такт, кивает. Как при этом у него смешно дрыгается на спине стянутый простой резиночкой хвост чёрных с редкой проседью волос!

Могила бандюгана по понятиям большая, вся из полированного чёрного гранита, как у цыганского барона… или наркобарона, что теперь одно и то же. Сам памятник — фигура в тройке, с крашеной под золото цепью на груди, стоящая в рост человека, о двух ногах и бритой голове на несообразно тонкой почему-то шее: эстетствовал ваятель, знать, тоже маньерист.  Братва, я понял, выпивает на помин души усопшего собрата. Рядом гусёк из четвёрки чёрных, сродни катафалкам, квадратных джипов-меседесов, два микроавтобуса-буфета передвижных, пять официантов в ресторанной униформе, накрыты сдвинутые в круг столики с весёленькими скатертями, там-сям повоткнуты в землю флаги с российским триколором и эмблемой какого-то спортклуба, поодаль ящики с водярой и груды голландских роз в пакетах — их позабыли разобрать и разложить по урнам на могиле, а на видном месте, под сосной, ещё одна дань подлинной культуре — ядовито-синий биотуалет.

Маэстро, весь в ручьях пота, как шахтёр в забое, кайлом лабает уголь рок-н-ролла: без нот, без остановки и без микрофона. Сам едва не плачет, а мимика, будто усопшего знавал с пелёнок и только-только потерял! Что интересно: братишки — своим матом, движеньем тел, боем посуды, рыкающим криком, взрывами смеха, восклицаньями, свистом — попадают, как ни странно, в исполняемую пианистом тему, как будто репетировали восемь дней. Получается концерт! Прислушиваюсь… Нет, пожалуй, всё же это пионист-бугист умело попадает в звуковую тему разудалой пьянки, зная непреложные законы её развития в пространстве-времени — при вполне определённом контингенте.

Наконец взялись шарахать из ракетниц в небо: знать, грядёт перерыв на серьёзный тост. Маэстро, сыграв тушь, по лесенке, спускается с платформы к нам. Из рук официанта перехватывает бутылку водки и два гранёных стакана: русские настоящие бандиты из пластика не пьют! Вблизи приятный оказался, даже милый, безобидный — не захотелось мне в глазах Маруси распылять его, как диссидента и однокорытника Козюли. Лет сорока с небольшим, высокий, узкогрудый, в белом смокинге, вместо бабочки повязана чёрная ленточка, как у француза, а замест очков — тёмный полукруг под каждым глазом. Не знаю почему, но пианиста я всегда представлял себе в смокинге, худым, длинноволосым, вид глубоко меланхоличен и слегка потаскан, возраст значенья не имеет — всё! Классический бугист как раз таков: он не холёный пианист, но в приличные концертные залы иногда пускают.

— Мне господин Козюлькин звонил о вас… — приветствует меня хриплым баритоном.

Оттянул и пригладил хвост свой на затылке — и разливает наркомовскую дозу. А сам осторожные бросает взгляды на косу Маруси. Та подаёт закуску: конфетки, пирожки с ливером из буфета ЖИВОТРЁПа, минералку. Вообще-то я бандитское и воровское не пью совсем, но… предбоевая обстановка требует от меня сей жертвы. Войны нет, а пьют по-военному.

Как чокнулись, кивнули и выпили без тоста, вопрошаю для культуры:

— А кроме вас в Непроймёнской стороне рок и буги кто-нибудь играет?

— Куда им… Пальцы в полминуты устают бить по низам: бугисты — кожемяки. Мазохизм — так играть. Иной раз даже плачу сам не пойму с чего: от наслажденья звуком или от боли в пальцах. Если играю в наслажденье, так обязательна и боль…

И опять маэстро, ища сочувствия и ещё чего-то, смотрит пристально и долго на Марусю. Вот креатура тонкого искусства: вмиг угадал в ней мазохистку! Промолчала, но взгляд повлажнел… Хватает ей Савелича, однако! Сукин кот, служитель!

Разговорились… Пианист-бугист Монти Хамудис конфликтовал с начальством от искусства, по мнению коего ни одно культурное заведение в Непроймёнской стороне никак не нуждалось в чуждой музыке, а значит, и не было социального заказа на исполнителей рок-н-ролла и буги-вуги. И вообще: «Чему их в консерваториях учат — за государственный-то счёт? Поступает в консу лояльный гражданин России, а выпускается готовый диссидент!»

— Меня вообще никто не принимает, как с Луны упал, живу в синайской пустыне. Администраторы от музыки привыкли к тишине. Они как нервные вороны с кладбища: едва заслышат качественный рок или буги, летят подальше, куда кто.

— А родители сочувствуют вам? Морально, хотя бы, помогают?

— Оставьте! Они у меня советские, «правильные» — живут строго на конституционном минном поле. Чтобы не подорваться на статьях, боятся шаг вправо-влево сделать. Я со средних классов школы неформал: курил «траву», «участвовал», «привлекался»… А когда в консу семнадцатилетним поступил и закружился, начальство родителей окончательно достало — те и выставили меня за дверь: «Без партбилетов нас оставишь! Портишь жизнь!» И последующие семнадцать лет — семнадцать! — промаялся на чужих инструментах, в чужих домах, общагах, гостиницах, как и где попало. Пришлось давать, лизать, сосать… Делал, в общем, всё, чтобы самому, без помощи, стать на ноги, как пианисту. Таких унижений даже родителям не прощают…

Опять отцов нет, думаю. И то: в квартире, небогатой, как рояль держать, коль что есть мочи лупят по басам?..  Но всё же мне, горькой безотцовщине, загадка: почему так легко советские родители, даже порой кавказцы и евреи, становились на точку зрения власти, презрев таланты своих чад? Правильное мнение начальства, выходит, даже чадолюбия сильнее?

— Но с голоду не пухнете?

— Концертирую в Европе. Впрочем, и в этой стране уже не меньше платят…

Я расспросил маэстро, где похоронен манекен Козюли.

— Я вам писал… — вдруг, быстро опьянев, взыскует пианист-бугист к Марусе,

Та с усилием не смотрит на бугиста: включила навигатор и вызывает десантуру.

— Вас можно хотя бы проводить к могиле?! — прямо на моих глазах идёт вразнос маэстро.

Маруся уже справилась с минутой состраданья: безучастно качает головой…

— …Он получил «пожизненно» — «условно»! — как заорёт один бандит.

В ответ раздаётся такой хохот, аж ветки сосен шевельнулись и две последние дежурные вороны, закаркав не своим голосом, улетели прочь. Другой бандюга, смотрю, полез целоваться с памятником и… — снёс ему голову… Я же говорил: шея тонковата! Обсиженная птицей голова скатилась прямо к столикам… Братва взревела, кинулась в разборку, поделясь на две команды, и началась потеха с канонадой…  Толпа зевак шарахнулась, бомжи стали пятиться и расползаться…

Благо, тут подъехали десантники, вступили резко в битву и, не без потерь для себя, скрутили бандюганов. Тогда и мы выходим из-под сосен. Оглядываю поле боя. Бандиты в наручниках лежат рядком, грозятся, вхолостую рассыпают мат. Десантники все в камуфляже, при орденах и знаках. Войны нет, а одеты по-военному. Озадаченно косясь на хорошо знакомую Марусю, предлагают свою помощь. Я:

— Доложите обстановку! Этих, как вандалов — до трёх лет — удастся, может быть, привлечь?

— Никак нет! Могила им не чужая: вандальского мотива, значит, нет. Попробуем привлечь, как мелких хулиганов — им так даже обидней будет. Мы отыскали землекопов, но те ни в какую. Говорят, тела из судмедэкспертизы закопаем в понедельник, а сейчас работать надо, хотите — закапывайте сами, дали нам лопаты. Трое наших парней остались там, закапывают. Верхние два тела с отрезанными мягкими частями — на собак не похоже, те рвут.

— Нашли говорящую могилу?

— Никак нет! Допросили всех: местное начальство, «крышу», сторожей, землекопов, «золотую роту», алкашей-цветочников, цыганок, таджиков-нищих, пастуха, промышляющих подростков… — всех подозрительных, кого смогли найти или поймать.

— Как «поймать»?

— Задержали шарлатана. Ходил по кладбищу в сопровождении родни усопших: решал, кого возьмётся воскрешать и сколько это будет стоить. Обещал со временем всех воскресить. Старателя цветмета поймали на месте преступления: откусывал медные струны на арфе у памятника на могиле музыкантши. Ещё нашли в ямке, под листвой, два свежих подброшенных трупа в полиэтиленовых мешках, в пригодном для опознания состоянии; отправили их в ту же судмедэкспертизу…

Маруся тем временем вынула из сумки тюбик клея с кисточкой, наждачную бумагу и выдаёт всё это парню здоровенному в лихо заломленном на затылок крабовом берете, при орденах и знаках, вчерашнему дембелю, судя по оснастке, чьё лицо, хоть со шрамом, было, тем не менее, в чертах потоньше, чем у других вояк. И выразительно повела бровью на могилу бандюгана, как бы говоря: «Всё же памятник». Дембель, ещё не вполне остыв от захвата, по привычке козыряет «Есть!» и выдвигается к оторванной голове, покойно уткнувшейся носом в песок, — затирать поверхности и клеить.

Доклад десантников мне ничего не дал: так, будни «Шестого тупика». Под негодующие возгласы бомжей забрала десантура водку, закусь, оседлала джипы и двинулись пёстрым гуськом сдавать бандюганов в милицию и отмечать победу.

— Успели заплатить? — спрашиваю пианиста.

Тот нервно разминает пальцы и почти неотрывно смотрит на Марусю. Она снова бесстрастно стоит поодаль, не прикасаясь ни к чему и не роняя звуков. Я давно заметил: чем беспокойней место, тем статуевиднее и отстранённее становится Маруся, и тем сильнее, по контрасту, привлекает к себе общее вниманье.

— Я битый, — крепясь из последних сил, ответствует, как сам себе, маэстро. — Аванс взял, хватит мне: в Европе и полстолько не дадут, и плати налоги… Даже лучше, что так закончилось: грозили сломать пальцы, «если от твоей музыки не попрёт».

Сухо прощаемся. Взглянув в последний раз на мою Марусю, пианист-бугист до неприличия краснеет густо. Мы уходим. Боковым зреньем вижу: маэстро взошёл по лесенке на платформу-сцену, там уже приятели разлили, ждали, а как выпили без «чока», с одним кивком, отвергнутый бугист облокотился на рояль и Марусю долго-долго взглядом провожал, выстукивая звонко, резко единственную высокую ноту, как на балконе каплет в тазик дождь…

Я не мормон, но становится обидно за мужчин! Как девица, не проронив ни слова, а одним лишь пусть необычным, но дешёвым финтом — приняв позу советского памятника на главной площади и засунув косу меж ног — сподобила далеко не простого мужчину вывернуться до изнанки? Нет-нет, он же ей писал! Они друг друга знают! Маруся, признавайся! Та:

— Познакомилась с Монти в Амстердаме. Мы там играли на первенстве Европы, он играл на европейском конкурсе рок-н-ролла. Онфим Лупсид, голубчик, не ревнуйте, я с ним не спала. Раза три днём по городу гуляли, под предлогом шопинга — вот всё. Меня в то время тренер пас, персонально: ни шагу в сторону, спала чтобы у его ноги! Утром у меня тренировка, у Монти — репетиция, вечером у меня игра, у него концерт, ночью… спать — усталость, нервы. Не складывалась парочка даже «на раз». Да и не хотела я никогда «на раз». Потом он долго писал мне в «личку», мечтал о нашей звёздной паре, руки просил, я не отвечала. Как всем другим.

— И другие пишут?

— В тот год на мой сайт поступило двести предложений выйти замуж. Наверное, время моих женихов ещё не пришло. А как придёт, я выберу кого попроще и повеселей — не вампира, будет с них…

Двести за год?! Я чуть не закричал на весь «Тупик»: где, где твоё, Маруся, «сердцу не прикажешь»?! Нет, отухни поскорей, Бодряшкин! Это я, конечно, про самого себя. Мне-то нечего терять: я хоть сей миг головой в любовный омут сигану, найти бы только даму сердца. А Марусе терять есть что, и за плечами двадцать пять годков: возраст полного владения собой и здравых размышлений на почве опыта — ей легко будет своему остывшему от бурь юности сердечку приказать. Зря, зря про бугиста я спросил! Любовный опыт необыкновенной девушки! Даже не могу себе представить, чтó это за опыт…

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Сатирический роман-эпопея «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар 2. Первые три главы

Роман написан в новом литературном стиле. С.С.Лихачев назвал этот стиль «волновая ритмизация прозы».

Товарищ Бодряшкин за работой: записывает столбиком шпионов

 

Мемуар № 2.  В тылу врага

 

Как-то в середине мая, заоблачным воскресным утрецом, завтракаю себе жареными на крестьянском маслице гренками, залитыми в трёх яйцах с оранжевым желтком, запиваю свежезаваренным кофеем ― не скажу, какого сорта, дабы не сочли за скрытую рекламу, со сгущёнкой из братской Белоруссии, ― а вот братьев хвалю открыто! ― и на монитор поглядываю: жду из интернета погоды. Заодно кликаю мышкой по новостям и сплетням ― выбираю, какие посносней. Накликал: «В госпитале врачи нас успокоили: инфаркт протекает нормально…»; «…межгалактического первенства по футболу. Счёт вчерашнего матча сборная России ― советники с планеты Заклемония: 2:2 в нашу пользу»; «Вася, это ты нашёл в России эффективного собственника и средний класс? Адрес дашь?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора невинной церкви публично выйти замуж за распутное светское государство, затем развестись и поделить всё госимущество страны поровну ― и сделать так семь раз!»»; «Профессор, оппозицию интересует: верно ли, что если заявленную партией недогоняющих идеологию и проект Козьмы Пруткова «О введении единомыслия в России» перевести, скажем, на латынь, то в содержательной части они окажутся неразличимы?»; «Теперь заживём! Премьер-министр Российской Федерации подписал план восстановления станкостроения. Начальник подписал ― значит, сделал!»; «Девице Клуневой присуждено звание мастера спорта Российской Федерации по горному шопингу»; «Вопросы маленькой москвички: «Что есть деревня? Почему творожник называют сырник? Нас убьют тоже?»»; «Ещё один сгорел на работе! Министр финансов Российской Федерации спешно госпитализирован с диагнозом «сотрясение мозга». Как сообщили в пресс-службе, министр изобрёл и во внерабочее время собственноручно изготовил множительный аппарат драгметаллов. Вчера ночью, находясь в своём кабинете, он ― предположительно, в целях оздоровления экономики России, ― размножил на нём золота в слитках столько, что под агрегатом провалился пол и министр пролетел вместе со слитками через восемь этажей…»; «На вчерашнем заседании Госдумы вновь пролилась депутатская кровь: разбили многострадальный нос отчаянного либерала Нажира Бляхерова. Фишка в том, что это сделали в туалете свои же парни из партии недогоняющих. Бляхеров, напуганный растущей критикой власти снизу, неожиданно для своего партийного начальства репликой с места предложил начать в России хотя бы «недогоняющую модернизацию», убив при этом сразу двух зайцев: в такой модернизации, по его мнению, во-первых, остаётся незыблемой суть наших обещаний Западу не догонять его, а во-вторых, словом «модернизация» эта суть декорируется ― для внутреннего потребления избирателями. Телекамеры, установленные в мужском туалете, зафиксировали, как в перерыве заседания Думы, правильные пацаны макали Бляхерова лицом в унитаз, били по горбу да приговаривали: наша партия, Бляхер, мол, и так затевает модернизацию именно как недогоняющую, но зачем публично мозолить термин?»; «Почувствуй себя олигархом! Выпущен мужской одеколон с натуральным ароматом олигарха Сироцкого. Новый парфюм воссоздаёт естественный устойчивый запах подлинного счастья, испытываемого олигархом во время подсчёта своих барышей»; «Передаём заклинания девицы Клуневой: «Женись, женись, женись…»»; «Свершилось! Вчера в России зарегистрирована государственная объединённая партия (ГОП) «Несупротивные». В несупротивные слились все неправящие российские партии и политические группировки, кроме националистов, анархистов, сильно обиженных и ненормальных. Несупротивные во всём без исключений согласны с правящей партией недогоняющих и готовы с похвальным усердием подхватывать любые её инициативы и даже забегать вперёд. На чём же зиждется тотальное согласие несупротивных? Как и для недогоняющих, для несупротивных солнце теперь восходит на Западе ― имеется в виду светило прогресса, конечно. Либеральная общественность торжествует: наконец-то в России организована двухпартийная система, как во всех цивилизованных странах. Теперь заживём! Как и недогоняющие, ГОП «Несупротивные» щедро финансируется из неназванных кремлёвских источников. Сразу после регистрации во многих городах России были организованы марши несупротивных. Власти пообещали охранять шествия специально обученными подразделениями УВД: в народе их тут же нарекли «улыбчивыми» ― за не заслуженное народом дружелюбие. Вчера, в субботу, в Москве воодушевлённые обещанными начальством перспективами несупротивные шли по Красной площади с лозунгами: «Долой социальную справедливость ― дремучий пережиток социализма!», «Эй, оппозиция: кончай раскачивать дырявую спасательную шлюпку! Хотим тонуть медленно и красиво!», «НЕТ всеобщему социальному обеспечению ― не так богато живём!», «Со старичков-пенсионеров хватит: теперь поможем молодым банкирам!», «Дождались: советские социальные и культурно-идеологические механизмы устойчивого развития разрушены! Требуем: новых не создавать и даже не имитировать!», «Наконец-то позаботились о людях: усыпали улицы банками, аптеками и пивными!», «Бей голодных подстрекателей!» Есть, правда, веское подозрение, что в ряды несупротивных ― для балды и дурацкого политического оживляжа ― затесались отдельные группы супротивных, несогласных с чиновничье-олигархическим режимом: это липовые коммунисты, лжеанархисты, куртуазные маньеристы и другие политические аутсайдеры и откровенные придурки. Так что ждём-с провокаций. Сегодня марши пройдут в областных центрах Колотун, Грыжи, Непроймёнск…»; «На вчерашней презентации моделей самоизбирающихся депутатов в Кремле известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостаточности либерализма в России. «Почему в этой стране любое запрещение чего-нибудь приводит к запрещению всего остального? Почему в этой стране я не могу официально выйти замуж по любви за самою себя? Почему в этой стране среди депутатов до сих пор нет слепоглухонемых и лилипутов? Почему в этой стране я, при одном известном условии, доступна всем, а чиновник, при том же самом условии, ― только тем, кому благоволит?»»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-нелиберал, ответить, но тут звонит Патрон: вызывает в контору ― немедля, без вещей.

А что? Народ должен знать: у него есть начальство, и оно каждый день, включая дни выходные и праздничные, проводит рабочие встречи и производственные совещания, на коих загадывает: как им, простым людям, сделать хорошо! Это создаёт в народе необходимое для личного счастья ощущение, что о нём кто-то заботится. И особливо эффектно вносить таковое ощущение по субботам именно и воскресеньям, когда народ законно бездельничает или промышляет. Так что вы, трудолюбивый читатель мой, не думайте, что мой Патрон самодур. Просто, он не работает, а, как бывший военный в чинах, продолжает служить. А коль служишь ― какие тебе выходные?!

― Товарищ женерал-полковник, ― чеканю я слог, ― разрешите сначала на марш несупротивных заскочить? Первый всё-таки! Я и плакат подготовил: «Начальство и народ ― едины!» Так точно: коньяк бодрит лучше пива! Конец связи!

 

 

Глава 1. Марш несупротивных

 

По главной улице Непроймёнска бредёт колонна унылых манифестантов. Сколочена она из редких любопытствующих ветеранов низкооплачиваемого труда, снятых с занятий студентов, всякого рода придурков и приколистов, но основную массу составляют, конечно, «профессиональные демонстранты» ― муниципальные работники узбекской и таджикской национальностей, с очень ограниченными знаниями русского языка, поэтому им приказано молчать. Окружённая со всех сторон улыбчивой милицией с дубинками и в бронежилетах, толпа напоминает колонну пленных немцев, коих вели по Москве летом сорок четвёртого года. Оживляж в ряды несупротивных вносит разве что прикалывающаяся молодёжь: она несёт на старых швабрах транспаранты, флаги и плакаты, и, по доброй местной традиции, манекены и чучела девицы Клуневой. Впереди толпы, воняя коптящей соляркой, ползёт раскрашенная в цвета российского флага грузовая машина. Она тащит черепашью платформу, на коей танцуют посиневшие от холода грации в несерьёзных купальниках, а безымянный, но казённо-ответственный товарищ время от времени кричит в громкозаговариватель бодрящие речёвки:

― Сегодня мы, несупротивные, слились с недогонящими в единый государственный организм! Недогоняющие есть его голова и пламенное сердце, несупротивные ― его руки, ноги, гибкий хребет и прочие члены! При коммунистах нас, несупротивных, держали за беспартийное стадо, а сегодня ― слили в государственную партию! Теперь заживём: нерушимому блоку недогоняющих и несупротивных ― ура!

Народ отнюдь не ликует, а я про себя, конечно же, кричу: ур-р-ра-а-а! Ещё бы: недогоняющим ― элите новой России! ― придали, наконец, сермяжный глас народа из толпы несупротивных. Чем ни выстраданная веками смычка начальства и народа? Конечно же, ур-р-ра-а-а!

Разворачиваю свой плакат и вливаюсь в ряды манифестантов. Под ноги мне катятся пустые бутылки из-под пива, а по соседству кто-то даже пробует по собственной инициативе бодренько запеть, но сразу обрывает, как после удара кулаком под дых. Отмечу как аналитик жизненной фактуры: в колонне много механического шума, грома, музыки, стреляют петарды, гремят барабаны и тэдэ, но люди молчат или треплются меж собой. Они безучастны к происходящему, и, главное, в колонне нет детей, а значит ― всенародного праздника. Да уж, не как был раньше Первомай!

На перекрёстке в нашу колонну втекает ещё одна. Эта куда бодрей! Ещё бы: тематически она освящена идеей горячей поддержки гражданами своих родных, вскормлённых народной грудью, олигархов. И эту колонну ведёт платформа с мегафоном и подтанцовкой синюшных дев. Мегафон орёт:

― Пора всем непроймёнцам потуже затянуть пояса, как это сделал флагман экономики, в прошлом наш земляк, олигарх Сироцкий!

На это голословное заявление вынужденно безработные домохозяйки из нашей колонны требуют уточнений:

― Кому именно Сироцкий «наш земляк»?

― Экономике чьей страны он флагман?

Громкозаговариватель успокаивает народ:

― Только без паники! Заложенных в российский бюджет средств должно хватить нашему олигарху, чтобы построить в тёплом окияне новый остров «Сироцкое счастье». Как только олигарх намоет свой остров, отстроит инфраструктуру, так его землякам и выйдет счастье! Согласные вы?

― Несупротивные мы! ― кричат из толпы.

― Сироцкому ― ур-р-ра-а-а! ― вдохновляет громкозаговариватель из нашей колонны.

Тогда воодушевлённые грядущим счастьем манифестанты из отряда муниципальных работников по команде поднимают транспаранты: «Голем, храни Сироцкого!», «Олигархи ― наше всё!», «Будет хорошо олигарху ― перепадёт что-нибудь и остальным!», «Богатый всегда прав!», «Прибыль ― олигархам, убытки ―  государству!», «Сплотись воедино, олигарх и рабочий!», «Отцы-олигархи! Постройте в России каннибализм с человеческим лицом!», «Потуже затягивать пояса лучше сразу на шее!»…

А притёкший из-за угла громкозаговариватель бодрит ещё пуще:

― Верно мыслишь, народ несупротивный! Под суд тех, кто обзывает олигархов «жирными котами»! Долой пережитки социального государства! Да здравствует олигархическое государство Россия! Ударим всеобщим презрением по завистникам и покушателям на олигархическую собственность! Русские, вернём всё, что не додали своим олигархам и чужим народам! Ну, поактивней, несупротивные! Пиво совсем рядом! На что вы готовы ради свежих отцов государства?!

И тогда из сердец авансом похваленных несупротивных рвутся крики:

― Олигархи, родные, берегите себя: не покупайте автомобили отечественного производства!

― Олигархи! Мы, несупротивные, готовы грызться между собой вместо вас!

― Отдам Сироцкому последнюю рубашку!

― Сдам всю кровь!

Тут вижу маленькую трогательную старушку из бывших заслуженных артисток Непроймёнского академического драмтеатра: стоит, скрючившись, у контейнеров с мусором со счастливым выражением лица, с шестью приблудными собаками на поводках, с коими едва справляется. У неё на груди болтается картонка с надписью: «Отдам Сироцкому ключ от квартиры, где гробовые деньги лежат».

Да, оценил народ своих кормильцев-олигархов!

А вот и городская площадь имени первого президента России. У величавой трибуны в цепочку стоят три бортовых Камаза. Высокие борта закрыты, на кузова наброшены брезенты, подходы к грузовикам охраняет милиция с надетыми на лица масками улыбок. Чуть поодаль ровными рядами стоят ядовито синие биотуалеты. Неподалеку от трибуны меня со всех сторон хорошенечко припёрли, и плакат пришлось свернуть, дабы раньше времени не смяли.

Влезший на трибуну столичный оратор, на внешность чисто гоголевский Вий, только в английской тройке, народ и себя не задержал: как заревёт в микрофон:

― Достопочтенные жители Непроймёнской стороны! От имени политбюро партии недогоняющих передаю вам горючий привет!

В ответ ― лёгкий гул и свистки. Тогда помощник оратора ― он из местной администрации, мой шапочный знакомый ― в свой мегафон подсказывает митингующим ответ:

― «Ура», соотечественники!

Толпа вяло кричит «Ура».

― В Непроймёнскую вашу сторонку, ― продолжает вдохновлённый приветствием оратор, ― назначили новое безответственное руководство!

― Ур-р-ра-а-а, непроймёнцы! ― уже изо всех сил старается бодрить помощник, но безрезультатно. ― Это же свежее начальство! Ну ура!

― Огласите весь список, пожалуйста! ― предлагает какой-то киногурман из толпы, а я мысленно соглашаюсь. ― Сами помним: «Кадры решают всё!»

― Теперь ― телекадры! ― поправляет Вий, вознося в область уха коротковатый для такого случая указующий перст. ― Теленачальство нужно знать в лицо! Пустите свежие лица по рукам!

Помощник оратора демократично бросает кипы бумажных голубей в толпу митингующих. Я на лету ловлю одну бумаженцию, читаю список с пребольшущим интересом: что за телекреатуры будут теперь за меня решать всё? И двух лет не минуло, как привезли из Москвы предыдущую команду, и уже сняли ― чехарда! То же мне, оригинальный мотив нашли: проворовался! И при царях воеводы тырили, а Русь держали и преумножали. Главный критерий справедливости, чтобы за рубеж наворованное не угнал, а если добро останется в стране ― никуда из общенародного состояния не денется: отберут, переворуют… Даже не позволили снятому ставленнику Кремля себе воздвигнуть памятник нерукотворный!

А из толпы орут нетерпеливо:

― Согласные мы!

― Заканчивай, кабан!

― Где горючий привет?!

― Запах есть, а пива нет!

― Сортиры есть, а пива нет!

― Издеваются над народом!

― Мы для них избиратели, а не народ!

― Где пиво?! Мы ― не ты: припёрлись сюда не пургу гнать!

― Согласные мы!

― А, может, найдутся супротивники свежему начальству?! ― запанибратски так вопрошает оратор. ― Начальство должно знать, о чём думает его народ поголовно!

― А за что предыдущего-то сняли?! ― кричит из толпы некто тщащийся проникнуть в закрытую кухню кадровой политики государства.

― Хотите голую правду?! ― возложа руку с хорошими перстнями и часами на область предполагаемого сердца, гонит Вий тезу в духе единения с народом.

― Валяй!

― Мы к голякам привыкшие!

― У нас даже газета называется «Непроймёнская голая правда»!

― Ваш губернатор утратил доверие на кремлёвской кухне: налогов со взяток и подношений недоплатил по вертикали. А у недогоняющих теперь с этим строго: дети у высшего начальства подросли, пошли уже и внуки ― на всех опять не хватает! Ну и сняли ― отправили чрезвычайным послом в ту степь!

В сердцах непроймёнцев сия откровенность вызвала законный оживляж:

― Что, отрубили ещё одну «невидимую руку рынка»?!

― У них этих рук на сто бюджетов страны вперёд хватит!

― Кремль не виноват: сколько раз провинциальных жуликов предупреждал ― делиться надо!

― Ничего: начальство ворует, и народ не отстаёт!

― У нас с ним капиталистическое соревнование!

― Мы его продуем!

― Уже!..

― Всё это мелочи жизни: в Америке крадут куда больше нашего! ―  подводит черту Вий с трибуны, и опять, как учили консультанты, наседает про своё. ― Так есть супротивники?! Покажите мне их! Козлы отпущения в любом деле нужны!

― У нас не козлы, у нас козы! ― отвечает один за всех голос из толпы. ―  В Непроймёнске виноваты не экономические кризисы, не американский президент и не Чемберлен: у нас…

― Наш московский перст только с самолёта, ― влезает в живой диалог помощник оратора, ― и ещё не в теме! Разрешите от вашего имени прояснить дорогому гостю!

― Проясни!

― И нам пора!

― Пустое брюхо к демагогам глухо!

― Охотно проясняю, ― предвкушая требуемый на митингах оживляж, улыбается во весь зубастый рот помощник. ― В Непроймёнске на митингах и демонстрациях показушного энтузиазма сложился добрый ритуал сжигания чучела девицы Клуневой, олицетворяющей…

― Ха-ё!.. Я торчу! ― ржёт в микрофон столичный оратор. ― Меня предупреждали: в Непроймёнске не соскучишься, и тёлку с собою не бери ―  местные всё равно красивее! Где ваша коза отпущения?! Подымите мне веки: не вижу!

В толпе вскидывают манекены и чучела девицы Клуневой, поджигают их, как в масленицу: веселится и ликует весь народ…

Я завсегда всё с народом разделяю! Тогда вскидываю свой плакат над головами, машу им, бодрю земляков речёвками собственного миропонимания. Только вряд ли кто меня видит и слышит: больно уж чучела девицы Клуневой горят красиво ― с треском, искрами, дымком…

Зато столичный оратор с верхотуры, углядев мой доморощенный плакат, отстраняется от микрофона, говорит что-то своему помощнику, глазами указывая на меня, а помощник отвечает. Спрашивает, наверное: «Это что за тип с квадратной головой? Наш человек?»

― Вот он! ― точно всамделишный Вий, указывает оратор на меня. ― Ваш земляк, товарищ Бодряшкин, он зрит в корень!

Толпа задорно откликается:

― Мы все зрим в корень!

― Зрим, зрим: опять поставили нам своих людей ― московские деньги в регионе охранять!

― Согласные мы!

― Несупротивные мы!

― Начальство и народ ― едины! ― кричу и я, вырвалось непроизвольно.

― Поднимем Россию с колен на глиняные ноги! ― рычит натужно Вий. ― А кто супротив, пусть знает: недогоняющие завели Святую инквизицию в уголовный кодекс! Кара настигнет всех неверующих в либерализм! Теперь ежедневной «пятиминуткой ненависти» к супротивным не отделаетесь!

Грозится? Значит, не знает начальничек, чем закончить общение с народом.

― Самые красивые девушки ― в Непроймёнске! ― выдаёт, наконец, стольный оратор заключительную фразу: её очень вовремя мудрый помощник подсказал. ― Ур-р-ра-а-а!

― Ур-р-ра-а-а! ― подхватывает помощник, вскинув свободную от мегафона руку. ― А теперь за дело! Эй, открыли бортá!

Улыбчивые милиционеры разом откидывают у грузовиков бортá. И открывается всем объёмная картина: кузова набиты бочками с халявным пивом от добровольно принуждённых начальством спонсоров. Толпа выдыхает, в едином порыве движется к машине и вместе со стражами власть имущих припечатывает меня к борту.

― Пустите меня! ― орёт кто-то, громоздясь мне на плечи и квадратную голову для удобства прыжка. ― Хочу скорее согласиться!

Я тут напрягся, извернулся и, вручив улыбчивому милиционеру свой бессмертный по содержанию плакат для установки среди бочек, сам под машину нырк ― и дёру…

Начальство ждать не любит!

 

 

Глава 2. Патрон

 

В трамвае еду вполне умиротворённый, выглядываю придорожные щиты. На них новаторская реклама в стильных стихах-хайку. Такая вот реклама аппетитных с нарисованного виду шампиньонов: «Чем в лугах рыскать шампиньоны гнилые ― купи, съешь и спи!» На следующем щите самурай в доспехах предлагает мужской дезодорант: «И ты веришь, что самурай тёрся цветком? Вот дезодорант!» Дальше гейша-сакура в расшитом кимоно с драконами расхваливает своих улиток: «Наши улитки умны: на Фудзияму не лезут. Бери!» Потом узкоглазый официант настаивает на тёплом сакэ: «Сакэ не водка: много не выпьешь ― ты на цену не смотри!» И тот же успешный образ официанта потрясает воображение роллами: «Роллы свёрнуты с русским размахом. Их ест большой человек!» И, наконец, десятипудовый борец сумо манит записаться в бойцовский клуб: «В клуб самураев иди: научим тебя делать сеппуку!»

А родное что-нибудь осталось? Или, пока митинговал, японцы заняли страну вместе с Непроймёнском? Да ну: вот же на щите загорелая блондинка! Полуголая девица из турагентства манит непроймёнок райским блаженством: «Узри, Наташа, из постели ландшафты Турции. Звони!»

И, наконец, совсем родное: «Вечно трезвые грузчики», «Непроймёнский пенсионный фонд верит в любовь!».

Фух, пока стоим!

Еду в контору за ЦУ, невольно думаю про своего Патрона. Редкий, однако же, тип: воинствующий славянский патриот! Русский почвенник новой формации! К родной земле пуповиной намертво прирос и бесноватости обеих наших столиц избежал. Он почётный гражданин Непроймёнской стороны. От Патрона, бывало, ждёшь даже: вот встанет сей миг и с именным Макаровым уйдёт в благородные разбойники ― богатства у неправильных олигархов отбирать в пользу униженных и оскорблённых. Высоким штилем утверждаю: мой Патрон ― кость и кровь русской нации! Смельчак и умелец, радушный хлебосол и коренник в русской тройке, летящей в разудалом трезвоне бубенцов… ― толстовский, одним словом, Жилин, на коих только Россия и держится, кроме газа и нефти, само собой. А на внешность ― седовласый гусар, тяжеловатый теперь уже немного корпус с квадратными плечами, сразу всем внушающий почтение нос, грозная бровь, глаза, само-собой, стальные, но с угадываемой добринкой в глубине, три морщины на лбу продольные и две, над носом, лежат поперёк. Патрон ― верховод от самого рожденья: при встрече с ним, я замечал, невольно орудие справедливого наказанья ищешь в его тренированной руке…

В армии, прикидываясь бездумным служакой, Патрон возбуждал в среде отцов-командиров энергию исторической памяти, дабы смести ею всех Мазеп, воров и пораженцев. Он упорно искал ответ на гомерический для России вопрос: почему все реформы, кроме петровской и сталинской, заканчивались неудачей? И, как заправский экономист очередной «новой волны», пришёл к объективному выводу: в России любая реформа если не делается быстро и насильно, а значит плохо, то не делается уже никогда! Тогда он вознамерился привнести в текущую перекройку некую самостийную национальную идею, попытался высказать стране, по его выражению, «новое неслыханное слово», дабы в искомом итоге волнения, охватившие умы услышавших сиё новое неслыханное слово, вскорости принесли Отечеству сладкие плоды. Однако не вышло ― опоздал: угар перекройки в «лихие девяностые» миновал и не выгорала уже самостийность, а иные «взволнованные» принялись даже требовать отставки Патрона за «разжигание» ― печальный факт евразийской незрелости нашего гражданского общества.

Присущи моему Патрону и редкостные пристрастия. К примеру, он, будучи по женеральской должности словоохотливым и пьющим, решил восстановить статус и традиции российских застольных речей конца девятнадцатого века. На них, оказывается, ссылались не только в мемуарах, но и в учебниках для тогдашних ВУЗов, как на труды учёных. Выпускали даже ежегодники ― «Речи». Диктофон, замечу, в те времена не изобрели ещё; значит, полагаю, сидело где-то доверенное лицо и конспектировало, пока все ораторствуют, пьют, едят, флиртуют и танцуют, если мероприятие с дамами, а в завершение, по традиции, морды бьют. Патрон тоже хотел, чтобы на него ссылались в учебниках, пока он произносит речи, пьёт, а затем с пышнотелыми дамочками пляшет и в завершение мероприятия бьёт всякие неправильные морды и свидетельские зеркала. Но толи пил не то, не столько или под закуску другую, толи темы застольных речей под кальку переносил из девятнадцатого века в двадцать первый, едва наступивший, ― и получалось всё больше про южный фланг, олигархов да евреев, как они, агенты глобализма, Россию заедают. Но особливо Патрон грозился «переделистам мира», исходящим слюной на его любимую Сибирь и Заполярье. «Что, буржуи, нефти-газа маловато! Сибирью-матушкой с вами поделиться? Так и у России тёплых океанов нет. Подгоняйте нам с юга парочку тёплых океанов ― с лагунами и островами, с готовыми курортами, дельфинами, китами… Тогда и мы ― слово офицера! ― отрежем вам своей тайги и тундры с вечной мерзлотой, белыми медведями и клюквой на болотах, а комаров и мошек в придачу отдадим за так…»

Ещё одно пристрастие энциклопедичного Патрона ― сочинять крылатые выражения. Сиё у него осталось ещё со службы в Вооружённых силах СССР. Хотя крылатые выражения Патрона обрели в России уже повсюдную известность, они не вышли ещё отдельной книжкою для заучиванья народом наизусть, а посему приведу парочку выражений для правильного восприятия моего Патрона. Ну, на вскидку… «Тот юдофоб, кто не даёт евреям пользовать себя». «Тот русофоб, кто оценивает русского по делам, а не по благим намерениям».

Про благие намерения проясню. Русский оценивает человека по нравственно значимым для общества поступкам, а вовсе не по результатам последних. Такова уж особливость русского «судейского комплекса». Людей прагматичных культур, тех же англосаксов, раздражает наше бесконечное копание в намерениях, утопание в предположениях и сомнениях, в поисках возможных упущений и прочей «возне». Что за бред? Вот результат ― по нему и суди! Отвечаю: здесь не безделица! Да, русские ни идти, ни думать не умеют по прямой. Да, по русской правде ― и победителя судят, и побеждённого оправдывают. Русский человек судит не с высоты достигнутого результата, а с позиции нравственной чистоты действия, с точки зрения связи искомой ценности с выбранными средствами для её достижения. Русскому важнее всего, какую ценность стремился достичь человек, а получилось или нет ― дело седьмое. «Мы хотели как лучше, а получилось как всегда» ― за это у нас людей не осудят: мало ли что хотящему могло помешать.

Ещё выражение Патрона: «Дураки в России ― явление литературное». Высокий пафос чувствуете? Нет?! Ну, тогда вам исторический пример: Гитлер, с подачи Геббельса, начитался сатирических рассказов Зощенко о русских дурачках, посмеялся с издёвкой ― на Западе-то о своих придурках так беспощадно не пишут ― и купился на литературный образ: полез на Иванушку-дурака с мечом… Продолжать?

А как вам выраженьице Патрона: «Либералы великую историю России норовят обернуть текущим моментом». Или: «Послушать либералов, так уже прогресс ― из нищих превратиться в бедных». Или: «У либералов даже часы политкорректно показывают разное время». А то не разное? Такой плюрализм с постмодерном развели, что невозможно стало читать даже диссертации ― в них не обнаружишь и признаков метóды! Маша и каша в них ― едино! Попробуй-ка теперь, начальство, управлять своим народом без методологий, с позиций одной голой лженауки!

И, наконец, моё любимое: «Кому всё равно, тому ничего не будет». Просто шикарная фраза, шикарная! Битком набита родным содержанием!

Да, явно засиделся неутомимый мой Патрон в ракетных шахтах: давно тянуло его сделаться самостоятельной наставнической фигурой и, чеканя шаг, отмаршировать примерный для нижних чинов и потомков духовно-философский путь. И то: его речи и записи, по сути, оставляя без внимания церковное, к протопопу Аввакуму восходят ― своей обострённой честностью и без всякой интеллигентщины, то бишь со знанием практической, непарадной русской жизни. Случайно ль Патрон так сблизился с местным одним протопопом, бывшим офицером-десантником, и любил откровенные с ним застольные беседы? Когда же Патрона «ушли» в отставку, его крылатые выражения приобрели прямо-таки революционное звучание: «От перемены мест начальников сумма власти не меняется», «Чревато, когда у стихийного народа случайное начальство», «Мудрый рубит под корень»…

А чего стоят его парадоксы! Он и армию свою, при удобном случае, воспитывал на парадоксах, то есть, заставлял думать по-русски: остро и быстро. К слову, я заметил: у нас, когда воспитывают, всегда приводят какие-то анекдоты ―   для краткости и остроты, что ли?

Вот, рассказывали, прилетит, бывало, Патрон в удалённую заполярную часть и на санях в упряжке чукотских лаек, гружёных подарками-пайками, чисто верховный Дед Мороз, подкатит к ледяной горке на плацу, где выстроен личный состав в ветрозащитных масках, вбежит молодецки на самую макушку горки и, после приветствий и злободневных разносов, ну воспитывать:

― Войны нет ― армия есть! Бога нет ― церковь есть! Губерний нет ―  губернаторы есть! Кто продолжит?! В награду ― мой паёк и уваженье товарищей по оружию!

― Карман есть ― денег нет! ― кричит из строя бравый соискатель женеральского пайка и уваженья товарищей.

― Отставить! Пóшло, рядовой! А пошлость ― самый хитрый чёрт! В армии думай о высоком! Уволишься на гражданку ― тогда вспомнишь мудрость древних римлян: «Граждане, граждане! Прежде всего надо деньги нажить! Доблесть уж после». Ещё парадокс!

― Бейсбола нет ― биты есть! ― это уже, осмелев, прорезался какой-то «возмутитель».

С такими Патрон очень строг:

― Отставить! Проясняю, рядовой! В России бейсбольные биты продаются населению безотносительно чужеземной игры, а как холодное оружие. Для русского характера берёзовая бита ― в самый раз! Как дубина народной войны! Ею добрые граждане и будут гвоздить нашествия непрошенных гостей! Дальше!

― Любви нет ― дети есть! ― кричит из задних рядов ещё один соискатель.

― Уже лучше! ― хвалит Патрон. ― А чем отлична любовь к Родине от любви к девице?!

― Любовь к Родине рождает героев, а от баб…

― Отставить продолжение! Метко и, главное, по существу! Сначала приданное ― невеста потом! Вот вам, бойцы, пример из моей личной жизни: чтó для женщины значит любовь, а чтó ― армия. Свою супругу, по молодости, уговорил я прыгнуть с десантным парашютом. Прыгнула ровно один раз ― и уже сорок лет гостям взахлёб рассказывает, чтó она ― десантница! ― в воздухе пережила! А о своей первой брачной ночи со мной не вспомнила ни разу! Поняли теперь, как должны писать о женщине поэты?!

― Лих-ко!!! ― орёт строй, постепенно заводясь на морозце.

― Тогда ещё! Веселей! В двадцать лет сычами становиться рано! Держи хвост колёсиком! Больше политики: вы не в борделе ― на плацу!

― Украиньска мова е ― Украины нэмае!

― Кто сказал?! А, взводный атаман Загубыбатько?! Выйти из строя! Получи, сержант, паёк ― за политическую грамотность! Даёшь брат-русский и брат-хохол вторую Полтаву оккупанту! Даёшь?!

― Лих-ко! Лих-ко!! Лих-ко!!! ― трижды орёт взбодрённый строй.

И, под звуки ора, бравому контрактнику, сбежавшему с хутора под Диканькой, выдавал Патрон клеймёную гильзу от патрона к «калашу». Предъявив сию гильзу в офицерском буфете, профессиональный хохол получал сто наркомовских грамм, увесистый шматок сала с чесночком и красным перчиком, пучок тепличной цыбули и горячий, прямо с пылу с жару, подарочный каравай дрожжевого, гонящего обильную армейскую слюну, хлеба ― всё из стратегически-воспитательного резерва Патрона, созданного на средства его друзей ― меценатствующих русских патриотов. А что это за клеймо на гильзе, броситесь спрашивать вы, заинтригованный читатель мой? Докладываю: одна гильза, как воспоминание о службе, всегда на столе Патрона стоит; на ней, я разглядывал, выбито клеймо: транспарантно изображённое слово «NO» неполиткорректно перечёркнуто крест-накрест двумя нашими баллистическими ракетами. Объясняю клеймо Патрона, как сам понимаю: ядерное разоружение ― это для зомбированной либеральными СМИ публики, а в наших шахтах и ангарах, дескать, не заржавеет и не дремлют! В армии знали: кто наберёт из рук Патрона три такие гильзы ― лично с тем он, при всех своих регалиях, сфотографируется на армейскую память!

― Теперь ― чисто русский парадокс! ― взывает к строю Патрон.

― Нефть есть ― бензина нет! Дешёвого!

― Отставить внутреннюю политику в строю! Армия должна мужественно разделять бедствия народа!

― Родина есть ― границ нет! ― тогда продолжит самый дерзкий «возмутитель».

― Отставить! Границы примерно есть! Команда охранять примерную границу тоже, наконец, дана! В политике главное: своевременно отдать правильную команду! Армия ― самая мощная политическая сила! Армия ―  единственный аргумент в сохранении страны! А что, кроме ракет, Россия умеет запускать?

― Сельское хозяйство!..

― ЖКХ!

― Всё остальное!

У Патрона воспитуемые растут на глазах! Спрашивает в лбы:

― А знаете главную русскую военную тайну?!

― Солдату нечего терять!!! ― с азартом орёт стой.

― Молодцы! Вольно!

Затем Патрон на собственном женеральском заду скатывался с ледяной трибуны и обходил строй:

― Мы учим вас не стрелять ― побеждать! Наш человек с ракетой не пушечное мясо, а защитник народа! Дух рассекает лёд! Древние римляне завоевали полмира и какую оставили формулу победы? «В военных делах наибольшую силу имеет случайность»! То есть победу приносит Фортуна ―  главное их божество на войне. Но баллистическая ракета не сперматозоид ―  случайно в цель не попадёт! Как только перестали «стенка на стенку» ходить, древнеримская формула боя устарела. Российской армии нужны не герои «стенок», а умные бойцы! Какая война теперь возможна? Из Европы к нам уже не полезут: зачем им сытой жизнью рисковать? Значит, будут палить издалека, свысока, сглубока, исподтишка. Для начала они наслали на Россию социокультурный вирус ― постмодерн называется! А уж вослед заразному постмодернизму, если прошляпим, ракета может прилететь из-за тридевяти морей, посносить нам бóшки, чирикнуть не успеем, ― и весь наш русский героизм обратится в прах. Умная армия обязана предупредить ядерный удар по своей отчизне. Сначала думай ― отвага потом! Но, бойцы: в армии умные только разведка и штаб ― так по уставу! Остальные должны стать умными по радению! Героем и жуликом быть одинаково интересно и выгодно! Только стать героем ещё и почётно! От героя до жулика ― один шаг, от жулика до героя ― пропасть! Стань и ты, рядовой, героем! Смело без всякой визы гони врага до самого его логова! Так что на удачу-фортуну, бойцы, надейтесь всегда, но сами…

И так далее в бодрящем наставническом духе. Вот мне только любопытно, говорил ли он личному составу, что бомбу-то на Россию противник уже никогда не бросит, потому что рассчитывает занять нашу территорию и здесь жить.

Да, быть женералом очень интересно: присяга, окопное братство, ордена, именной Макаров, неуставные отношенья, трибунал…

Патрон требовал от личного состава, дабы на вопрос старшего по званию: «Как служится?!» нижний чин с непременной улыбкой и с огоньком в глазах бодро отвечал: «Лих-ко!» Ибо, по рассуждению Патрона, как ответишь, так и служится ―  военная психология! Ну утомили эти кислые физиономии вокруг! Начнём же улыбаться! Пусть военный человек с ядерной боеголовкой под мышкой станет первой в стране улыбчивой структурой. Армия и флот должны своим воодушевлением зажигать гражданское начальство и народ! Патрон всем офицерам строго приказал фотографироваться на воинские документы с бодрою улыбкой. И сия причуда обернулась не пустяшным результатом: начав служить с улыбкой, армия Патрона достигла лучших в России показателей в боевой подготовке и вообще. В самом деле, находясь в строю плечом к плечу с товарищами по оружию, будь то в казарме, или на плацу, или на пешем марше, растяни рот в улыбке и рявкни-ка сто раз «Лих-ко!» ― легко и станет!

Но Патрона одним рявканьем на полярном морозце не проведёшь. Он ещё и задние ряды строя обойдёт и отыщет непременно щупленького новобранца из «дистрофбата» и грозно к нему подступит:

― Как служится, рядовой?! Смотри мне в глаза!

― Трудно, товарищ генерал! ― выдохнет болезный, не смея врать.

― Отставить! Родину защищать «Лих-ко!» Трудно сыну ухаживать за немощной матерью-старухой. Трудно коку на камбузе маленького корабля обед готовить в штормовую качку среди летающих тарелок и ножей! А родину защищать легко! Отец-то есть?

― Никак нет!

― Опять отцов нет ― деды учат внуков! Ну, с дедами в вашей роте не пропадёшь! Грамоту знаешь?

― Так точно!

― Как правильно пишется: «Шинель» или «Шанель»?

― Шын…

― Отставить! Видел фильм про войну, где советский танк летит вперёд, а на башне белой краской надпись: «За Родину!»?

― Никак нет! Я видел кино, где танк с надписью: «На Берлин!»

― Отставить «На Берлин!». Пруссаки впервые после времён Бисмарка становятся нам почти друзья. Это зимой сорок пятого у пограничных дорог мы на щитах писали: «Вот она, проклятая Германия!» А сегодня, рядовой, сделанную Красной армией евроисторию вспоминай с умом! Ты субъект, а не объект! Служи Отечеству ― а там как кости лягут! Слушай, рядовой, приказ: на корпусе баллистической ракеты напишешь красной краской наш ответ Чемберлену: «Враг, смотри и помни: могу перенацелить на тебя!» Это в устрашение спутникам-шпионам. Как пели римские легионеры во время триумфа: «Postquam Crassus carbo factus, Carbo crassus factus est!» Что для грамотеев означает: «Толстый в уголь превратился, Уголь толстым сделался». Служи с улыбкой! Держи хвост колёсиком! Чем ты хуже чукотской лайки? Спутник, лайка, Гагарин ― эту ракетную русскую триаду знает весь мир! Стань, рядовой, четвёртым! Пусть враг тебя боится! Получи паёк! Так, как тебе, боец, служится?!

― Лих-ко!

Вообще Патрон недолюбливал худеньких и маленьких солдат, он даже часовых подбирал по самому большому размеру валенок, а у офицера-коротышки не было шансов на продвижение по службе. Я, как попал в ЖИВОТРЁП, тоже невольно стал ходить подтянуто и по струнке, и, хотя носил ботинки на толстенной подошве, ещё и тщился в присутственные моменты подняться на носок. Зато Патрон всегда поощрял редкостные качества у младших чинов. Когда во время трёхминутного солнечного затмения один рядовой, неправильно поняв команду «Лечь!», успел с полигона в тундре на лыжах прибежать в казарму, раздеться, лечь и уснуть, Патрон наградил его пайком. От сна ещё ни один солдат не погибал!

Закончив обход старослужащих, Патрон, в сопровождении офицеров, подходил к шеренге пополнения. Задубевшие на холоде новобранцы, ещё кутаясь в гражданские одежды, без валенок и масок, качались на ветру.

― Этот годен… Годен… А этого держите, а то сейчас в тундру сдует! Я же просил дистрофиков не присылать! Ладно: в дистрофбат ― на два месяца. К воинской присяге не допускать ― пусть сначала выживет. Годен… Этого тоже в дистрофбат, а как откормите, на обучение ― к лайкам. Сможет водить упряжку ―  поставить наводчиком ракет, на!..

Сурово, скажете, сентиментальный читатель мой? На то и русский север! Географический центр России располагается ровно на Полярном круге ― откуда взяться евросантиментам?

― А кто на меня жаловаться хочет, ― обращался Патрон грозно уже ко всему полку, вскочив опять на ледяную горку и размахивая именным Макаровым, ― предупреждаю: пишите, блюдя армейскую честь, сразу верховному главнокомандующему, по адресу: «Президент-собака-ру». А то нашёлся один сукин кот, рапорт на меня сочинил: не по уставу, мол, службу несу, а по наитию отца-командира и кормчего, а армия, мол, не народ, а пушечное мясо! И личный состав, дескать, заставляю маршировать под нестроевую песню Пахмутовой «Главное, ребята, сердцем не стареть!» Да под такую песню даже тучи ходят строем! И культурных шоу, мол, не признаю ― одни народные гулянья! И армию свою, вопреки указаньям свыше, не даю превратить в коммерческую фирму, чтобы из армии прибыль для бюджета получать. И эту чушь написал молодой офицер! И, мол, создал я в своей армии натуральный «дистрофбат» для откорма новобранцев. На казённые харчи для безотцовщины, сукин кот, позарился! А он, защитник родины, пацан, он ещё физически расти не кончил! Командарм сначала должен набить едой худой живот солдата-новобранца, чтобы просто нашлось хотя бы у призывника, чтó положить за родину! Ладно, настрочил ― коты учёные все пишут! Только направил рапорт не в генштаб, не министру обороны, а в администрацию президента! А это уже политический донос! Такие двурушники и писуны, случись война, предадут всегда! Потеть тебе, сукин кот, кошачьим потом! Теперь знай, N-ская часть: я вызвал писуна на дуэль ― играть в шахматы на раздевание при минус тридцать восемь, на плацу. Теплолюбивый котик отказался: доносчивые свои лапки поберёг. Тогда я так и накатал писуну в характеристику: «Для прохождения дальнейшей службы годен только в должности кота в музее Булгакова!» И поверили ― мне! Уволен, доносчик, в запас ― пострадал за кривду! Прибыль ему подай! Прибыль от армии одна ― обеспечить Родине мир!

К слову, у Патрона было своё отношение к кошкам: он их терпеть не мог за тунеядство, неблагонадёжность, любовь к комфорту и за слышимые свадьбы без видимых разводов. «Откуда кошки за Полярным кругом?!» ― грозно вопрошал он подчинённых, собственноручно отловив в гарнизоне сплоховавшую кошару. Патрон всегда начеку! Вероятно, он подозревал кошек в шпионаже ―  нанотехнологии-то вон куда шагнули. И то! Страшно представить: вживит, к примеру, противник кошечке ― молодой да ласковой ― свои датчики-передатчики и закинет упакованную тварь нам в глубокий тыл, да хоть в то же ракетное соединение Патрона. Вотрётся кошечка в доверие, естественно, к официанту в офицерском буфете… Чуете, куда шпионский сюжет выезжает? В буфете толкутся поддатые, с вечной мерзлоты, офицеры, вольно меж собой общаются и, заметьте, о женщинах за Полярным кругом офицеры не болтают, ибо там все женщины ― их жёны, свободных дам в северных широтах просто физически нет, значит, говорят только о местных особенностях национальной рыбалки и охоты да об исправлении секретной своей службы. Вот кошечка-шпионочка, пусть далеко и не пушкинский кот учёный, будет легко и непринуждённо записывать их разговоры, а пуще того, с немытых рук, коими её будут гладить, датчики-хроматографы в загривке кошечки определят химсоставы веществ, с коими офицеры контактировали по службе. А фишка в том, что кошкам и хвалёных в телевизоре импортных батареек не нужно для подпитки, они сами по себе наэлектризованные: потрутся об унты дежурного офицера или в заброшенном под койку валенке поспят ― и вся шпионская техника заряжена! А как добудет лот служебных тайн, влезет шпионка на верхушку кривой ёлки, якобы когти поточить, а сама хвост-антенну трубой задерёт и передаст на вражеский спутник все наши военные секреты. И так может длиться лет двенадцать кряду, пока не сдохнет от старости шпионка. Отсюда и оргвыводы Патрона: отловленных кошек по его приказу бросали в клетки и с оказией, воздухом, переправляли на Большую землю, в лабораторию контрразведки, где следы пленённых кошек покрывались мраком тайны… И что вы думаете? За отловленных кошек-шпионок получил-таки Патрон от командования благодарность, с обтекаемой, сами понимаете, формулировкой, дабы никто не догадался… Но не всё так гладко протекало. За одного рыжего кота вступилась решительно вся офицерская кухня. «Неужели обязательно, чтобы во время обеда между ног лазал рыжий кот?» ― вопрошал Патрон дежурного по кухне офицера. «Так точно! Обязательно, когда подаётся тушёный кролик!»

Где кошки, там собаки ― для равновесной оппозиции, без коей нам жить теперь не разрешают. Было у Патрона своё отношение и к собакам. А именно, к лайкам. Чукотских ездовых лаек Патрон любил за верность, неприхотливость, полезность и непреходящую готовность к службе ― что хвост всегда держат колёсиком! В слове «лайка», подметил умница Патрон, нет даже ничего двусмысленного, в отличие от слов «собака», «пёс», «кобель», «сучка», «ищейка», «бульдог», «болонка»… Это я ещё «моську» опускаю! Патрон свято верил в силу личного примера и, когда поучал нижний чин, всегда, для доходчивости, ссылался на исторических псин и на знакомых по службе лаек:

― Что ж ты, рядовой, дурнее пса?! Погляжу: дурней! Твоих родителей ещё на свете белом не было, как Белка со Стрелкой в космос уж слетали! Иди, поучись у завхозовских лаек: спят в снегу, пьют снег, едят всё, что видят, а нарты каюра везут бодро и скоро. И никаких сюрпризов! И перед своим каюром хвост держат колёсиком! Настоящие воины! Герои! А ты, услышав лай караульной лайки, сможешь передать сигнал тревоги громко, быстро и без грамматических ошибок? Что, даже и среднюю школу не закончил?! Как же тебя, призывника, на медкомиссии окулист проверял на зрение, если ты неграмотный? И о Сотере не знаешь? Сотер ― один из пятидесяти сторожевых псов в армии Александра Македонского. Отважный барбос! Выполняя служебный долг, он смог посреди ночи разбудить гарнизон, предупредив нападение врага. Великий Александр подарил псу серебряный ошейник, а позже воздвиг храм во славу четвероногого героя. А ты, рядовой, даже на мой паёк не тянешь!..

Как-то, рассуждая при мне о парадоксах прогресса и геополитики, Патрон многозначительно ухмыльнувшись, изрёк: «От собачьей упряжки до межконтинентальной ракеты один шаг ― в буквальном смысле!» Зная неутомимого Патрона, я мигом сообразил: на всякий непредвиденный в армии случай он рассчитал, сколько ездовых лаек нужно запрячь в одну упряжку, дабы полярной ночью перевезти замаскированную под новогоднюю ёлку баллистическую ракету во временное тайное укрытие и там пережить очередную волну одностороннего разоружения. А подсчитав, договорился с чукчами-партизанами со стойбищ ― в обмен на пороховой заряд и огненную воду ― о мобилизации строевых лаек и, как пить дать, успешно провёл учения! И, если бы не военная тайна, я готов был побиться об заклад: именно за эти учения Патрон получил от командования самую ценимую им награду ― медаль «За смекалку в полярную ночь», коей награждали исключительно за добровольное выполнение неадекватных приказов. Увы, лайки долго не живут…

Всё же, рассказывали, донос того сукиного кота едва не стоил Патрону очередных неприятностей. Из администрации президента сурово так вопрошали: «»Президент-собака-ру» ― это намёк или задняя мысль?» «Какие такие ещё мысли у нештабного генерала, о чём вы? ― откликнулись из генштаба боевые друзья Патрона. ― Тем более задние! Он двадцать лет в ракетной шахте просидел, в мерзлоте навековечной ― и отморозил всё, что имел. Кадровый отморозок! И слегка, вероятно, облучился. Так это и мы все, не исключаем, слегка пооблучились. А что «президент ― собака», то не намёк: для генерала есть одна собака ― лайка, сравнение с ней ― высшая похвала для человека. На таких чудо-офицерах российская армия со времён Суворова только и держится. Или вы чтó, в сам деле, взялись условия прохождения воинской службы на северáх к лучшему менять? Может быть, поднимете довольствие до НАТОвских стандартов?» Отвязались сразу…

Но иной раз вечно рефлексирующее столичное начальство открывало-таки ужасную пальбу по воробьям, не давая Патрону головы из шахты высунуть. Ну, это когда, к примеру, на концерте по случаю условного окончания полярной ночи Патрон развеселился и, дабы служили с улыбкой, приказал спортроте канкан с парадными карабинами и в валенках исполнить. Или когда, попав мимолётом на заполярное телевидение, на вопрос любопытствующей девушки-чукчанки в национальной одежде: «А система ПВО ― надёжная защита моего стойбища от ракет противника?», ответил: «Волосики на интимном месте у девушки ― это защита от противника? Нет, это прикрытие! Вот и система ПВО ― только прикрытие!» И тогда, твёрдый по любому поводу Патрон, как хитроумный Одиссей, прикидывался на время смирной овцой и переходил на эзопов язык. К таким временам относятся наиболее замысловатые его крылатые выражения: «Чем дальше можно, тем меньше нужно», «В будущем наши люди сделаются лучше ― им и смягчать русский характер». А как-то раз Патрон подстраховался тем, что к приезду столичной комиссии приказал развесить в бункерах приказ, запрещающий операторам пусковых установок на боевых учениях напевать популярного в ракетных частях Бутусова: «Гуд бай, Америка, о-о-о…»

А уволили Патрона вот за что. Он, как мог, препятствовал разрезке своих ракет и уничтожению шахт за американские деньжищи, за что, наконец, был сослан командовать военным училищем. Ab equis ad asinos, «Из коней в ослы», как говаривали древние римляне о резком понижении в должности. Прибыв в училище, весь в праведном гневе, Патрон немедля собрал офицерское собрание и держал перед ним речь.

Товарищи офицеры, времени у меня в обрез, поэтому буду говорить не думая ― от сердца! Откуда взялся бардак там, где должен быть армейский порядок? Российская военная мысль в тупике: классические парадигмы войны себя изжили и сегодня невозможно в большой войне достичь победы чисто вооружённым путём. Советская военная теория скончалась, а новая оборонительная доктрина обеспечит нам заведомое поражение. Почему? Доктрина новых кремлёвских кандидатов на Нобелевскую премию мира подразумевает применение российского ядерного оружия только в ответ на использование против России и её союзников ядерного и других видов оружия массового уничтожения. Но это стратегический абсурд ― подставляться, сидеть и ждать, когда тебя прихлопнут, если точно знаешь, что противник уже решил наносить удар. Это что за государственный мазохизм такой?! Одного ядерного заряда хватит, чтобы и Кремль, и Генштаб в Москве мгновенно испарились на радиоактивном ветерке. Кто будет отдавать приказ об ответном ударе? Даже если Верхглавком останется в живых, он после удара способен будет соображать ясно? Или даже соображать вообще? Ядерный удар приведёт к слому воли и психики людей, начнётся паника. Помните, что творится после землетрясений, цунами? А тут бомба! Сто бомб! Тысяча! Катастрофа для всей инфраструктуры и биологии человека. Не вызовешь «Скорую» по телефону, а всех материальных средств защиты у армии и тем более у гражданской обороны ― помещений, кожи, крови, лимфы ― вы знаете, их куда меньше, чем было на «Титанике» спасательных шлюпок. Ядерный удар не бытовая пощёчина! Это пощёчину обиженный герой не стерпит и сам, вторым номером, шлёпнет противника по щеке. От первой ядерной пощёчины можешь испариться на месте ― и возмутиться не успеешь. Бесстрашная Япония сразу капитулировала на сто лет вперёд, как американцы в сорок пятом ей вкатили парочку несильных оплеух. Противник должен знать: Россия применит ядерное оружие не в ответ, не в качестве возмездия, а когда сочтём необходимым ― и только так! Это положение и должно лежать в основе нашей оборонительной доктрины. При нынешней, пораженческой доктрине, невозможно выработать стратегию и тактику победы, а все наши современные экспертные оценки и прогнозы ― коту под хвост. Чудовищно: в военной доктрине государства отсутствует не только дух победы, но даже и само слово «победа»! У нобелевских лауреатов мира нет, оказывается, противника! Их окружают одни друзья! Приказ «К оружию!» никто не отдаст! Верховный бред о терроризме, как о главной угрозе, рассчитан на домохозяек. Пораженчество должно быть под законодательным запретом! Наше обычное вооружение уже в прошлом веке устарело, а у нерадивых командиров ― ещё и заржавело. Ржавые самовары стрелять не могут! Вооружения системы воздушно-космической обороны разорваны между родами войск: единоначалия нет. За стойкой в пивбаре единоначалие есть, а в армии ― нет! Как прикажите оборонять огромную страну? Чем? Ржавые самовары летать не могут! Современная российская армия не в силах даже сохранить монополию государства на вооружённое насилие: уже возникла угроза использования армии в неконституционных целях, уже организуются частные армии. Армия сегодня не готова даже к локальной серьёзной войне. У России нет мобилизационного ресурса, нет мобилизационных мощностей, даже бумажного плана мобилизации нет. Армия способна отразить только первый массированный удар, а дальше останется уповать на русскую штыковую атаку ― это против ракет!

Товарищи офицеры! На заре капитализма считалось: лучший способ борьбы с бедностью ― физическое уничтожение бедняков. По той же логике, что ли, лучшая модернизация российской армии ― это её физическое уничтожение? Засевшие в гражданском начальстве дураки или предатели ― сам ещё не разобрался ― проводят безумную военную реформу: вместо модернизации сломали надёжную советскую военную машину, убили ВПК, разогнали генералитет, расформировали училища, даже суворовские, учения превратили в глупейшую бравурную телепоказуху, свели на нет управляемость войсками, ликвидировали победную государственную идеологию воинской службы, оболгали благородную и непобедимую мотивацию службы в армии как защиты Родины. Кремлёвские спекулянты, натворив дел, естественно, не верят в лояльность армии, до смерти боятся её. Они не в состоянии поднять собственный авторитет в глазах народа, потому методично и безотчётно перед обществом уничтожают российскую армию, снижают наш авторитет. Эти брехуны придумали, конечно, объяснение развалу армии: мол, армия является частью общества, а коль общество деградировало, то и армия туда же. Гнусная ложь! И ещё тогда зададим естественный вопрос: зачем народу и армии такое руководство, если при нём общество деградирует? Истина в том, что армия ― особая структура и один из основных институтов и признаков государства. Армия вырабатывает незаменимый продукт ― безопасность, без которой невозможно триумфальное развитие страны, как было при СССР. Сегодня Россию без боеспособной армии и без военных союзников ни во что не ставят, а в ближайшем серьёзном геополитической кризисе нас могут попросту смять. Война ― это пока что общественное бытие, поэтому нужно к ней быть всегда готовым. К тому же Россия неизбежно находится в состоянии непрерывной войны цивилизаций и войны за наши природные ресурсы. Хочешь выжить, рассчитываешь обеспечить будущее своим детям на родной земле, будь готов в любую минуту воевать с оружием в руках ― другого пока не дано. А в болтовне, в странных «договорах о мире», нас, ослабевших и уже не раз в мелких стычках битых, традиционно обманут, переиграют или грубо подкупят нашу спекулянтскую верхушку. Договариваться и уповать на мир можно только когда за твоей спиной стоит новая с иголочки армада. На кого же сегодня может опереться офицерство? Офицерство, армия в целом могут опереться только на патриотов в гражданском обществе, на воинское братство и на собственные семьи. Если уж советская армия не защитила СССР от уничтожения, то нынешняя ― люмпенизированная, оболганная ― тем более не защитит Россию. Товарищи офицеры и курсанты! Убейте в себе малодушие! Я и генерал-полковник Аршинов, при участии экспертной группы старших офицеров ГРУ, разработали проект новой оборонительной доктрины России и сообразный ей проект военной реформы без всяких парадоксов. Докладываю собранию: сегодня утром, перед вылетом на место новой службы, я отправил оба проекта в Генштаб. Сейчас я впервые озвучу…

Не успел Патрон озвучить и преамбулы своей доктрины перед замершим залом Дома офицеров, как включилась громкая связь, и из Минобороны сообщили, что приказ о назначении начальника училища печатала не выспавшаяся секретарша, забила не ту фамилию, а министр, как всегда, не глядя бумажку подмахнул, а только что вышел правильный приказ об отстранении Патрона от должности за «дурной пример» для курсантов и списании его в категорический запас.

Начальником училища Патрон пробыл неполный световой день ― совсем в духе родного Заполярья. А «дурной пример» заключался вот в чём. В тот день, прилетев с северóв на материк, Патрон взял на военном аэродроме легковушку, дабы самому за рулём прибыть в училище, но сходу завалил берёзку в перелеске, окружавшем аэродром, и, само-собой, в хлам разбил передок казённой машины. Привык он за годы заполярной службы на гусеничных вездеходах и на «Уралах» переть напролом по бездорожью тундры и бампером валить карликовые деревца и грядки кедрового стланика ― ну привык! На северáх, ведь, на легковых не ездят, а на вездеходе объезжать каждого карлика ― стране дороже станет…

«Добрые люди» из администрации Непроймёнской стороны не раз мне намекали: думаешь случайно в «кадрах» Министерства обороны замотали присвоение тебе звание премьер-майора? Держись подальше от своего Патрона: за него Генштаб, но не «кадры», а кремлёвские кадры решают всё. Ну, кого возводить в чины ― начальство разберётся! Сначала служба ― должность потом! А, может быть, моё представление на подполковника утеряла не выспавшаяся секретарша?

 

 

Глава 3. Диснейленд-андеграунд?

 

Теперь вернёмся к родным осинам. Прибываю в ЖИВОТРЁП. Поднимаюсь в самые верхи, утопая в мягком и густом ворсе ковровой дорожки. Отмечу, как почитатель жизненной фактуры: это шикарная дорожка! Она уважительна для ступающей ноги. Она новая, заказана Патроном спецом под советское ретро: цвета ярко-красного с полосами тёмно-зелёными по бокам, да в чёрной окантовке. Сия краса через все коридоры и лестницы тянется прямиком к столу в кабинете Патрона. Всяк посетитель досужий, на неё ступивший, пренепременно задаётся праздным вопросом, даже двумя: «Почему она к начальству проложена не от парадного входа, а от служебного выхода? Почему вдоль неё, на уровне подмышек среднего роста военного мужчины, крепко натянут на стойках-якорях поручень из морского каната?» Охотно, без интриг, почемучкам отвечу: поймёте, читая мемуар!

Захожу в приёмную. Секретаря нет, значит, это не совещание, а вызов на задание. Надо собраться! А то с последнего задания еле живым вернулся! На двери кабинета Патрона висит грозная объява: «Без стука могут входить только Верхглавком ВС РФ, если в парадной форме, и мой лепший друг, протопоп Савель Савелич, если в чернильной рясе». Стучу, захожу в кабинет, вытягиваюсь в струнку и, пристукнув каблуками, докладываю, как учили:

― Товарищ женерал-полковник в отставке! Секунд-майор запаса Бодряшкин по вашему приказанию прибыл!

― Вольно, Бодряшкин! ― Стриженый ёжиком и без лампасов Патрон, отечески просияв, выходит из-за стола навстречу; здороваясь, трясёт и дёргает мою руку, едва ни вырывая из плеча. ― Проходи! Веселей, Бодряшкин! Держи хвост колёсиком!

Я, честно, люблю Патрона и даже, навроде той чукотской лайки, сильно-пресильно к нему привязался! Сколь далёк он ― при своих-то чинах! ― от напускной олимпийской важности и всяческого чванства! Уж Патрон мой, изображая занятость, не станет в присутствии подчинённого чай-кофей с лимончиком распивать. Уж Патрон мой никогда не сделается жалким облезлым стариком. И кабинет Патрона мне нравится очень. Здесь бы Николу-нашего-Гоголя не помешало, как тонкого описателя интерьера, в коем обретает характерный герой, да где ж его, нового Гоголя, взять-то? Тогда хотя б от себя кабинет изображу…

Вид, в целом, ретро-женеральский. Уже одна архитектоника помещения указала бы наблюдателю: в ЖИВОТРЁПе царят нравы если не совсем гусарские, то уж, верно, и не монастырские. Высокий потолок с частыми следами меткого ―  били по площадям! ― обстрела пробками от шипучих вин; шипучку здесь не уважают и выставляют её разве что только для взбодрения гостящих дам. Столы, составленные буквой «Т» на длинной ножке, густо обставлены крепкими, старо-казённого вида, стульями. Продавленный и облысевший чёрной кожи диван времён ещё, наверное, Антанты. По стенам, во множестве, холодное оружие, частью трофейное. Особливо внушают две гусарские сабли: ими, по традиции, рубят здесь головы бутылкам с молдавским брютом из Криково ― опять же для организации восторга дам. На самых почётных местах висят два портрета штатных героев страны: генералиссимуса Суворова и текущего президента. В углу очень внушительный, из танковой бронекерамики, самодельный несгораемый сейф, со встроенным холодильничком, и на полпериметра кабинета грозное каре из закрытых наглухо шкафов железных с документами особой важности. Оживляют сие каре две тумбы, железные тоже: на одной стоит телевизор, на другой ― ваза с букетом крашеных полевых цветов, привезённых со стрельбищ на полигонах. На столе два трёхлитровых графина и батареи чайных стаканов. И ещё новичку сразу бросится в глаза писаный маслом в классическом репинском стиле поясной портрет внушительного, колоритного свойственника и закадычного друга Патрона ― протопопа Савель Савелича: с густой чёрной бородою, хотя местами побитой уже плесенью седины, с ноздреватым крупным носом и дико выступающими надбровными дугами, из-под коих посетителя жжёт свирепо-испытующий взгляд. Детектор лжи Патрону без надобности: под взглядом Савелича кололись даже непроймёнские «политики» и завхозы! Портрет висит на самом почётном месте ― за головой Патрона, а попадись слабая посетительская личность, так она, иной раз, даже обращается, воздев глаза, именно к магнитному протопопу, а не к хозяину кабинета.

Патрон без звёзд, не при параде, значит никуда ехать представляться сегодня мне не нужно. И хотя он, из армейского кокетства, одет в военный френч, в настроении пребывает скорее не боевом, а озадаченном…

― Разоружились, на!.. Теперь любой пнёт в зад! ― начинает Патрон, с резким скрыпом распахивая сейф.

Он достаёт походную бывалую скатертёшку, больше смахивающую на кусок выгоревшего на солнце брезента, и пару бутылок приднестровского коньяка «Суворов». А коньячок, воздержанный читатель мой, ― страшно представить! ―  сорокалетней выдержки! Из гроздей той самой, наверное, лозы виноградной, кою ещё застольный Брежнев в Молдавии, туго зная своё дело, сажал! Для меня «Суворов» не просто выдержанный коньяк ― он с духом историзма и биографизма! Как опрокинешь первую сотку ― вернёшься в свою лихую молодость, опрокинешь вторую ― попадёшь в молодость своих дедов-революционеров, третью ― в молодость родной страны, четвёртую ― к римлянам и вечно молодым античным грекам, пятую, если только добредёшь, ― задашься уже по-настоящему мировоззренческим вопросом: что я? За сим на стол мечется крепкою рукой дежурная закуска: трёхлитровая банка домашних огурцов в душистом рассоле, кастрюлька с варёной картошкой в мундире, пучок ядрёного зелёненького лука, разогретые пирожки с ливером из институтского буфета и, конечно, буханка серо-бугристого хлеба из пекарни местного гарнизона. Ну, буханка, по смыслу, скорее, не хлеб, а ритуал. Просто, дрожжевой, гонящий слюну запах и весь непритязательный, едва ли не окопный, вид свежего кирпича всегда необыкновенно бодрили Патрона, напоминая, верно, об училище и счастливой лейтенантской молодости. А «дежурным» я назвал тот наборчик закуси потому лишь, что его по выходным дням готовил дежурный офицер, отставник, коему ― теперь стало уже ясно ― сегодня придётся меня домой везти.

― Так точно, пнёт в самый зад! ― ответствую я, принимая из рук Патрона чайный стакан тонкого стекла с красным ободком. ― Южный фланг опять полыхает, в пору затонувшие суда со дна Волги подымать да пушки лить, а они ―  разоружаться! ― Налито было ― у Патрона глаз-алмаз! ― ровнёхонько посерёдке между дном и ободком ― любо-дорого, клянусь, уже только посмотреть, как ровно налито! ― У меня весь их бред о ядерном разоружении просто в голове не укладывается…

― А ты из головы политкорректность вымети, на!.. ― и уложится! ― резко поднял градус разговора Патрон. ― Кругом предатели и пораженцы, на!.. Обозная сволочь, на!.. Эх, Максима бы на балкон выкатить ― и всех их, на!.. Давай, Бодряшкин, за Родину! Ergo bibamus!

― За Ergo bibamus!

Чокнулись, бибамуснули, закусили огурчиком, тем-сем. Первая хорошо пошла… Как глотнёшь коньячка такого ― помирать неохота! А вас, окультуренный читатель мой, сразу предупрежу: у моего Патрона «на!..» не ругательство, а служебное междометие!

Патрон:

―  Ты про Матерки слышал?

А то! Кто не слышал о матерковских червях! Я не рыбак, но любого червяка прославленного знаю! С недавних пор в Непроймёнске матерковских червей стали продавать в нарядных и удобных коробочках: выходило дороговато, но рыбаки польстились на удобство и премного остались довольны. Ещё близ Матерков нашли верхнепалеолитическую стоянку и даже откопали, припоминаю, останки мамонтёнка: ледниковую морену промыла речка ― и обнажились кости. Да и журналист знакомый, из «Непроймёнской голой правды», Пломбир Тютюшкин, родом из тех самых Матерков. Прекрасно помню целую серию газетных очерков Пломбира о своей малой родине, с броским таким заголовком: «Сельская деревня Матерки». Почему «сельская деревня», броситесь вы спрашивать меня? Возвышенный пиар, наверное, хотя… Матерки были и не село ― храм так и не восстановили, ― и не деревня, ибо кое-кто из норовистого местного народа продолжал молиться на облезлые, дырявые и поросшие кривыми берёзками купола с закосыми крестами, а по праздникам ― на развалины же ― старухи приносили иконы из домов и выписывали батюшку из района. Любовно и зримо, как заправский «деревенщик-шестидесятник» ― Гомер русской сельской деревни ― описывал Пломбир Тютюшкин свои Матерки! И отдельные картины тотчас всплыли в моей памяти…

Вот, на въезде в сельскую деревню, у павших коровников, волнуют рельеф Тосканские холмы навоза, сплошь покрытые роскошным иссиня-зелёным травяным ковром, ― природный заказник почитаемых в рыбацких кругах Непроймёнской стороны матерковских червей. Редкая ворона долетит до середины скопища холмов… А рядом, особливо если глянуть с высоты вороньего же полета, хитросплетенье силосных ям и неизвестного предназначенья, похожих на окопы и противотанковые рвы, валов и канав ― давно обвалившихся и благополучно заросших богатырскими лопухами, чертополохом и прочим душистым сорняком. Дальше, на косогоре вдоль речки Серебрянки, неровный рядок срубленных из осины бань, тоже сильно заросших, но уже островерхим лесом жгучей крапивы ― дабы, знать, неповадно было девкам, напарившись да с визгом диким, на виду у честного народа, к студёной воде голышом сбегать. А вот и эпохальная грунтовая дорога с замысловатой колеёй ― и не с одной, и не с двумя, да и не с тремя… Сей большак, вползя в сельскую деревню, превращается в единственную как бы улицу и ведёт, само собой, к магазину Сельпо, а далее ―  куда-то в заповедную даль. На самом видном месте ― посреди средней колеи ― громадный валун-камень лежит, сам в землю врос; кто приволок, откуда, зачем, сколько лет и зим лежит ― нет ответа. Не все, далеко не все, и не всегда матерковцы послушно соглашаются объезжать сей великий камень… Вдоль как бы улицы вкривь, естественно, и вкось торчат сиротливо потрескавшиеся серые столбы без изоляторов и проводов. По обе стороны как бы улицы, за стеной богатырских пыльных лопухов, виднеются местами шаткие плетни и дощатые выцветшие заборы с колами да живописными заплатами, но и с такими дырами, что телóк, не ободрав бока, пролезет. А вот и сам телóк ― глупо уставился и жуёт, и машет лениво нечёсаным хвостом в колтунах репья, а то, вдруг, норовит скакнуть и боднуть мирную и белую козу с медным цилиндром глухо звякающего колокольчика на шее; она взобралась зачем-то на поленницу дров и, видно, намеревалась по ребру забора пройти на крышу и далее, мелко суча копытцами, двинуть по наклоненному дугой деревянному шесту телеантенны, но призадумалась; и вот она уже, поводя безрогой остренькой головкой, заворожённо смотрит посреди бела дня в загадочное матерковское небо… Кривые ― обязательно! ― ворота, едва держащиеся на ржавых петлях, и уныло поскрипывающие от порывов ветра. У калитки лавка деревянная со свидетельским видом на просторную сцену якобы улицы, на коей характер матерковца ― всех от мала до велика ― весь как на ладони виден и тыщекрат обсуждён. А на некрашеной и тёплой лавке белая кошечка, сморённая солнышком и ленью, блаженно возлежит, свесивши лапу без всякого предназначенья, или, если, романтический читатель мой, вы очень захотите, указуя ею с обычным для кошек равнодушием на утоптанную землю, где так непосредственны и живописны россыпь шелухи от подсолнечных и тыквенных семечек да пятна от засохших плевков. Двор неметёный, в старых коровьих лепёшках и козьих перекати-горошках, весь в хламе и заросший всяким дурным сорняком, а уже и кустами, да и берёзками тож. И вот оно, наконец, до боли родное пятое колесо от телеги: деревянное, со ржавой железной полосой ― нашло свой последний приют у солнышком нагретой стенки кособокого сарая. Изба, само собой, тоже давно почернела, завалилась на бок и вросла. Дохлые мухи кверху лапками густо покоятся на серой от пыли вате меж оконных рам. И звуковой ряд в сельской деревне покоен и умиротворяющ: петухи исправно вдали где-то кукарекуют, собаки беззлобно брешут, комары над ухом звенят, лягушки на речке квакают, воробьи чирикают, вороны опять куда-то собрались и потянулись одна за другой… Пахнет свежим навозом и молочком парным, с лугов несёт медовым духом…

Извините, может быть, за бедность мысли, но увидишь, услышишь, вдохнёшь нашу сельскую деревню ― и созерцательный настрой души надолго обеспечен. Какой дурак отсюда полезет на Тибет?!

При колхозе в Матерках был и особливый промысел. Даже четыре промысла: молоко, навозные черви, репейное масло и репейный же мёд. Но об этом позже. Доложил Патрону о том, чтó сам знал о Матерках.

― Вот, Бодряшкин, сводка разведданных о положении в Матерках, на!.. ―  и даёт мне Патрон распечатки из интернета и снимки из космоса. ― Кончаются Матерки, на!.. Какой-то Пингвин с тройным гражданством то ли арендовал, то ли скупил матерковские земли на корню, на!.. Границы поставил, охрану нанял, а местных колхозанов за ненадобностью почти, считай, изжил, на!.. Заросли Матерки трын-травой, на!.. За местных достроили они «трын-травизм» в отдельно взятом колхозе, а теперь уже частный укрепрайон в нашем тылу возводят, на!.. Строят, представь, на бюджетные деньги России и США! Это вместо переселения русских из бывших республик Союза, на!.. Возьмёшь, Бодряшкин, Тютюху своего и разведаешь обстановку на месте, на!.. Связь держи с бабкой Усанихой, с Афоней-допризывником и Сентяпкой ― они подписанты обращения в нашу Женеральную Директорию. Надо спасать Матерки, на!.. Ну, Бодряшкин, давай, за Родину!

Бибамуснули по второй, закусили лучком и картошечкой без мундира ―  пока тёплая. Патрон тут достаёт непочатую трёх-литровую банку икорки красной, зернистой ― сослуживцы с севера его не забывают! ― и кринку масла крестьянского, потом сдёргивает со стенки кинжал и принимается бутерброды размашисто и густо-густо намазывать. Ого! Это уже не дежурная закуска! Дело, стало быть, предстоит серьёзное! Сорокалетний «Суворов», свежая икра с Камчатки… Как общаюсь накоротке с начальством ― росту в собственных глазах!

Тогда бегло пробегаю распечатки ― по одним, конечно, заголовкам: «Только не волнуйтесь, господа: «Пьянству ― бой!» ― это не война»; «Третий фестиваль песни прусских партизан в Матерках»; «Как я в Матерках сошлась с русским дьяволом по имени Максим, или 666 раз в минуту!»; «Официальное сообщение или происки конкурентов? Американо-израильско-российский землевладелец и предприниматель, господин Жабель, он же, по другим данным, Цапель, он же по воровской кличке Пингвин, обвиняется Госдепом в нецелевом использовании бюджетных средств США, финансировавших летнюю школу демократии для русских туземцев в имении Матерки, округ Короедовск, штат Непроймёнск»; «Только не волнуйтесь, господа: «Сгоревшие деревни» ― это не война»; «В Израиле «халяв» ― бесплатное молоко для бедных, в России «халява» ―  предпочитаемый образ жизни. Свежий пример из Матерков»; «Филологическая диссертация. Эстетика местечкового русского мата на примере Матерков»; «Обнажённые воспоминания полнокровной мазохистки: «Как я подставлялась матерковским комарам и расчёсывала все-все-все укушенные места»»; «Матерки разве в Европе?»; «Только не волнуйтесь, господа: «Наши жёны ― пушки заряжёны» ― это не война»; «Горячие финские девки в плену и в восторге от матерковских казаков!»; «Частное объявление. 10000 евро тому, кто принесёт скальп Соловья-разбойника из окрестностей Матерков: ну всех, разбойник, достал!»; «Только не волнуйтесь, господа: «Убитые дороги» ― это не война»; «Совет прусского партизана и бывалого экстрим-туриста в Матерки: лучше сразу заказывайте сертифицированный по ISO динамит!»; «Строительство мамонтятника в Матерках уже началось»; «Старый лингвистический анекдот из земляночного лагеря прусских партизан в Матерках: партизан «языка» отловил, отварил, съел»; «Раскрываем секрет: любезный во всех отношениях господин Цапель метит в министры политкорректности и экстрим-туризма России»; «Только не волнуйтесь, господа: «Взрывы на складах боеприпасов» ― это не война»; «Формула «Матерки»: гонки по просёлочным дорогам на колёсных тракторах российского производства»; «Двинулись на тачанках в окрестности станции Нью-Матерки облавой на Соловья-разбойника, а отловили Русского Маугли: кто из зоологов возьмётся его описать?»; «Новые аттракционы в Матерках: «В горящую избу войди», «Сила есть ― ума не надо», «Рыбалка с бреднем», «Одни сутки в КПЗ»»; «Только не волнуйтесь, господа: «Мёртвые моногорода» ― это не война»; «Официальный ответ Русского географического общества: Матерки расположены-таки в Европе»; «Пособие для арабов и евреев: как ритуально колоть гоголевскую свинью»; «Только для прусских партизан: график пуска под откос советского эшелона с бронетанковой техникой на следующей неделе»; «Только не волнуйтесь, господа: «Отравленные реки» ― это не война»; «Обнажённые воспоминания полнокровной мазохистки: как я подставлялась матерковской крапиве и расчёсывала все-все-все обожжённые места…»; «Новинка матерковской пекарни: мякина с запахом красной икры»; «Только не волнуйтесь, господа: «Битва за урожай» ― это не война»…

М-дя, заголовочки… Войны нет, а говорят по-военному. И где эта Родина, за которую всё время пьём? В разверзшейся картине Матерков не нахожу ничегошеньки знакомого, крестьянского, родного ― с телогрейками, ушанками и сапогами на картофельных полях. Есть от чего замутнеть моему бодризму!

Патрон тем временем раскладывает на столе отснятую с военного спутника секретную карту местности, расправляет её и придавливает по углам стаканами, потом берёт образцово отточенный и обоюдоострый красно-синий старинный карандаш фабрики Сакко и Ванцетти и по-женеральски внушительно склоняется над картой:

― Докладываю, майор, обстановку, на!.. Вот захваченные неизвестным противником Матерки. От железнодорожной магистрали Обшаровка-Погромное спешно, по-комсомольски, силами рабочих-китайцев, протянули ветку к тупиковой станции Нью-Матерки. Станцию отстроили турки посреди бывшего картофельного поля, на!.. Уже второй год по этой ветке идут железнодорожные составы с техникой, стройматериалами, мебелью и ширпотребом, а летом прошлого года пустили и пассажирские из Москвы, на!.. От станции в сторону матерковского леса протянута ещё одна двухколейная ветка. Она огибает южную часть леса и идёт к вновь возведённому турками же мосту через речку Серебрянку. Речка истекает из группы родников «Семь братьев» ― потенциально стратегических источников питьевой воды, самых мощных в Непроймёнской стороне. По этой, тоже тупиковой, ветке расконсервированные довоенные паровозы еженедельно, по графику, таскают эшелоны с бронетанковой, устаревших типов, техникой ― нашей и трофейной, на!.. Заметь, Бодряшкин, за мостом через Серебрянку даже насыпи нет! Тоннелей и маскировки эшелонов от налётов авиации, и спутников-наблюдателей тоже нет! Уму не приложу: зачем отсыпана и укреплена крутейшая насыпь перед мостом, зачем светофоры, стрелки, разметка… вся инфраструктура зачем, если рельсы оканчиваются посреди моста?! Судя по фотографиям лежащих под откосом жд-вагонов и танков, противник тренирует здесь своих диверсантов-подрывников. Далее: от станции к ставке в Матерках немцы проложили новую асфальтовую дорогу, на!.. Однако, местами ― смотри, Бодряшкин, на снимки, ― местами шоссе превращается в убитый грейдер, а вот здесь и здесь, и на самом въезде в Матерки, вообще шоссе становится полевой родной раздолбанной тракторами дорогой, с ямами, кочками, пятью колеями… ― ну ты понял, о чём я. То есть: фрицы отстроили дорогу уже с проектной потребностью в ямочном ремонте, на!.. Но в Европе не знают такого понятия ― «ямочный ремонт», следовательно, в проекте дороги участвовали отечественные мастера, на!.. Это, значит, или вредительство наших проектантов-партизан, и за это будем награждать, или умысел противника, и его нам предстоит разгадать, на!.. По этой дороге от станции в Матерки открытое продвижение разведки невозможно: охраняемая собственность, на!.. Мои соратники по бывшей службе из космоса разглядели придорожную надпись на русском: «Частная собственность! Проезд запрещён, кроме пожарных машин и катафалков», на!.. И ещё по всему периметру захваченной противником территории густо понатыканы таблички: «Private». Должно быть написано «Privite», но так торопились цапнуть нашу землю, что в правописании на латинице ошиблись. Получаем: непрошенному гостю по главной дороге можно проехать только как пожарнику или трупу, на!.. в лес не зайти ― «прививки», на!.. к речке не подойти ― «прививки», на!.. в поля, в луга не пройти ― опять «прививки», на!.. Вот, Бодряшкин, ещё один итог либеральной перекройки: нам, русакам, пришлые землевладельцы устроили уже свои особенности национальной охоты и рыбалки. Шагу теперь нигде не ступишь, на!..

― Имений хотят себе понастроить на русской земле, латифундий: нахватать по дешёвке, пока угодий хватает.

― Latifundia perdidere Italiam! ― очень к месту изрекает энциклопедист Патрон.

Это, кто латынь подзабыл, означает: «Италию погубили латифундии», то есть, крупные помещичьи землевладения.

― Так точно, ― говорю, ― пердидере! На века превратили Италию в мировой отстой. Обширные имения ведут к расчленению и ослаблению страны изнутри, к самодурству и междоусобице бар. А местный народ в скором времени стал бы имения с азартом жечь ― уже проходили!

― Нельзя пущать, иначе и всей России выйдет пердидере! Со всех сторон лезут в «Рашку-фидерашку». Клеймят, презирают ― и лезут, расчленяют, рвут, на!.. Диаспорный забор хотят поставить выше стен московского Кремля! Чего нам, коренным русакам, собрались проходимцы прививать?! Не исключаю: произошла какая-то утечка ― и зона Матерков заражена. Только более вероятно ―  дезинформация, на!.. Противник косит под карантин, а так называемые «прививки» ― для недопущения контролирующих органов, если, вдруг, сунутся за взятками контролировать, на!..

Патрон не DJ, но по ушам может ездить красиво и долго ― старая партийная закалка! Насчёт «привата» тире «прививок», я, как можно деликатней, промолчал: начальство поправлять ― себе дороже; тем паче, что, может, и в самом деле произошла опечатка ― чья-то секретарша после ночных трудов не выспалась опять…

― Тогда выдвигаемся просёлочной дорогой, ― дерзко предлагаю. ―  Кирзовые сапоги, портянки есть!

― Согласен! Но учти, майор: на просёлках выставлены секреты типа «Соловей-разбойник» и дозоры типа «Три богатыря», на!.. Ещё вкопанная в землю голова сдувает туристов с дороги, на!.. Барражируют патрули на джипо-верблюдах и на трофейных мотоциклах BMW ― ловят, якобы, браконьеров, «гастролёров», «зелёных» и бомжей, на!.. Твоя главная задача, узнать: что именно охраняют, на!.. В Матерках же полный разор, на!.. Их колхоз «От рассвета до заката» уже вторую пятилетку как развалился, на!..  Всё упало или вросло! Земля не пахана, скотину всю порезали, технику распродали, ржавую ― в металлолом свезли, на!.. Даже трубы водопроводные из земли повыдергали ― и туда же их, на!.. А потом и сами колхозаны разбежались, на!.. Старухи одни да брошенные на их руки внуки остались ― отцов-то нет. Ничего нет! Как населённый пункт ― гляди, майор, на снимок! ― Матерки лесом заросли так, что их с космоса уже едва различишь, на!.. Значит, вся инфраструктура противника упрятана под землю! Вся, майор! Эшелоны с техникой и стройматериалами, эшелоны с личным составом буквально уходят под землю, на!.. Ты в мирное время такое видел?

― Никак нет! Разрешите налить?!

― Разрешаю: надо прояснить! Ещё топографы доложили: в окрестностях Матерков появилась новая высота с отметкой восемьдесят два метра выше уровня моря, на!.. Со времён последнего ледника и мамонтов всё здесь было гладко, и нá тебе: выросла, как из-под земли, единственная в округе как бы высота! Это явно вынутый грунт, на!.. Гражданское начальство, знаю, вынутым грунтом засыпает овраги или отсыпает полотно дорог, на!.. А эти отсыпали самый высокий в губернии искусственный холм и дёрном замаскировали его под естественный. Посреди равнинной местности, на!.. Вот эта высота! ― Патрон ткнул в фотоснимок вострым карандашом фабрики Сакко и Ванцетти. ― На высоте «восемьдесят два» замечены люди с морскими биноклями ― ежедневно и в большом числе, на!.. Без маскировки наблюдают, на!.. Чего они там высматривают? В радиусе двадцати пяти километров от холма, ― Патрон циркулем очертил круг на карте, ― ни одного оборонного объекта, ни населённого пункта, ни даже фермы или курятника, или калды, ни развалины церкви ―  вообще ничего, на!.. ― Патрон, в справедливом негодовании, бросил циркуль в карту. ― Полный абзац! Ничего нет, а они всё равно следят, на!.. Веришь, Бодряшкин, впервые в жизни ни хрена не пойму! Хоть ордена с живота снимай! Мне как прошлой ночью про Матерки доложили, не мог уснуть, на!..  Ну, помянём товарищей!

Встали, без чока третьим тостом помянули отдавших жизнь за Родину в горячих точках. Нет, братцы, силён «Суворов»! Аж слезой меня прошибло. Зато сразу проясняться стало:

― Разрешите, товарищ женерал-полковник, изложить два взаимоисключающих соображения!

― Разрешаю! Начинай с ошибочного, на!..

― Есть! В Матерках затеяли подсобное хозяйство. К примеру, верховный главнокомандующий приказал железнодорожникам взять шефство над сельской деревней: заелись, мол, рельсовые монополисты, ну и потрясти с них деньжат ―   нефтяников-то и газовиков до сих пор иногда трясут. Взялись, может быть, возрождать застольные традиции на селе. Только новые шефы специфику земледелия успели малость подзабыть, ну и сработали по своей железнодорожной технологии…

― Отставить! Даже слышать обидно мне! Нет, Бодряшкин: Савелич умней тебя! Докладываю: женералы и директоралы знают давно уже ― булки не на деревьях растут, на!.. У меня даже за Полярном кругом свинарники и кроличьи фермы были, и полгектара теплиц, я знаю: на деревьях растут огурцы с помидорами, а не салтыковские булки, на!.. Хлеб берётся из гарнизонной пекарни, на!.. И зачем Пингвину собственность на землю? Он же не возделывает землю, как прежде горе-колхозаны. Там и полей-то самих уже нет ― дичь кругом! Лишние налоги платить? А паровозы и ржавые танки шефам зачем?! А колонна трофейных мотоциклов марки БМВ, в колясках смазанные ручные пулемёты, ―  зачем она курсирует от станции до Матерков?! Возразишь?

― Никак нет! Тогда затеяли диснейленд ― с российской спецификой. На Россию и всё русское опять, может, взошла мода.

― Хм!.. Диснейленд!.. Скорей уж андеграунд, на!.. Диснейленд типа андеграунд… А что, очень бы вышло по-нашему! Размах, воля, молодецкая удаль и всё такое, на!.. Самим бы осуществить, на!.. Только, пока русский скажет «А», немец сделает «Зет». А как лих-ко под ширмой диснейленд-андеграунда осуществлять пропаганду и шпионаж!..

― Смерть шпионам! ― кричу, вырвалось непроизвольно.

― Смерть! Местное начальство за новым собственником, конечно, не следит: кто он ― друг или контра. Зачем им только андеграунд? Матерки не Москва, земли ― не меряно, а эти роют, на!.. Промышленный шпионаж, пожалуй, вменить уже сегодня можно: открыто ищут старый карьер глины, хотят восстановить местную технологию обжига кирпича, на!.. И подкоп и без того расшатанных устоев!

― Так точно: вменим Цаплю и подкоп под неолиберальные устои!

― Я предупрежу по вертикали: крестьян с земли сгонять ― чревато, на!.. Скинутся на коробчонок спичек ― и айда палить! Патриоты у нас всегда найдутся! Уже, считай, нашлись: допризывник Афоня ― командир, баба Усаниха ― опытный начштаба, Сентяпка ― младшенькая, верно, разведчицей пойдёт. Готовое ядро партизанского отряда, на!.. Случись заваруха, десант Савелич кинет. Это вселяет, на!.. Разливай ― по последней!

― Есть!

Разливаю. Вдруг из-за спины Патрона здоровенная лапа чья-то к стакану тянется. Ба! Савелич с портрета наезжает: сам свирепый, ибо трезвее огуречного рассола.

― Протопопу, товарищ женерал-полковник, тоже наливать?

― Так точно! От меня ещё никто трезвым не уходил, на!.. Давайте, офицеры, за Родину!

Если вы, непьющий читатель мой, сочли сей инструктаж за пьянку ― это зря. Враги внушают гражданскому населению пораженческую мысль, что, мол, российская армия опасна только на учебных стрельбах. Я заявляю: российские армия и флот ― единственные в стране дееспособные структуры! Буде не так, мы, раздетые и битые, все давно стояли бы на коленях в очередях за брюквенной похлёбкой. Просто есть русская специфика для воинских чинов: не пьёшь ― зря стараешься, карьеры не видать! Значит, водка с коньяком армии на пользу!

И мы тоже выпили из трёх стаканов, закусили, спели… Патрон взялся меня провожать:

― Внизу тебя дежурный встретит, отвезёт домой, как заведено. А завтра, в пять ноль-ноль, подгонят тебе внедорожник ― и выдвигайся в Нью-Матерки, на!..  Держи хвост колёсиком! Мочи их в силосе ― всех, на!.. Только, Бодряшкин, как друга прошу: будешь сейчас по лестнице спускаться, не ори, как в прошлый раз: «Если с задания не вернусь, считайте меня Дон-Кихотом!» Какой ты Дон-Кихот, на!.. Бескорыстный разбойник ты!..

Ладно, расцеловались. Я тут командую себе: «Кругом ма-а-арш!» А на лестнице машинально, для верности, захватил канат под мышку, и спускаюсь по столбовой ковровой дорожке. Орать не буду ― осознал! Я не какой-то дуалист пернатый, но иногда противоречу сам себе. От Дон-Кихота меня отличает!

Чем? А взять, к примеру, ту же справедливость. Справедливость есть правда романтической жизни. По этой части у Дона главенствовали благие намерения, вера, надежда и любовь. Дон свято верил в справедливость, служил ей, не щадя живота своего, с великим пафосом и ослиным упорством. Если мерить по благим намереньям, Дон-Кихот выходит самым русским из русских. Беззаветно служить идее справедливости, получая в награду одни лишь насмешки да пинки ― это по-русски. Только он выходит ещё и романтик, выпадающий из жития народа ― оторванец с обочины пути. Я тоже бываю романтичен, особливо в личной жизни, но только с оглядкой на беспризорный свой опыт: мало ли чего! И, согласитесь, праведный читатель мой, что может быть зыбче понятия «справедливость»? У Дона это записной мираж зарождающегося в ту пору еврогуманизма ― всё! Справедливость понятие географическое и временнóе. Евросправедливость индивидуалиста Дона ― это вам не справедливость русской общины, позволившей нам выжить тысячу лет. В общине был коллективный орган управления ― общее собрание. Никакая царская власть или помещик, или залётный герой собранию были не указ. Решение принимали только «единогласно», хотя бы месяц пришлось несогласных убеждать. Собственность на землю ― общая. Кто уходил из общины ― ни клочка земли и ничего ему из общего имущества не полагалось. И выходило, что именно русский человек ― истинный демократ, исконный, для коего общий интерес всегда выше личного. С обидчиком-помещиком община поступала «по совести»: выделяла нескольких мужчин, и те, по приговору общего собрания, жгли усадьбу, всю семью обидчика убивали и немедля шли сдаваться властям. А потом община отправляла деньги на каторгу семьям сосланных героев, ибо смертные казни из-за вечной нехватки народа в России не практиковались. Вот она ― правда былой русской жизни.

Ныне Дон-Кихота сочли бы слишком импульсивным и вопиюще неадекватным в правовом поле, густо засеянном либеральными законами. Дон просто утоп бы в первом же водовороте бурлящего моря политкорректности. Может, прикажете считать, ему и мавры были совсем не хороши?! Мы, ведь, теперь не имеем права обо всех маврах судить по одному неадекватному Отелло. И вообще, Дон ― тронутый умом бродяга, хоть санитаров с носилками на него вызывай! Нет, заблуждаться, конечно, и сегодня можно и даже порою интересно. Но если заблуждения у Дона оборачивались для него ренессансными приключениями, то, скажем, мои заблуждения обернулись бы для меня уже постмодернистским концом. Дон защищал первых встречных от несправедливости силой собственной длани и великим духом. Я же сподобливаю народные массы искать защиту у своего законного начальства, а не у пафосных бродяг. Бродяги по определению не способны оценить общественной пользы от дисциплины и порядка. Великий дух, когда заблуждается, смешит, я же народ бодрю ― чувствуете разницу? Служа начальству ― служу народу! Только, как бюджетник, служу администрации непосредственно, а её народу ― косвенно. Ну какой же я, право, Дон-Кихот? Хотя Дон, по натуре, совсем как я: очень похож на осла ―  неприхотлив, упрям, упорен, горд, благороден, верен, принципиален, страстен, кусач, устав нарушает редко, вредных привычек не имеет и при том ― полезен всем. Это из уважения и ради красного словца Патрон зовёт меня «бескорыстным разбойником», а по жизни у товарища Бодряшкина из Непроймёнска и у лжерыцаря Дон Кихота из Ламанчи ― одна ослиная судьба.

Тошно всё же: законы, законы, законы ― уже со всех шести сторон нас законы обложили. А, ведь, чем больше законов и милиции, тем меньше осуществлённых желаний. Да и острота их пропадает. Разве это желания, если за них можно расплатиться деньгами, а не должно ― жизнью, как при Дон-Кихоте?

В вестибюле поймал меня крепкий дежурный, вывел под белы ручки, усадил бережно в женеральскую машину Патрона и аккуратненько так повёз. Вот жизнь! Никто за мной никогда не ухаживал ― «так» прожил… Детдомовец: чего с кого взять! Безотцовщина: мало радости, много бедности. Казённый человек по месту жительства доставит ― и то полагаю себя обихоженным и почти счастливым…

*****

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , ,

Сатирический роман-эпопея «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар 1. Первые две главы

 

Предварение

 

Вот уж отнюдь не вожделение снискать треплёные нобелевские лавры или авторские гонорары сподобило меня усесться за клавиатуру. Не жажда ла­вров, а мучительное душе моей видение той бездны, в кою гро­зит упасть российское общество, если немедля не примется крепить соб­ственный фундамент — беззаветную любовь народа к своему начальству. Ещё будучи отроком и отчаянным пионером, я, Онфим Бодряшкин, навроде Мальчиша-Кибальчиша, или, на худой конец, беспризорника Гавроша, жаждал осуществить личную миссию в исторических судьбах своего Отечества. И все последующие быстротечно застольные и затяжные перекройкины годы провёл в творческом поис­ке некой совершенной формы, в кою следовало бы облачить эту свою жажду, дабы принести бедствующему обществу российскому практическую пользу. Форма, наконец, обретена: отныне я положил себе на труд писать бодрящий мемуар, так при том животрепируя события проистёкшие и прозорля грядущие, дабы в искомом итоге споспешествовать бурному расцвету преданной любви народа к свое­му начальству и, поелику окажется возможным, рождению ответного чувства глубокого удовлетворения. Мой пищедарный ум и твёрдая рука, уверен, патриотично отслужат и Родине, и вам, взыскующий читатель мой.

Да, быть мемуаристом очень интересно: творческое переосмысление жизни, памятник нерукотворный, обвиненье в плагиате, суд…

Позволю себе только заметить: благоприобретённая ещё в суворовском училище потребность в регулярности и порядке заставляет меня творить сии записи в строгой форме. Каждый мемуар я буду начинать неболь­шим эссе, как бы задавая очередную тему или вводя нового незабвенного героя, а набивать — фактурой, то есть фактической злобой дня. Мемуар пишу в динамике — в позе современника, а не летописца, — хотя и глаголами несовершенного вида.

Ещё: коль мой труд патриотический, — а у нас это значит и безгонорарный, — я, местами, позволю себе пренебрегать навязчивой самоцензурой и смело пускаться в наболевшие отступления, дабы вы, благодарный читатель мой, за неизбежной узостью каждой специальной темы мемуара не проглядели всю ширь проступающей меж строк натуры скромного автора. Кстати, ищу издателя скорее с правильным государственным понятием в кудрявой голове, нежели с увесистым гонораром в кассе. И от степени фурора, какой возбудит в читателе мой опус, будет зависеть его продолжение.

И ещё. Блюдя свою честь в отношении к вам, обнадёженный читатель мой, и, возможно, даже себе в ущерб, напомню первейшее читательское правило: сначала узнай, кто автор — потом читай. Итак, моё предварение…

На свет я появился в роддоме Сорвиголовска, с полсотни лет тому назад. Город лежит — в прямом и в переносном смыслах — в холодной Непроймёнской стороне и, по причине наличия секретного завода, в ту пору был он ещё закрыт для иностранных шпионов… Смерть шпионам! Простите, вырвалось непроизвольно. Родился я, почти уверен, поздним утром, дабы ранним не сердить при исполнении дежурной врачихи-акушерки, медсестёр и нянь. Мамыньки-папыньки и прочей якобы родни не знавал с того же позднего мартовского утра, а вырос и развился на бюджете, то бишь исключительно благодаря заботе родного власть предержащего начальства. Сразу заявляю раз и до последней строчки мемуара: всё худое предвзято мною из СМИ и от ненормативного народа, всё доброе привнесено в меня начальством — тем ещё, советским. Оно с лихвой обеспечило меня дарвиновским натуральным правом выживать в неблагоприятной окружающей среде: и то — в пучине Сорвиголовского инкубатора я так и не сгинул, вопреки благоприятнейшим к тому предпосылкам, зато позже капитально отъелся в штабе N-ской части Советской армии, получил высокое армейское, а позже и гуманитарное, образование со всеми вытекающими стипендиями и обеспеченьем, сподобился влёгкую и без всякого, заметьте, блата защитить диссертацию на степень кандидатуры душеведческих наук ― моя квадратная голова и для сего оказалась не помехой! — получил казённое жильё, и трижды по жизни выдавали мне подъёмные —  деньгами, мебелью и прочим вполне годным для ведения хозяйства и личной жизни имуществом и всяким причиндалом. Да и по мелочам советское начальство меня никогда не забывало: всегда получал я из казны и фондов всевсяческие бесплатные путёвки, командировочные, премии, талоны, подарки, нательный реквизит, чувствительные продуктовые пайки, вещевое довольствие, транспортные средства… Это я ещё случайные доходы опускаю! Мне присвоено высокое воинское звание майора. А майор — кто латинский подзабыл — означает, главный! Правда, из-за рутинной путаницы в документах кадровики из министерства обороны уже лет пятнадцать никак не разберутся: я секунд-майор запаса или-таки выслужился в наиглавнейшие премьер-майоры — читайте: подполковники? Посему, когда общаюсь со знакомыми и с приятными во всех отношениях людьми, представляюсь, по врождённой скромности, секундом, а когда след перед чужаками или врагами козырнуть — ну тут держись: тут я всамделишный премьер! Холост, то бишь, в дамах много понимаю… Очень строг к попам всех конфессий и мимикрий. Попы (с ударением на «ы») в России не пройдут! Я автор нашумевшей капитальной монографии «Эрос в быту начальства» — ну это отдельный серьёзный разговор… Имею и не столь объёмные, зато впечатляющие на эмоциональном уровне, печатные работы: «В кризис нравственность должна быть экономной», «Основы теории справедливого воровства», «Как реорганизовать РПЦ в Музей истории православной культуры», «Как бескровно избавиться от лженеолибералов» и дэрэ. В русскую зиму титанически кормлю синичек — здесь мне равных в Непроймёнске просто нет. Мои синички не какие-то вам птахи-вертопрахи прыг-скок да чик-чирик, а конкретные такие толстушки-веселушки — любо-дорого взглянуть! Как всякий русский человек, я силён в благих намереньях, но и — поверьте на слово! — частенько бываю весьма рвенлив в делах. А главное, я брутальный патриот: родному начальству служу с улыбкой, хожу по струнке и держу хвост колёсиком! Я и, в некотором роде, «чиновник особых поручений», как говаривали в девятнадцатом, любимом моём, литературном веке. Ныне служу ведомым прививатором в Институте животрепещущих проблем: прививаю непроймёнскому народу социально необходимую вакцину любви к своему начальству. Считаю себя учёным литератором, знатоком политики, общества, женщин и вообще. Награждён редкостной медалью «За ёфикацию страны». Других многажды обещанных наград пока что не дождался, однако, не ропщу. У меня, как у верного сына России, навечно всё ещё впереди!

Моё кредо: бодрись!

 

 

Мемуар № 1. Начальство и народ едины!

 

Окидывая аналитическим взором прошедший перекройкин год, я снова возвращаюсь к тому, по меньшей мере, счастливому для местного народа дню, когда в нашем застольном граде воцарилась новая администрация. Когда я прознал, чьи светлейшие умы и че­стнейшие сердца из среды местных и завезённых женералов и директорáлов соста­вили администрацию Непроймёнской стороны, я не мог удержать нахлынувших чувств и, помню, обвешавшись саморасписными плакатами и бия себя по звонкой медали на груди, примчался на центральную площадь областной столицы и возопил: «Всё, товарищи, дождались! Светлейшие умы, честнейшие сердца! А какие послужные списки! Новые кадры решат всё! Наше дело правое! Мы победим!»

Тут же, конечно, нашлись скалозубы, принялись альтерна­тивно кричать: «Наше дело левое! Мы победим!», и ну в меня кулаками и древками флагов тыкать: опять, мол, этот Бодряшкин поспешает свежему на­чальству публично лизнуть, дабы к должности приставили…

Никак нет! Я далеко не аполитичен, но беспартиен принципиально! Я считаю: партии нужны только когда над государством сгущаются тучи нашествия. Только в предгозье революций, гражданских бунтов и пребольшущих войн политические позиции участников общественного конфликта вызревают и обнажаются вполне, и даже той публике, коя «не в теме», становится ясно к кому примкнуть или за кого голосовать. В тихие же недогоняющие времена деление российского общества на «правых» и «левых», «наших» и «ненаших», «вылезших из…», «спустившихся с…», «катящихся в…», «идущих на…» — всё это деление изобретено политиканами, дабы в спокойном обществе организовывать борьбу и, тем самым, не лишиться пропитания. Ну, правда: у нас «левого» поскреби в области природной жадности, найдёшь правизну, «правого» поскреби в районе общественной совести, обнаружишь левизну. Согласитесь, политичный читатель мой, в современной России демократы не демократичны, коммунисты не коммунистичны, консерваторы не консервативны, либералы не либеральны, патриоты не патриотичны, партизаны все кухонные или чеховские дачники, а социалистов — тех и вовсе нет. Да что там ненужные партии, что там ручные профсоюзы! У нас священнослужители не верят в бога, гражданские не гражданственны, спортсмены не спортивны, администраторы не администрируют, министры-капиталисты не работают на страну принципиально, необразованные ничего не знают, образованные ничего не умеют, одни только женщины женственны: дамам и девушкам ур-р-ра! А вот разделение обще­ства на начальство и народ естественно и законно. Без указующего перста начальства, без отцов-командиров — и сама история человеческого общества не состоялась бы. Лазали бы сегодня по деревьям, как девица Клунева со своими престарелыми бойфрендами, на головы прохожих мочились. Начальство возглавляет государство и ведёт народ, значит, для народа начальство есть синоним государства. Обустроить Россию есть шанс только в смычке начальства со своим народом. Сначала начальство ― народ потом! Начальник приказал — значит сделал! Вокруг субъекта государства русский народ сплочён и повторяет все его действа, включая глупые и катастрофические: государство воюет — и народ ложится костьми; государство строит империю, строит капитализм или социализм — и народ строит их же; государство себя разрушает — и народ его громит; чиновники воруют — и народ не отстаёт… Без начальства, без своих героев, народ может стать субъектом истории только при условии, если им овладеет новая идея, а затем, под сию идею, выдвинутся отцы-командиры, желающие стать новым начальством, и возглавят. Но это уже будет редкий случай социальной революции, катастрофы, когда государство — читай: начальство — не способно управлять по-старому. О сём ещё товарищ Ленин архиправильно писал. А разве сегодня народом овладела новая идея? С новой идеей давно у нас случилась закавыка: царский капитализм был, советский социализм был, либеральный капитализм тоже объявляли, а всё без толку!

Что же касается «публично лизнуть начальству»… Я даже в детстве не лизал Прыщу — интернатскому бандиту. А Прыщ был, я вам доложу!.. Его все воспитатели боялись, даже физрук бил его редко. Я не холоп, но почему бы начальнику ни оказать услугу? Только с вами, доверчивый читатель мой, буду наивозможно честен и прям: душекопатель от природы и военный душевед по дипломам, я не раз замечал за собою: в нежданный момент воцарения новой администрации во мне всегда утверждается непоколебимая вера: именно такого начальства нам и не хватало все предшествующие годы! Здесь тактично напомню возможным критиканам: сия особенность моей на­туры отнюдь не зоологическая редкость в Непроймёнской стороне. Напротив, кричать «Ура!» свежему начальству поистине национальная черта наша, а посему я ничуть не стыжусь быть счастливым её обладателем. Да и во всём подлунном мире с уважением к начальству всё ровно так же, как у нас: ещё Рабле упоминал книгу «Об избыточествующем чинопочитании», а уж какое свободонравие и бодромыслие царило в Западной Европе в эпоху Возрождения!

Итак, воодушевился я, помнится, необыкновенно. И было от чего!

Наидемократичнейшим образом назначенная администрация, имея благой целью строительство чиновничье-олигархического капитализма, кинула в беспробудные непроймёнские массы новаторский лозунг: «Начальство и народ — едины!», и, мудро им руководствуясь, деятельно взялась подогревать и прикипать к себе остывшие сердца, так называемых, простых людей. При сём новые губернские админы, не выпуская из виду и своё неомрачённое случайностями будущее, без коего, само собой, невозможно случиться истинному счастию непроймёнского народа, решили официально задуманные «Мероприятия по общенародной прививке вакцины любви к начальству» поставить на околонаучную ос­нову, традиционно закрытую у нас для праздной общественности. С сей похвальной целью администрация Непроймёнской стороны завело при себе Институт животрепещущих проблем, в аббревиатуре ЖИВОТРЁП. Естественно, мне, кандидатуре душеведческих на­ук и автору ряда оригинальных околонаучных трудов о начальстве и его народе, предложили в ЖИВОТРЁПе должность ведомого прививатора.

С захватывающим профессиональным успехом состоя в этой должности и поныне, я имел возможность тысячекратно убедиться, сколь недальновидно отпал народ очерствевшим сердцем от первой заповеди счастливого бытия: «Возлюби своё начальство!» Поприще моё, замечу, отнюдь не из прохладно-лёгких! Вот, к примеру, факты по злобе только одного рабочего дня, когда мне, по графику, довелось остаться в ЖИВОТРЁПе дежурным прививатором.

 

 

Глава 1. Бледная Спирахета, или «Я никто!»

 

Я фигура официозная, а, стало быть, не имею права оказаться не в теме и прилюдно угодить впросак, и тем подвести родное начальство. Посему, рабочий день свой в кабинете ЖИВОТРЁПа я завсегда начинаю с беглого просмотра в интернете бодрящих новостей: «В госпитале врачи нас успокоили: въезд на территорию госпиталя запрещён, но не для катафалков»; «…первенства по футболу. Счёт вчерашнего матча Германия — Россия: 2:2 в нашу пользу»; «Вася, желаем тебе, как законодателю, чтобы и твой новорождённый сын стал успешным вором в законе»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора договориться с налоговой службой и взимать церковную десятину, как НДС, в форме федерального налога»»; «Профессор, тотализаторную общественность интересует: на кого ставить на очередных выборах в Госдуму?»; «Теперь заживём! Премьер министр России приказал восстановить мелиорацию сельскохозяйственных земель. Начальник приказал — значит, сделал!»; «Вчера в России образована государственная объединённая партия (ГОП) «Недогоняющие». В СССР, кто помнит, советское начальство, хотя из-под палки, но заставляло советский народ догонять Америку. Лозунг «Догнать и перегнать!» появился в 30-е годы прошлого века. На некоторых догоняющих изделиях даже ставили штамп «ДиП». Концепция догоняющего общества оказалась понятной советским трудящимся и в экономическом плане полезной для страны: мы, догоняя буржуев, во многом преуспели сами. Когда империалисты заменили советское начальство на либеральное, новое начальство поклялось своим хозяевам впредь Америку не догонять, а собственного пути не изобретать, и в том нашло полное согласие у нерадивого своего народа. То есть, в России возникла вполне либеральная политико-экономическая база для единения начальства и его народа: не работать всем! А коль появилась база, вчера подкатили ей надстройку: ГОП «Недогоняющие»»; «Вышел в свет девятый том атласа российского бездорожья»; «Официально признано: Ломовский суд — самый гуманный суд в мире!»; «Специально для чиновников госкорпораций Правительство Российской Федерации объявило конкурс «Почувствуй себя Берлагой». В отличие от Остапа Бендера, государство гарантирует конкурсантам неприкосновенность их имущества, нажитого непосильным трудом. Цель конкурса — стимуляция и популяризация четырёхсот новейших способов сравнительно честного изъятия в свою пользу бюджетных и корпоративных денег»; «При Правительстве России открыта международная Высшая школа олигархизации. Президентом школы назначен известный олигарх, господин Сироцкий. Первыми слушателями стали бизнесмены и чиновники из слаборазвитых в олигархическом плане стран: Австрии, Норвегии, Дании и прочей евроботвы»; «В Вашингтоне, перед Белым домом, прошла массовая акция сторонников правильного применения слов в английском языке: митингующие первым делом потребовали переименовать Министерство обороны США в Министерство нападения»; «Вскрытие тела в морге судебно-медицинской экспертизы дало, однако, совершенно неожиданный результат: в день своей смерти этот скандально известный столичный тележурналист свежей человечины не употреблял!»; «…мирно парились в бане с пивом, а один завёл нас на политику — ну, спьяну и бросили жребий: кому в какую партию записываться»; «На заседании Госдумы главный нанотехнолог страны, прося у депутатов очередной бюджетный триллион и в неявном виде намекая на шанс превращения России в великую нанотехнологическую державу, с весьма обнадёживающим пафосом доложил: «С нанотехнологичной нанотехнологичностью нанотехноложа супернанотехнологии нанорогов и нанокопыт, нанотехнологи Нанороссии по-нанотехнологически нанотехнологично нанотехнологствуют в нанотехнологических нанотехнологиях…»»; «Передаём заклинания Министра сельского хозяйства Российской Федерации: «Доись, доись, доись…»»; «На вчерашней презентации самочитающихся книг в столичном Манеже известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостатках в образовательной системе Российской Федерации. «Почему в этой стране в школах не изучают историю моды и основы безопасной любви? Почему в этой стране педагоги не таскают учащихся за уши, не бьют указкой по рукам, не ставят в угол, не размазывают по парте, а только вымогают? Почему в этой стране так много анекдотов о тупых и сексуально озабоченных учителях и об исключительно находчивых учениках? Почему в этой стране уже двадцать лет число дипломированных специалистов растёт в тридцать раз быстрее производительности труда?»»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-поучитель, ответить, да тут раздался невнятный стук в дверь. Простите уж, пытливый читатель мой, но так обычные люди не стучат…

Фигуру, возникшую на рубиконовском пороге моего кабинета, я поче­му-то сразу мысленно окличил Бледной Спирахетой, хотя, если по совести, мне не приходилось наблюдать сего микровозбудителя спокойствия неосторожных с гигиеной мужчин и женщин ни в натуре, ни в кино, ни даже на картинках в медицинских энциклопедиях. [В квадратных (!) скобках замечу: я не шарлатан-ясновидец и не импортный детектор лжи, но бывалый психоаналитик, и потому частень­ко в первые мгновения знакомства с незнакомой персоной, имея целью регулярный прирост своей душеведческой квалификации, стремлюсь задать сей персоне интуитивную оценку, не искажённую ещё последующей изустной или анкетной её брехливостью. И сколь же часто моя предваря­ющая беседу оценка оказывалась верной на все сто!] И сейчас, к моей вящей догадке, передо мной замаячил бледнолицый страдалец-интеллигент, а не гордый носитель мужских брюк, и я изготовился к соплям и воплям. И, кстати, я сразу отказался от мысли угостить Спирахету казённой соткой водки, как мой Патрон всегда советует, дабы вызвать посетителя на добровольную откровенность, а не клещами за язык тянуть.

Но вот, выпадающими шажочками ко мне пройдя, Спирахета усаживается на полкраешка стула, очки нервно сдёргивает с носа, подшмыгивает ровно пять раз, подаёт визитку с кривенькими вензелями и, наконец, судорожно привсхлипнув, в сторону открытого насте