RSS

Литературная учёба с 1 сентября в Школе писательского мастерства Лихачева

Многие авторы учатся писать сами. Такое самообразование занимает много времени, слишком много, а дороже времени в жизни человека ничего нет. Разумнее потратить немного денег и подучиться в специализированной на писательском мастерстве Школе, и обзавестись там собственным редактором (развивающим и стилистическим) и литературным наставником. У начинающих писателей-самоучек личного редактора, знающего творчество и способности автора, как правило, нет, и это плачевным образом сказывается на качестве творчества начинающего, погружает многих авторов в хроническое состояние неуверенности и пр.

Самая старая в России частная Школа писательского мастерства Лихачева, существующая с 2010 года, предлагает занятым людям дистанционное обучение писательскому мастерству. Тот, кому некогда самому годами рыться в интернете, кто не хочет покупать дорогие учебники и вариться в собственном соку вне писательско-редакторской среды, кто хочет обрести развивающего редактора и литературного наставника, тот может обратиться к редакторам из группы Лихачева. В нашей Школе учатся в основном взрослые занятые люди, предприниматели, администраторы, пенсионеры, есть также талантливые домохозяйки и студенты, и, конечно, русские иммигранты, проживающие ныне в США, Канаде, Германии, Дании, Китае, Австралии и других странах. Учатся в нашей школе и россияне, живущие на территории других государств, а также граждане стран СНГ, желающие совершенствовать свой русский литературный язык.

Записывайтесь на первый курс и начните учиться немедленно, с тем, чтобы за осень-зиму освоить писательский инструментарий и уже весной сесть за собственный большой проект, и под присмотром развивающего редактора написать его по всем правилам, используя оригинальную методику, разработанную в Школе писательского мастерства Лихачева. Без учёбы качество творчества начинающего писателя остаётся на одном ― весьма низком ― уровне, не меняясь десятилетиями, это пустая трата времени, сиречь жизни. А ведь есть занятия поинтересней, чем годами набивать миллионы знаков эпистолярного мусора.

Школа писательского мастерства Лихачева нацелена на практическое освоение начинающим приёмов писательского мастерства. В Школе учатся не 5 лет очно или 6 лет заочно, как в Литературном институте им. Горького в Москве (это удовольствие стоит немалых денег), и не 2 года, как на Высших литературных курсах, а 5 месяцев дистанционно и 6-12 месяцев занимаются индивидуально с наставником над проектом собственного нового произведения. За 1 год наставничества на выходе начинающий автор может написать, к примеру, черновик романа на 500000 знаков или, по крайней мере, поэпизодный или посценный план романа, который останется только дописать и прислать нам на редактуру и корректуру.

Учиться можно начать в любой день ― с даты зачисления оплаты. Школа работает без выходных. Оплата курсов наличная, безналичная, рублями и валютой (доллар США, евро). Оплата принимается как от физических лиц, так и от юридических лиц. В последнем случае заключается договор, стороной договора услуг выступает моя компания ООО «Юридическая компания «Лихачев».

Обращайтесь в Школу, мы не кусаемся. По меньшей мере, за полгода-год обучения и работы с литературным наставником мы поможем вам определиться: есть в вас задатки писателя или нет, а если всё-таки писатель, то какой, на что вы можете рассчитывать.

Авторам, имеющим готовую рукопись, предлагаем услуги литературного редактирования — развивающего и стилистического — и корректуры.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Сергей Сергеевич Лихачев 

Мои романы

      

Фэнтезийный роман «Великолепные земляне» (написан в соавторстве с моей ученицей Юлией Обуховой)  http://magnificentearthlingsblog.wordpress.com  выйдет из печати осенью 2018 года в виде 4-го тома собрания сочинений.

Абсурдистская сатирическая пьеса «Античная Россия»: http://wp.me/p21nOB-5

Обращайтесь:

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

Школа писательского мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202, ООО «Лихачев» (сюда можно приходить с рукописями или за «живыми» консультациями по вопросам литературного наставничества, редактирования и корректуры)

book-writing@yandex.ru

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Редактирование рукописей начинающих писателей в Школе писательского мастерства Лихачева

В связи с общим падением квалификации редакторского дела в России и мире, возникла путаница в классификации литературного редактирования рукописей. Хаос царит не только в головах начинающих писателей, но и в сообществах полупрофессиональных редакторов, на сайтах и в блогах начинающих фриланс-редакторов.

Здесь мы разберём, какие виды редактирования существуют, для каких целей используются и сколько стоят. Чтобы правильно заказать определённый вид редактирования и не платить лишнего, автор должен разобраться в существующих видах редактирования.

На частный вопрос: «В каком редактировании нуждается моя рукопись?» мы ответим бесплатно. Пришлите отформатированную рукопись в одном файле на адрес нашего редакторского сайта book-editing@yandex.ru, мы посмотрим, рассчитаем стоимость и ответим. Нередко наш ответ звучит достаточно сурово: «Рукопись редактированию не подлежит». Это равнозначно рекомендации редактора начинающему автору: «Вам сначала нужно подучиться, чтобы овладеть техникой писательского мастерства».

 

 

  1. ВИДЫ РЕДАКТИРОВАНИЯ РУКОПИСИ

 

  1. Оценка рукописи, или рецензия

 

Литературная рецензия ― основной вид литературной критики. При рецензировании рукописи должны соблюдаться принципы объективности, фактичности, широты охвата. Цель рецензии ― раскрыть сильные и слабые стороны рукописи, без редактирования элементов произведения. Конкретные проблемы рукописи рецензент только отметит и даст общие предложения по улучшению, а всеми исправлениями автор будет заниматься сам. Если рецензия окажется в целом положительная, то она может послужить неплохим пиаром для произведения. Такую рецензию можно приложить к рукописи, отправляемой, к примеру, на какой-либо литературный конкурс или в издательство.

Литературную рецензию на рукопись книги среднего объёма 300‒500 страниц автор получит в виде 8‒10-страничного текста.

Для целей рецензирования развивающий редактор из Школы писательского мастерства Лихачева читает рукопись всего один раз: бегло, анализируя только отдельные абзацы, предложения и слова. Иногда рецензент возвращается к прочитанным эпизодам и сценам. Здесь главное ― убедиться в интересности материала для читателя, ясности изложения, отсутствии грубых смысловых, структурных и иных ошибок. Беглого прочтения опытному редактору вполне достаточно, чтобы оценить качество рукописи и способность автора воплотить свой замысел.

Почему нельзя присылать на рецензирование только небольшую часть рукописи?

Иные авторы, начитавшись правил приёма рукописей литературными агентами на Западе, присылают на рецензию только первые главы своего произведения или первые 50 страниц текста. Но указанные западные правила к данному случаю не подходят. Рецензирование первых глав мало что даёт, потому что рецензент (развивающий редактор) не знает всего произведения, а значит, не имеет возможности оценить его композицию, ключевые сцены, финал и т. д.

В таких случаях авторы путают задачи свободного литературного редактора с задачами издательского редактора или литературного агента, которые действительно смотрят только первые страницы и по ним решают судьбу рукописи. Если оценивать рукопись художественного произведения (романа, например) только по присланным нескольким первым главам, то рецензент может составить представление только о зачине и конфликте, о стиле, о персонажах (портретах и др.), о языке произведения, грамматике, ещё кое о чём, но композиция, важнейшие элементы аристотелевского сюжета (кризис, развязка…) останутся не рассмотренными, а в этих элементах произведения как раз могут потребоваться существенные изменения. Середина и концовка произведения (концовка ― это одна из так называемых «сильных позиций» текста) вообще мало кому из писателей удаются: все авторы начинают писать очень бодро, но к середине рукописи литературная история вянет, к концу ― засыхает.

Получить рецензию на свою рукопись особенно полезно для начинающего писателя. По этой рецензии автор поймёт, нужно ли ему редактирование содержания (развитие рукописи) или достаточно ограничиться стилистическим (по сути, косметическим) редактированием или даже не нужно и его. Последнее, конечно, из области фантастики: стилистического редактирования не требуется произведениям разве что Флобера, Лермонтова и Тургенева, лучшим стилистам в литературном мире. Автору лучше истратить 5000 рублей на литературную рецензию, чтобы потом сэкономить куда большую сумму на развивающем редактировании своей рукописи.

Расценка на рецензирование в средних по трудности жанрах (приключения, автобиография, любовный роман, детектив и триллер…): 50 рублей за 1 стандартную страницу (1800 знаков с пробелами) рукописи. В более трудных жанрах и техниках (сказка, эссе, философский роман, художественный метод «поток сознания», несколько повествователей…) или в отношении подборки рассказов/новелл применяется повышающий коэффициент.

Общий объём рукописи должен составлять не меньше 125 стандартных страниц, за меньший объём мы обычно не берёмся ― слишком хлопотно. Мы, конечно, можем взяться за рукопись и меньшего объёма, например, отрецензировать один рассказ, но минимальная стоимость заказа всё равно будет 6000 рублей.

 

 

  1. Редактирование содержания, или развивающее редактирование

 

2.1. Что такое развивающее редактирование (Developmental Editing)

 

Редактирование содержания ― это основной вид литературного редактирования произведений начинающего писателя, известный ещё как «развитие рукописи». Если автор понимает, что в его рукописи не всё в порядке с литературной историей, сюжетом, фабулой, композицией и другими основными элементами литературного произведения, но сам не способен их исправить в ходе пересмотра рукописи, то он может, минуя критику, сразу обращаться за развивающим редактированием.

Развивающее редактирование нацелено на получение ответа на основной вопрос: «Чем плохи литературная история, сюжет и фабула произведения?» Развивающий редактор представляет рукопись как единую завершённую картину и анализирует идею и тему произведения, сюжет и фабулу, структуру, композицию, точку зрения и тип повествователя, конфликт, мотивы. В ходе этой работы редактор обозначает конкретные проблемы рукописи: перекосы в структуре произведения (например, затянутое предисловие, слишком поздний конфликт, скомканный кризис, ломающие композицию временные пробелы в литературной истории), нестыковки в сюжете и фабуле, неверно выбранный повествователь, всякого рода логические и смысловые несоответствия, слабая мотивировка персонажей и нелогичность их развития, недостаточная проработка (непрописанность) характеров, отсутствие единства стиля, неопределённость с целевым читателем (автор то ломится в открытые ворота, разжёвывая простые вещи для Эллочки Людоедки, то такой путаной философии навалит, что и Сократу не понять) и др. При этом редактор, выявляя проблемы рукописи, может предложить автору сократить или, напротив, дописать, переставить местами, изменить нуждающиеся в исправлении фрагменты, дать автору свои конкретные соображения по их переработке. Личные жанровые предпочтения редактора не имеют значения. Редактор, к примеру, может не любить крутые детективы, но он разберётся, основан ли ваш детективный сюжет на интересном преступлении, оценит замысел произведения, имеется ли присущий жанру крутой конфликт, достоверен ли образ преступника, достаточно ли правдоподобно (с точки зрения достижения художественной правды, конечно, а не сыскного уголовного законодательства) раскрывается преступление, удовлетворительна ли кульминация, правильно ли расставлены ключевые сцены и др.

Благодаря развивающему редактированию автор получает обратную связь: он узнаёт, какие элементы произведения работают, а какие нуждаются в корректировке. Нередко бывает, что развивающий редактор убеждает автора сменить замысел, сменить жанр, сменить некоторых героев и убрать/добавить сюжетные линии, и даже подсказать тон и манеру (стиль), в котором нужно писать это произведение, сменить целевого читателя. Хотя не каждый редактор способен и пожелает сделать это. Развивающие редактирование требует от редактора совершенно иного набора навыков, нежели стилистическое редактирование.

В развивающем редактировании нуждается абсолютное большинство рукописей начинающих авторов. Нередко начинающие писатели, впервые увидев огромное количество редакторских замечаний и убедившись в бессмысленности продолжения бумагомарания, на время откладывают затею стать писателем и идут учиться, например, в Школу писательского мастерства Лихачева. Очень редко начинающий писатель самостоятельно, варясь в собственном соку, способен вытянуть свою рукопись сразу на стилистическое (по сути, косметическое) редактирование текста.

Развивающий редактор читает рукопись несколько раз и следит за вносимыми автором исправлениями, но не занимается правкой самого текста, потому что большинство рукописей нуждается в серьёзной переработке: нет смысла шлифовать стиль рукописи, из которой, возможно, будут удалены или переписаны заново большие куски (иногда более 150 страниц) текста.

 

2.2. В какой момент работы над рукописью автору нужно обращаться за развивающим редактированием?

 

Как можно раньше, в идеале ― на стадии проекта. Очень часто начинающие авторы ― в силу собственного невежества или беспочвенной самоуверенности ― начинают сразу писать, и тогда либо попадают в тупик, либо их уводит куда-то в сторону от первоначального проекта. Писать без продуманной законченной литературной истории, без проекта всего произведения чревато тем, что сотни страниц написанного текста, как это случалось даже у русских классиков, уйдут в мусорную корзину и придётся переписывать две трети текста. Если замысел не проработан и содержит неисправимые пороки, если в литературной истории присутствуют логические несоответствия, если системы героев подобраны неправильно, если слабо мотивированы эмоции и поступки персонажей, то без развивающего редактора автор увидит это только написав произведение целиком. Разве не разумнее было бы начинающему автору сначала, на стадии проекта, узнать про скрытые ловушки, а уж потом садиться писать рукопись целиком?

Тем не менее, почти всегда авторы не обращаются за развивающим редактированием, пока не закончат свою рукопись и не окажутся в состоянии неудовлетворённости её содержанием. Это дремучий подход к творчеству, такого в XXI веке не должно быть. Продуктивная писательская жизнь коротка, гробить время на сотворение эпистолярных гор мусора ― занятие для неумных. Неопытные авторы, пренебрегшие развивающим редактированием на стадии проекта произведения, обречены на повторную работу над рукописью в ходе так называемого «пересмотра» ― очень нервного и часто безуспешного процесса перестройки своего творения (95% начинающих писателей редактировать самого себя просто не способны, то есть не способны стать на другую точку зрения или, по своему невежеству, не видят в этом необходимости). Это как выстроить двухэтажный дом, а затем обнаружить, что не оставили места для лестницы на второй этаж. И тогда горе-строителю предстоит трудоемкая и затратная работа по перестройке нового дома, хотя обнаружить и исправить недостатки куда легче было на стадии проектирования. Итак, чем раньше выполнено развивающее редактирование, тем больше времени и нервов сохранит себе начинающий автор.

 

2.3. Что может сделать для автора развивающий редактор?

 

В идеале, хороший развивающий редактор вручает автору дорожную карту, по которой тот может выстраивать (перестраивать) своё произведение. Развивающие редактирование поможет автору увидеть свою литературную историю с другой ― профессиональной ― точки зрения, ставя вопросы, которые автор или не увидел, или на которые не счёл нужным ответить. Работая с редактором, начинающий автор впервые видит своё произведение глазами квалифицированного читателя. Такая работа даже всего лишь с одной рукописью научит автора куда больше, чем месяцы и годы самообразования, черпаемого с сайтов и из учебников по писательскому мастерству. Работа начинающего автора с редактором над собственной рукописью ― это непревзойдённый по эффективности обучения мастер-класс, очень быстро и в разы повышающий писательский навык. Работа с развивающим редактором открывает у начинающего писателя ранее закрытый «редакторский глаз», стимулирует появление навыков в пересмотре рукописи и саморедактировании. Всё это придаёт уверенность писателю, повышает продуктивность его работы, обеспечивает творческое долголетие и отсутствие глубоких разочарований в творчестве. Именно поэтому в общении с начинающими писателями редакторы Школы писательского мастерства Лихачева первым делом советуют им найти хорошего развивающего редактора, и ни в коем случае не вариться годами в собственном соку (от продолжительной варки любой перспективный, казалось бы, для едока продукт только портится).

Развивающий редактор не правит текст рукописи ― ни единого слова. Он смотрит на текст как бы сверху, охватывая и оценивая всю картину. Редактор выявляет проблемы содержания рукописи и показывает автору (перечисляет по пунктам), что конкретно тот должен сделать, чтобы улучшить главные элементы литературного произведения. Дело же автора ― исправлять текст, следуя всем рекомендациям редактора, или игнорировать часть из них, или даже игнорировать все рекомендации (последний случай крайне редок, и мы считаем его признаком беспочвенной ― для начинающего ― самоуверенности, граничащей с графоманией).

 

Расценки на развивающее редактирование:

1) Рукопись объёмом до 150000 знаков с пробелами ― 10000 рублей.

2) Рукопись объёмом от 150001 до 300000 знаков с пробелами ― 15000 рублей.

3) Рукопись объёмом от 300001 до 500000 знаков с пробелами ― 20000 рублей.

5) Рукопись объёмом от 500001 до 700000 знаков с пробелами ― 25000 рублей.

При более объёмных рукописях и в относительно сложных жанрах и стилях (к примеру, очень трудно редактируются произведения, в которых используется художественный метод «поток сознания») применяется индивидуальный расчёт. Нужно прислать рукопись в Школу писательского мастерства Лихачева, и там, если отыщется редактор (простите, но редакторов, желающих умирать над «потоком сознания» начинающего автора находится ну очень мало), рассчитают стоимость работы.

Если автор после работы с нашим развивающим редактором обратится с той же рукописью за стилистическим редактированием к нам же (в Школу писательского мастерства Лихачева), то получит на стилистическое редактирование и на корректуру скидку в размере 10 %.  

 

  1. Редактирование стиля, или стилистическое редактирование

 

3.1. Что такое стилистическое редактирование (Line Editing)?

 

Стилистическое редактирование нацелено на получение ответа на основной вопрос: «Хорошо ли написана рукопись?»

Стилистическое редактирование ― это основной вид литературного редактирования произведений опытного писателя, не нуждающегося, как правило, в развивающем редактировании. Для начинающего писателя стилистическое редактирование обязательно, по меньшей мере, редактирование первых произведений. Цель такого вида редактирования ― достижение стилистического единства текста. Человек ― это стиль. Каждый начинающий писатель имеет свой стиль, даже когда пробует «позаимствовать» его у близкого ему по творческой манере известного писателя. Стилистическое редактирование нужно для текстов, которые в содержательном смысле написаны хорошо и требуют лишь шлифовки. Такие тексты у начинающих писателей крайне редки, но всё же ― у особо одарённых ― случаются.

Обычно сначала работает развивающий редактор над содержанием произведения, потом, когда содержание готово, вступает редактор-стилист.

В редакторском сообществе есть специализация на развивающего редактора и редактора-стилиста. Довольно часто стилистические редакторы не могут работать над развитием рукописи, ведь последнее нередко означает придумывать новые сюжетные линии, новые конфликты и развязки, вводить новые мотивы и новых героев, и т. п. ― фактически, придумывать во многом новые произведения, превращаться в соавтора. Развивающий редактор более, как сейчас говорят, креативен, он ближе к творцу, а стилист ― скорее литературный технарь, «рабочая лошадка» по вычистке текста, наведения глянца. Не каждый редактор или критик может стать автором, гениальный литературный критик Белинский тому пример.

У редактора-стилиста свои задачи: он рассматривает структуру предложения, словарный состав произведения, ритм диалогов, манеру, тон, шлифует изложение авторской мысли, удаляет повторы, правит неуклюжие формулировки, освобождает текст от чрезмерного использования наречий и  пассивного залога, сленга и мата, определяет, подходит ли стиль к выбранному жанру и целевому читателю, и др. Редактор-стилист вычитывает рукопись один раз и ― по договорённости с автором ― либо правит текст сам (это когда автор говорит редактору: «На ваше усмотрение»), либо предлагает правки, а уже автор сам решает, какие правки принят, а какие ― игнорировать.

Одни авторы полностью полагаются на редактора-стилиста и хотят получить текст, готовый для выставления на публику или отправления литературному агенту или в издательство. Другие (абсолютное меньшинство) категорически не приемлют любые правки: «редактор не понял», «это авторское видение!», «у меня написано лучше», «это мелочь», «сойдёт и так»… Большинство же авторов принимает замечания редактора и правит по замечаниям самостоятельно.

Ограничиться правкой одной стилистики (то есть, фактически, косметикой произведения) можно только в том случае, когда достаточно опытный или талантливый автор не нуждается в редактировании содержания. Если автор закажет только редактирование стиля, а редактор-стилист ясно увидит серьёзные ошибки в содержании, то редакторская группа при Школе писательского мастерства Лихачева, из гуманных соображений, укажет на эти ляпы, но, конечно, не будет давать рекомендации по их исправлению ― это отдельная работа развивающего редактора.

Стилистическое редактирование ― очень нервная напряжённая работа: редактор за несколько дней должен усвоить и переосмыслить чужой материал, над которым писатель думал и работал месяцами или даже годами. Но редактор ― не робот: наткнувшись на очередную ошибку, он перебирает десятки или даже сотни вариантов её исправления. Как и автору, редактору нередко приходится раз за разом возвращаться к трудной сцене, к неудачному предложению, к требующему замены отдельному слову. И он, как автор, посреди ночи вскакивает с постели, записывает счастливую мысль или верное слово от руки или включив компьютер.

 

3.2. В какой момент работы над рукописью автору нужно обращаться за стилистическим редактированием?

 

Только после того, как автор становится уверенным, что в рукописи решены все структурные, сюжетные, персонажные и прочие проблемы содержания ― из зоны ответственности развивающего редактора, автор может обращаться за стилистическим редактированием. Нет смысла править стиль, если потом придётся возвращаться к развивающему редактированию: перекраивать текст, выбрасывать из него целые куски, дописывать новые…

 

3.3. Что может сделать для автора редактор-стилист?

 

Редактор-стилист, попросту говоря, поможет автору сделать текст рукописи красивее, придаст ему качества профессионального, поможет усилить авторский голос и завоевать читателя. Для начинающего писателя поставить свой голос ― это многого стоит. Даже непревзойдённый стилист Тургенев не сразу поставил свой писательский голос.

Редактирование стиля осуществляется на уровне слов и предложений. Если окажется, что нужно сокращать целые главы, менять их местами, выкидывать эпизоды, прописывать героев, ― это (пропущенное) развивающее редактирование. Тогда, чтобы не возвращать рукопись автору, можно договориться о подключении к работе развивающего редактора, а уж после него продолжить работу по стилистической правке.

 

Базовая расценка на стилистическое редактирование: 150 рублей за 1 стандартную страницу (1800 знаков с пробелами).

В сложных жанрах и при сложных стилях («поток сознания» и др.) применяется индивидуальный расчёт: используется повышающий коэффициент. Нужно прислать рукопись в Школу писательского мастерства Лихачева, и там, если отыщется редактор, рассчитают стоимость работы. Повышающий коэффициент применяется и в отношении очень небрежно написанных рукописей, которые не «отлежались». Гоголь давал рукописи «отлежаться», правил стиль 7 раз, прежде чем отдать творение в издательство или в пушкинский «Современник». Достоевский не давал рукописям «отлежаться», поэтому всегда после публикации романов в журналах сокрушался о своём стиле. 

Понижающий коэффициент используется тоже ― в отношении очень чисто написанных рукописей, каковые у начинающих писателей встречаются крайне редко. Обычно же каждая страница рукописи испещрена стилистической правкой.

Если автор после работы с нашим развивающим редактором обратится с той же рукописью за стилистическим редактированием к нам же (в Школу писательского мастерства Лихачева), то получит на стилистическое редактирование и на корректуру скидку в размере 10 %.  

 

 

  1. Корректура

 

Это исправление ошибок в грамматике, орфографии, пунктуации и проверка рукописи на предмет опечаток и др. Корректор вычитывает рукопись один раз.

Корректура осуществляется после стилистического редактирования.

 

Базовая расценка корректуры: 60 рублей за 1 стандартную страницу (1800 знаков с пробелами).

В отношении особенно безграмотных рукописей, когда на одной странице 50 и более ошибок, применяются повышающие коэффициенты: 1,5 или даже 2,0. Такие рукописи обычно присылают русские эмигранты, прожив много лет за рубежом.

 

 

  1. ПРИМЕРЫ РАСЧЁТА СТОИМОСТИ РЕДАКТИРОВАНИЯ

 

  1. Пример расчёта стоимости литературной рецензии на рукопись

 

  1. Объём рукописи: 300000 знаков с пробелами (небольшой роман)
  2. Стандартная страница: 1800 знаков с пробелами
  3. Стоимость работы: 50 руб/стандартная страница
  4. Расчёт: 300000 зн: 1800 зн/стр = 167 стандартных страниц

Сумма оплаты: 167 стр х 50 руб/стр = 8350 рублей.

 

Перечисляете 8350 рублей на банковскую карточку редактора и в течение 1 недели получаете рецензию на свою рукопись.

 

  1. Пример расчёт стоимости стилистического редактирования рукописи

 

  1. Объём рукописи: 300000 знаков с пробелами (небольшой роман)
  2. Стандартная страница: 1800 знаков с пробелами
  3. Стоимость работы: 150 руб/стандартная страница
  4. Сумма оплаты: 300000 : 1800 х 150 = 25000 рублей.

 

Если автор хочет получить отредактированную и откорректированную рукопись, готовую к выкладыванию на сайт или подачу в издательство, то к этой сумме нужно добавить ещё 60 руб/стр за корректуру.

Обычно мы и рассчитываем в комплексе: стилистическая редактура + корректура = 210 рублей/стандартная страница.

 

  1. Литературная обработка

 

В отношении особенно слабых рукописей, которых автор не в состоянии улучшить даже по указаниям редактора, применяется не редактирование, а литературная обработка. В этом случае работает не редактор, а наёмный писатель. Если автор как писатель совсем слаб, не отличает сюжет от фабулы и путается в повествователях, развивающее и тем более стилистическое редактирование ему не помогут: он будет делать всё новые и новые ошибки и редактирование превратится в бесконечный процесс, в чём ни автор, ни редактор никак не заинтересованы. В таких случаях применяется литературная обработка: наёмный писатель перерабатывает текст от корки до корки, а иногда фактически ― по материалам автора ― пишет текст произведения заново. В литературной обработке чаще всего нуждаются рукописи мемуаров, сказок и фэнтези, написанных пенсионерами, никогда ранее не писавшими.

 

Базовая расценка литературной обработки: 400 рублей за 1 стандартную страницу (1800 знаков с пробелами).

Бывают случаи, когда часть рукописи написана под развивающее редактирование, а, например, середина, а чаще концовка произведения, просто ужасны, и требуют безусловной литературной обработки. Тогда применяются гибридные тарифы оплаты: для одной части рукописи — развивающее редактирование, для другой — литературная обработка. Конечная сумма будет рассчитана после ознакомления редактора с первоначальным текстом рукописи. Ещё большое значение имеет жанр: есть трудные жанры (сказка, абсурд, психологический роман, исторический роман и др.), для этих жанров применяется повышающий коэффициент: от 1,2 до 2,0.

После литературной обработки, как правило, требуется стилистическое редактирование, потому что работают разные люди: писатель и редактор-стилист. Но в таких случаях мы снижаем цену на редактирование до 120 руб/стр, а корректуру ― до 50 руб/стр.

 

  1. Наёмный писатель

 

Есть настолько слабые авторы, которые просто не способны написать книгу, и никакое редактирование или литературная обработка им не помогут. Но желание иметь свою книгу настолько сильно, что они продолжают корпеть над строкой, мучая при этом и себя, и окружающих. Таким авторам, во избежание нанесения непоправимого вреда здоровью и сохранения времени, мы предлагаем нанять писателя, чтобы тот создал литературное произведение сам и, естественно, не претендуя на авторские права, передал готовое произведение нанимателю.

С работой наёмного писателя можно познакомиться на нашем сайте http://writerhired.wordpress.com/ Деликатность такого сотрудничества, естественно, не позволят нам подробно распространяться о работе наёмного писателя. Писатель не будет знать ― кто заказчик, а заказчик не узнает, кто писал. Мы научим заказчика, как ему зафиксировать авторские права на такую книгу: сделать это нетрудно ― сходить на почту и послать самому себе рукопись книги (по штампу почты с датой посылки начнётся отсчёт авторских прав, эта дата принимается судом).

 

Базовая расценка услуг наёмного писателя: 1000 рублей за 1 стандартную страницу. В трудных жанрах или при специфических и срочных заказах ― 1500 или даже 2000 рублей. В указанную стоимость работы входит стилистическое редактирование и корректура! Мы отдадим заказчику готовую к сдачи в издательство рукопись.

 

  1. Сроки редактирования

 

Стилистическая редактура рукописи объёмом 600000 знаков с пробелами (среднего размера роман) займёт месяца два, а развивающая редактура такого романа ― 2 недели.

Совсем уж слабые рукописи мы принципиально не редактируем, чтобы не поощрять графоманию (но рецензии пишем на рукописи любых произведений «большой формы» ― романы, эпопеи, мемуары, биографии, триллеры, фэнтези…) Если рукопись слабая, но природный талант или хотя бы некие литературные способности у автора всё же проглядываются, и дело только в обретении писательского инструментария, то приглашаем небезнадёжного начинающего автора подучиться в Школе писательского мастерства Лихачева.

 

  1. Реквизиты, по которым можно обращаться за редактированием и корректурой

 

Почта: book-editing@yandex.ru

Адрес: 443001, РФ, Самара, ул. Ленинская, 202, секция 3, ООО «Лихачев»

Телефоны: 8(846)260-95-64 (городской), 89023713657 (Мегафон)

Гл. редактор Лихачев Сергей Сергеевич

 

Для более подробной информации ― наши блоги на WordPress

  1. http://literarymentoring.wordpress.com/ — Литературный наставник
  2. https://schoolofcreativewriting.wordpress.com/ — Школа писательского мастерства
  3. http://litredactor.wordpress.com/ — Литературный редактор

*****

школа, 5 кб

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают не более 6 месяцев — на первом этапе, общем для всех . Второй и главный этап обучения — индивидуальное наставничество: литературный наставник (развивающий редактор) работает с начинающим писателем над новым произведением последнего — романом, повестью, поэмой, циклом рассказов или стихов.

Приходите: затратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского и поэтического мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных. 

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь: Сергей Сергеевич Лихачев

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

00-7-846 2609564 ― для звонков из Азербайджана, Молдовы

Интересы Школы представляет ООО «Юридическая компания «Лихачев»

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Как пишут романы малоизвестные авторы в США

Американская писательница и литературная наставница Кэтрин Вейланд (K.M. Weiland) подробно рассказывает в своём блоге о процессе написания романа «Мечтатель» (Dreamlander).

(Рассказа Вейланд в переводе С.С. Лихачева, в сокращённом и немного изменённом виде)

Писательский опыт — великий учитель для любого автора книг. Каждая книга, которую я пишу, учит меня новым вещам — и как человека, и как романиста. В этом смысле мой фантастический роман «Мечтатель» не является исключением. Книга  выпущена в продажу 2 декабря 2012 года, а здесь я хотела бы поделиться некоторыми уроками, которые я извлекла из 12-летнего путешествия с этим романом. Главное: как протекал процесс от зарождения идеи до публикации?

Кэтрин Вейланд «сидит на чемоданах»

 

Как я писала роман. Контрольный список.

Май 2000

Возникновение идеи. Семя идеи посадил мой брат. Он подумал: вот было бы здорово написать историю, в которой люди живут двумя жизнями — одной, земной, когда человек просыпается здесь, на Земле, и другой — во время сна. Прорастание идеи, увы, заняло слишком много времени.

Март 2007

Написала несколько глав. Я творила без предварительной разработки структуры романа, в отсутствие законченного плана, «карты романа». В то время я работала как писатель-интуитивщик — так, как сегодня не рекомендую никому этого делать. Написав первые главы, я начала понемногу мудреть: набросала краткий план произведения и создала досье на персонажей.

Апрель 2007

Написала ещё несколько глав.

Ноябрь 2007

Застряла. Сказалось моё нетерпение поскорее усесться писать. Создав пятьдесят страниц текста, я оказалась в тупике, потому что не была уверена, куда я иду, и до сих пор не знала, как туда добраться. Пришлось серьёзно заняться структурой романа. Я замедлила процесс написания, зато в течение нескольких месяцев разработала полную схему романа. И — вуаля! — всё встало на свои места. После этого я поклялась себе: никогда не начну новую книгу без предварительного создания подробного плана.

Январь 2008

Написала первый проект.

Ноябрь 2008

Проект трижды переработала. Троекратная существенная переработка рукописи — обычное дело для меня. На данном этапе я также чищу рукопись в отношении мелких сюжетных недостатков и опечаток, пока эти твари не достали меня окончательно.

Декабрь 2008

Отправила роман читателям. В первом читательском раунде критики были задействованы 4 человека: два партнёра (в их числе редактор Линда Езак), от которых я надеялась получить серьёзную нелицеприятную критику; один бесплатный читатель бета-версии, и один читатель-критик бета-версии.

Июнь 2009

Включала в текст изменения, предложенные читателями-критиками.

Январь-август 2010

Правила роман в течение нескольких месяцев. После первого раунда исправлений, предлагаемых моими альфа-читателями, я всегда хотела, чтобы рукопись несколько месяцев отлежалась. В этот период я ​​обычно занята описанием и исследованием своей следующей книги.

Сентябрь 2010

Пересмотрела рукопись с целью сокращения её объёма. Роман «Мечтатель» был примерно на  50000 слов тяжелее, чем мне хотелось бы. Сокращала текст, опираясь на собственные соображения по саморедактированию.

Ноябрь 2010

Отправила рукопись в следующий читательский раунд. На этот раз я выбрала троих  более или менее «случайных» читателей. От них я рассчитывала получить не столько техническую критику, сколько ответ на общий вопрос: «Роман читается?»

Февраль 2011

Пересмотрела отлежавшуюся рукопись ещё раз.

Март 2011

Отправила рукопись в следующий читательский раунд. На этот раз я выбрала двух  «тяжелых нападающих». Приближался кризис сроков: целый год ушёл на то, чтобы  рукопись достигла фазы подготовки к публикации, так что все крупные оставшиеся проблемы должны быть решены именно сейчас.

Октябрь 2011

Закончила писать следующую книгу. Это как по волшебству: как только я заканчиваю одну книгу, могу вернуться к ранее написанной и посмотреть не неё свежим взглядом. Тогда я вижу [литературную] историю гораздо более чётко, сразу нахожу сильные и слабые стороны, и оказываюсь в состоянии пересмотреть рукопись гораздо более основательно, чем когда-либо прежде.

Ноябрь 2011

Переработала рукопись в древовидной структуре. Да, по части структуры, контура сюжета, я по натуре ботаник. Я даже зарисовала внесённые изменения.

Декабрь 2011

Переписала рукопись. Это последний большой макияж перед тем, как рукопись начнёт неумолимое движение к публикации. Перезапись не может быть весёлым занятием, но я буду честна с вами: на сей раз это был взрыв.

Апрель 2012

Ещё трижды вносила изменения в текст. Три — это моё счастливое число правок!

Май 2012

Отправила рукопись в следующий читательский раунд. На этот раз группа из четырёх человек включала в себя случайных читателей и опытных писателей. Это был заключительный круг читателей, которые могли повлиять на содержание последней авторской правки. Пересмотрела рукопись.

Июнь 2012

Отправила рукопись редактору. Это был новый для меня редактор. В течение нескольких недель он сделал мне целую кучу сочных замечаний.

Июль-Август 2012

Пересмотрела рукопись в четвёртый раз. [Всегда, когда дело доходит до редактора] автор, засучив рукава, в сумасшедшем темпе полирует текст – так работала и я. Отправила рукопись корректором — опечатки прочь! Параллельно отправила рукопись семерым бета-читателям — на заключительный раунд критики. На тот момент книга была уже набрана для печати как в бумажной версии, так и в  цифровой, поэтому сколько-нибудь существенные изменения должны быть сведены к минимуму. Чем больше глаз смотрят на книгу, ища ошибки, тем лучше. Затем последовала корректура цифровой версии рукописи. Я подключила мобильную версию в моей клавиатуре Kindle и гаджет читал мне рукопись вслух. Это один из наиболее всеобъемлющих  методов корректуры, которые я когда-либо использовала.

Октябрь 2012

Теперь авторская корректура рукописи в отпечатанном [на принтере] виде. Для этого я использую несколько иную тактику: читаю рукопись вслух — с помощью большого количества воды и лимонного чая.

Ноябрь 2012

Отправила рукопись в издательство!

Декабрь 2012

Книга запущена в производство.

Январь 2013

Делаю вздох облегчения. Полоскание. После этого можно и повторить…

Обложка романа “Мечтатель”

Трейлер этой книги можно посмотреть на Ютубе по адресу: http://youtu.be/mOLD_rTDTBU

*****

 

Мой комментарий 

Судя по отзывам в интернете, далеко не все читатели рукоплещут писательнице Кэтрин Вейланд. В её романе «Мечтатель» одних читателей раздражает «несбалансированные элементы в сбалансированном мире фантазий», такие как, например, паровые машины. Другие недостатком считают отсутствие в романе объяснений причин и следствий описываемого бытия. Последняя претензия, на мой взгляд, отдаёт чистой философией, с которой дамы-писательницы всегда находились в антагонистических отношениях (я не женоненавистник!) Предъявлять невеликой авторше отсутствие объяснений причинно-следственных связей бытия — это уже, по-моему, слишком. Ну не Лев Толстой-2 же эта Катя Вейланд, пусть (в Фейсбуке) и нескромно величает себя «Ребёнком Бога»!

Впрочем, обсуждение самого романа, которого я не читал, не является моей целью. В этом уроке важно проследить (относительно малоизвестного писателя) американский путь от замысла до издания романа. Этот путь очень сильно отличается от российского: у нас, как и в XIX веке, писатель и редактор ― две фигуры, которые «делают» роман. У них ― к процессу подготовки произведения к изданию на разных стадиях подключены десятки людей: читатели разного уровня профессиональной подготовки, опытные писатели, острые критики («тяжёлые нападающие»), фриланс-редактор, фриланс-корректор, и, наконец, издательский редактор.

Итак, подготовка рукописи к бумажному изданию в США проводится куда тщательней, нежели в России. Для меня это означает, что, во-первых, так поступают слабые, ещё не уверенные в себе и, вероятно, начинающие писатели; во-вторых, вовлечение избыточного числа людей в обсуждение рукописи книги ―  порочный неправильный путь, так как каждый человек ― это стиль, и если автор будет следовать рекомендациям каждого читателя, то в итоге получится не единое произведение, а неудобоваримая каша; в-третьих, в США есть общественные (бесплатные) структуры, занимающиеся критикой художественных произведений, а в России такие структуры напрочь отсутствуют.

Но всех слушать ― с ума сойдёшь! Я всегда придерживался этого мнения.

Все эти привлечённые Катей Вейланд люди ― суть критики, и больше никто. Поскольку в основном они не профессионалы (услуги критиков-профессионалов в США стоят весьма-весьма недёшево), то кто-то из них заметит в рукописи всего лишь один недостаток, другой заметит только один другой недостаток, и т. д., в то время как профессионал один (за всех) обнаружит все эти недостатки одновременно. Кроме того, деловое общение в безалаберной России и в хорошо структуированной деловой Америке ― это два полюса. У них деловое общение протекает быстро и надёжно, а наша традиционная необязательность может затянуть деловое общение вокруг рукописи на десятилетия. Поэтому для русскоязычного писателя по-прежнему лучше всего (дешевле, быстрее) привлечь к работе над рукописью одного надёжного и постоянного (знающего его творческую манеру, тип таланта) развивающего редактора, а после, когда рукопись попадёт в книжное издательство, к работе над ней подключатся издательский редактор и, реже, редактор-стилист (иногда в одном лице). Но уже и в российских издательствах избавляются от стилистических редакторов вслед за сокращёнными редакторами развивающими. Всё финансовое и временнóе бремя редактирования и корректирования рукописи теперь возлагается на плечи начинающего писателя.

В случае же издания электронной книги понятие «издательский редактор» отпадает, и здесь над рукописью, кроме автора, работает только фриланс-редактор (свободный, не связанный с издательствами редактор), фриланс-корректор, а также дизайнер, делающий иллюстрации и макет книги.

Впрочем, родилась многочисленная плеяда начинающих авторов электронных книг, которые обходятся вообще без редактора и корректора. Но произведения таких авторов уже выпадают из традиционного понятия литературы как части культуры.

С.С.Лихачев

*****

школа, 5 кб

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают не более 6 месяцев — на первом этапе, общем для всех . Второй и главный этап обучения — индивидуальное наставничество: литературный наставник (развивающий редактор) работает с начинающим писателем над новым произведением последнего — романом, повестью, поэмой, циклом рассказов или стихов.

Приходите: затратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского и поэтического мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных. 

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь: Сергей Сергеевич Лихачев

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

00-7-846 2609564 ― для звонков из Азербайджана, Молдовы

Интересы Школы представляет ООО «Юридическая компания «Лихачев»

 

Метки: , , , , , , , , , , , ,

Курсы писательского мастерства в летний период

Приёмы писательского мастерства осваивать удобно летом, в отпуске. Многие приурочивают обучение в дистанционной Школе писательского мастерства Лихачева к своему летнему отпуску. Освоив за лето учебный материал, уже осенью можно начать работу над собственным романом. Приходите в нашу Школу и вы. Можно даже одновременно получить все уроки (это 79 файлов) и изучать их в удобное для себя время.

Приходите, мы доброжелательные литературные редакторы, филологи, критики, мы не кусаемся, хотя весьма строги. Напишите уже свой роман! Не обязательно быть Достоевским-2, чтобы под руководством литературного наставника сочинить вполне приличный для начинающего писателя произведение или даже серию. Мы расскажим вам, как выбрать идею и тему литературного произведения, как выстроить сюжет и выбрать тип повествователя, как подобрать систему героев, заложить и развивать конфликт, писать портреты героев и много другое, что нужно освоить начинающему писателю, чтобы не позориться своими текстами.

Запросить материалы о Школе можно по адресу:  book-writing@yandex.ru или по телефонам: 89023713657, 8(846)260-95-64

Сергей Сергеевич Лихачев, пишущий редактор

  

 

http://wp.me/p21nOB-5  –  сатирическая пьеса «Античная Россия»

http://magnificentearthlingsblog.wordpress.com – фэнтезийный роман «Великолепные земляне»

 

Метки: , , , , , , , , , , , ,

Как заказать свою биографию или мемуары?

 

В наш стремительный век остаться в памяти народной и даже в памяти собственной семьи становится всё труднее. Старые формы сохранения семейной памяти ― фотографии, бумажные письма ― отмирают. Пыльные альбомы с семейными фотографиями, коробки и чемоданы с письмами выбрасывают на помойки, как прочий хлам. Особенно часто это происходит при переезде молодых людей на новую квартиру. Единственный способ для человека, желающего оставить о себе память, не кануть лету ― это написать историю семьи, автобиографию или мемуары и издать в виде красиво оформленной книги. Такую книгу не выбросят на помойку.

 

Уже примерно 2150 лет о Юлии Цезаре вспоминают по его «Запискам о галльской войне»: трактуют записки, ставят фильмы, пишут картины…

Если человек сам не в состоянии написать мемуары или историю семьи, ему это поможет сделать за вполне умеренную плату наёмный писатель из Школы писательского мастерства Лихачева. Расстояние от заказчика до писателя значения не имеют. Обращайтесь:

Лихачев Сергей Сергеевич

Город Самара, ул. Ленинская, 202. ООО «Лихачев»

8(846)2609564, 89023713657 (сотовый)

book-writing@yandex.ru

http://writerhired.wordpress.com/

*****

Вместо мемуаров, фотографии севастопольских моряков попали на помойку

Вот записи (2016 год) одного севастопольца, собирающего старые семейные документы и фотографии на помойках города-героя Севастополя

Видел многое, но каждый раз подобный случай минимум удивляет.

По пути на работу, выбрасывая мусор, в контейнере увидел старый чемодан. Он был немного приоткрыт и из него выглядывал ворох каких-то старых бумаг. В общем чемодан я забрал, не перебирая и не заглядывая внутрь. Содержимое посмотрел уже на работе.

В чемодане находились вперемешку с картофельными очистками разорванные чьей-то заботливой рукой в общей сложности несколько альбомов с фотографиями 1920-х, -30-х, -40-х и послевоенного времени, включая и сами альбомы и старые картонные тиснёные рамки под фото. Кто-то очень постарался, некоторые фото были разорваны на мелкие части. Среди фото были и грамоты, и разные другие бумаги военного времени. В течении всего вчерашнего вечера собирал эти «пазлы», подклеивал скотчем и думал, как может человек выбросить на помойку память о своих родственниках или близких.

Не понимаю… и наверно никогда не пойму.

Адрес: город-герой Севастополь. Город воинской славы русского оружия…

Вот несколько фотографий из того чемодана:

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

Вчера же всё и выяснил: в чемодане помимо порванных фотографий, оказался и ордер на квартиру, в нём указан номер дома и квартира. Когда склеил ордер, я понял, что этот «мусор» вынесли из соседнего дома. Определить этаж найти «уборщиков» по ордеру на их же квартиру не составило труда. Помимо всего прочего вместе с военными фото они выбросили и свои собственные, так же порвав их на мелкие части, но несколько маленьких ― для паспорта ― были целыми и на них «виновники торжества».

EPSON scanner image

Дальше было несложно. С ордером на квартиру и фотографией жильцов я поднялся на этаж, позвонил в дверь. Мне открыли две женщины 50-ти лет (сёстры), я спросил не они ли это на фото, они удивились сказали, что на фото они и откуда оно у меня. Я объяснил и задал встречный вопрос: зачем они выбросили фото и документы своих родственников, перед этим основательно разорвав их на части. Ответ был самый обычный для нашего времени: «Наш отец умер 1992 году, сейчас 2013-й, нам тогда это было не надо, а сейчас тем более этот хлам нам больше не нужен».

Больше вопросов я задавать не стал, всё было ясно ещё утром у контейнера. Я оставил им номер своего телефона и попросил, что если они ещё что-нибудь будут выбрасывать, то позвонили сначала мне. Мне ответили, что уже ничего нет, что всё выброшено и вообще квартира продаётся. Потом вынесли мне ещё два пакета с мусором и предложили поискать самому.

Я не гордый, я поискал. В двух последних пакетах было это, порвать не успели.

На большом фото с виньетками выпуск училища им. Сталина 1938 года.

EPSON scanner image

Вчера же удалось выяснить: на этой фотографии многие из тех, кто погиб в Финскую.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Социально-сатирический роман-эпопея «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар № 4. Избранные главы

Мемуар № 4. Избранные главы

 

Товарищ Бодряшкин за работой: вживается в образ принца Тамбукаке

Как-то в начале ноября, воскресным утречком, завтракаю себе тихо-мирно препышной лепёшечкой с пылу с жару — их я из покупного в кулинарии дрожжевого теста сам с удовольствием пеку на старой-престарой чугунной сковородке. Обжигая пальцы, отрываю с краешка кусочек и сначала макаю в холодную сметанку, а потом в блюдечко с репейным мёдом от бабы Усанихи — и в рот. Сущее блаженство! Запиваю горяченьким чайком с лимоном, и в прикуску, серебряной ложечкой черпаю любимое варенье из терносливы без косточек, с вазочки японского фарфора — её мне Маруся от сердца подарила. А накануне вечером в интернете я разместил новую свою бодрящую статью о стремительно растущей востребованности высшего начальства в современном и грядущем мире вообще, и в России — особливо. Ан — всего за одну бурно-выходную ночь! — появились нездоровая критика и ссылки: значит, проняло! Кликаю по откликам, стараясь сетевым насельникам внимать поаккуратней одним глазом, а другим следить — кабы липким варением на скатерть не ляпснуть или чай на клаву ноутбука не пролить. Сижу, отзывы на свой бодризм читаю: «Автор опуса — ярый сподвижник общих мест в псевдопатриотической риторике российского начальства, архаичный апологет показушного официоза — новый «друг народа», одним словом…»; «А если ваш бодризм прочту до конца, получу подарок?»; «Уважаемый товарищ Бодряшкин! Дайте карту местности, где вы всё это видели или предполагаете найти»; «Прям новьё от властного пиара: уже поются дифирамбы не родившемуся ещё начальству! Обидно: прочёл трижды — и никуда не делось!»; «Кота Леопольда — в советники президента! Товарища Бодряшкина — в новые политруки! Товарищ, похоже, и в армии неусыпно сражался на идеологических фронтах: чувствуется почерк замполита»; «Подскажите, святой отец или как вас там, а когда издадут молитвенник во здравие нового начальства?»; «Уважаемый товарищ Бодряшкин, пишет вам учитель русской литературы из города Забытов. Мёртвые из могил российской истории над простыми людьми имеют власть не меньшую, нежели живые начальники с трибун. Русскому народу мёртвые герои куда понятней живых начальников и, традиционно, люди «слышат» образы мёртвых яснее. Российская история — главная для нас юрисдикция. Должно быть так: если своими действиями портишь современную историю Родины — ты мне не начальник, и слушаться тебя не буду — послушаюсь мёртвых»; «Явился новый претендент на сценическую роль Луки — утешителя народа. Страна, как при Максиме Горьком, опять лежит «на дне», а премьер-майор Бодряшкин, пиша в стиле Апулея, называет сам себя «товарищем» и как Лука-утешитель вещает: я и спекулянтов в начальстве уважаю, по мне ― ни одна блоха не плоха»…

В России истина уныла, и первые отклики на свежую мысль и благое намеренье — то всегда в автора плевки и эмоциональный вздор от пресловутых гоголевских дураков. Достойные противники сначала подготовят контратаку, а врежут позже и, как правило, исподтишка. Только не думайте, благонамеренный читатель мой, что на свои новации я от честнóй публики жду одобрения или, тем паче, толики восторгов. У нас страна бестолковых ругателей: даже не всегда родного футболиста хвалят, когда гол забил. Вот, бывало, наш автор выдаст что-нибудь «не то» — и его ругают без исключенья все; а случись ему придумать как раз «то, что надо» — и ругают всё те же дураки, да ещё узкий круг противников, а большинство хранит панихидное молчанье, будто им «то, что надо» и не нужно вовсе. И тогда бедняга-автор неизбежно задаёт себе вопрос: а зачем было мне голову ломать, придумывать для них всё «то, что надо»? Лучше бы лишний раз на рыбалку с пацанами съездил да пивка попил. Новатора не доводи! Его дóлжно бодрить, если уж не привыкли поощрять. Представляю, чего написали бы эти интернетные насельники, размести я в сети заветный свой опус — о месте нового начальства в мирном преобразовании смердящего империализма в свежий коммунизм!

Нет, уж лучше зайду в интернет за новостями… «В госпитале врачи нас успокоили: главный судья, пострадавший от футбольных фанатов на вчерашнем матче, лежит в палатах номер шесть, восемь и двенадцать, состояние стабильное»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора открыть сеть церковных ломбардов «Бог дал — Бог взял»»»; «…и на вопрос корреспондента: «Почему на испытании новой ракеты её ядерный заряд оценен от двадцати до ста пятидесяти килотонн, нельзя ли указать точнее?», генерал с офицерской прямотой ответил: «По техническим документам, мощность ракеты — двадцать, а она как рванёт!»»; «Теперь заживём! Вчера, на одной из птицефабрик Башкирии, заходя вместе с птичницами в курятник, облачённый как все в бахилы премьер-министр России сурово пригрозил, — предположительно, своим отраслевым министрам: «Пора бы им там, в Москве, заняться насущными делами! Ни часа без недогоняющей модернизации!»»; «Передаём заклинания Председателя правления Пенсионного фонда Российской Федерации: «Мрите, мрите, мрите…»»; «Вчера, в городе Пустозёмске прошёл «марш несупротивных». Действо на центральной улице города поначалу выглядело как неумелая симуляция шабаша ведьм: почти весь шум от колонны производился не живыми глотками, но розданными техническими средствами, а отдельные дикие выкрики участников — в основном, весьма унылого вида безработных, нанятых с почасовой оплатой, — звучали настолько неестественно, что прохожие пустозёмцы в страхе шарахались и разбегались. Нанятым людям хотелось одного: поскорее отработать свой номер и свалить. В конечном же счёте серьёзное плановое предвыборное действо партии недогоняющей власти приобрело неуправляемый характер. Мероприятие оказалось, по сути, сорванным анархистами и примкнувшими к ним после халявного пива студентами. Анархисты — из одного только озорства! — легко убедили ряды несупротивных манифестантов побросать заранее подготовленные властями транспаранты с умеренно лояльными лозунгами, типа: «НЕТ бесплатному образованию для бедняков!», ««Супротивный», от сумы и тюрьмы не зарекайся!», «Коррупция — верный страж социальной справедливости!», ««Супротивный» имеет только одну привилегию — хранить гробовое молчание!», и иже подобными. Взамен по всему маршруту движения колонны анархисты расставили коробки с импортным пивом и ящики с вечно незрелыми, но уже гнилыми помидорами импортных сортов, и с тухлыми яйцами от безответных кур-несушек местной птицефабрики. Организаторы марша и улыбчивая милиция оказались этой акцией застигнуты врасплох и не успели сообразить, какие меры следует категорически принять. Марш планировалось закончить митингом на городской площади, куда выходят окна мэрии, городской думы, четырёх банков, двух ресторанов, ЗАГСа и какой-то чудовищного размера ультрасовременной постройки — невиданной, как всегда, архитектуры и неведомого, как заведено, предназначения. Здесь митингующие безработные должны были горячо поблагодарить начальство за свой незаслуженный отдых, выслушать правильные напутствия и согласиться со всем, чтó затевает местное недогоняющее начальство. Ан, не тут-то было! Анархисты, по ходу марша, уговорили несупротивных считать тухлые помидоры и яйца «ответными подарками», коими следовало бы наградить недоступные для прямого общения власти за все те добрые дела, какие они натворили за последние годы в отношении своего народа. А импозантные, как всегда, юные анархистки личным примером убедили сермяжные массы несупротивных пустозёмцев совершить обряд целования с начальством, бесцеремонно намекая на «большие рты» у представителей городской власти. Всё бы ничего, только по вине невыспавшейся секретарши, ещё утром в мэрии печатавшей список выступающих, первым на трибуну вылез отнюдь не мэр Пустозёмска, господин Жироша, а известная своими шумными скандалами некогда балерина, а ныне депутат Госдумы от недогоняющих, Девушка-Мурзилка. Её, всю из себя манящую, «дежурную по приветам» от высшей законодательной власти, частенько посылают из Москвы на места для передачи завлекательных приветов. Девушке-Мурзилке и достались от развеселившихся пустозёмцев все поцелуи в «большой рот», а на долю начальства выпали одни «подарки», и мэру Жироше не оставалось ничего иного, как приказать улыбчивой милиции разогнать этот шабаш»; «…с тайной вечери главарей опричников из ГОП «Недогоняющие». На закрытом заседании, прошедшем в лесной сауне под евродеревенькой Куршавель, неоопричники обсуждали квартальные квоты на «гуманную» изоляцию протестующих российских граждан в количестве…»; «…и я говорю: они глупее нас. Прошлой зимой к нам, в деревню Бездна, занесло автобус с иностранцами из Европы. Ну сфотографировали они рухнувший коровник, полюбопытствовали, конечно же, на прорубь — по речному льду ни разу в жизни даже, оказывается, не ходили, плавающих красавцев-окуней под ногами не видали, ну покатались на санках с горки, затем в правлении колхоза, с морозца, угостились водочкой, закусили огурчиками, запили рассолом, подпели нам, как могли, и захотели, конечно, по нужде. В Европе-то, говорят, хозяева в свой туалет гостя в жизни не пригласят. А я: заходи на моё подворье — хотя бы и все зараз! И что б вы думали: этим хвалёным европейцам мне, простому крестьянину, долго-предолго объяснять пришлось, что та деревянная будочка в углу двора с вырезанным сердечком на двери — и есть туалет…»; «Где наши друзья ― армия и флот? Почему они не защищают русский народ от чуждой российской конституции?»; «В стане недогоняющих очередное поветрие: желающий быть приставленным к должности меняет фамилию на удостоверяющую его партийную принадлежность. Начало положил некто Симон Вольфович Гримберг. С чистой совестью и без малейшего подозрения в антисемитизме, молодому Гримбергу можно и должно отказать во всех замечательных качествах, кроме пронырливости. Едва оказавшись мелким функционером партии власти, он сменил свою аполитичную фамилию на Недогоямберг, и вскоре получил сытную должность в руководстве ГОП «Недогоняющие». Вслед за ним в стане недогоняющих тут же отродились Янедогоняйка, Недогнаткин, Недогоняйло, Недогоняйтов, Янедогонидзе, Янедогонецкий… Говорят, партийный фамилий уже не хватает, и к сочинению новых привлечены филологи»; «На вчерашней презентации самостреляющих пулемётов на полигоне Министерства обороны известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостаточности строевой и боевой подготовки российской армии. «Почему в этой стране устав строевой службы требует выдерживать в строю дистанцию восемьдесят сантиметров, и восемьдесят один сантиметр — рассматривает уже как дезертирство, а семьдесят девять — как склонность к гомосексуализму?», «Почему в этой стране так популярны армейские кубики-рубики — одноцветные и сплошные?», «Почему в этой стране «Расстегай!» — это не мясо и не рыба, а военная команда?», «Почему в этой стране за отмазку от армии деньги в военкоматах берут не по уставу?», «Почему в этой стране армия в ядерный век не бережёт мгновения и очень долго болтает: «Никак нет!» вместо односложного «Нет!», «Так точно!» вместо простого «Да!»?»»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-офицер, ответить, и тут звонит Патрон: вызывает в контору немедля — без вещей. Приказывает в трубку: бросаю тебя на сельское хозяйство, завтра едешь в Скукожильский район, с чиновником областной администрации, руководителем Минсельхозпрода Фугасом Понарошку…

 

 

Глава 1. Чиновник особых поручений

 

Еду в контору за ЦУ, невольно думаю про него. Министр Понарошку «чиновник особых поручений». Так в царской России официально называлась эта должность, а сейчас властная вертикаль размыта и называй государева слугу как хочешь, ну хоть «федеральным инспектором», хоть «смотрящим». Недоброжелатели из-за углов шепчут: есть даже целые губернаторы, коих поставил Кремль «смотреть» за сохранностью и преумножением столичных частных денег в регионах. Впрочем, на то внутренние враги мать-природой и заведены, дабы мутить в государстве воду, бросая камни в чистый поток народного доверия к своему верховному начальству. Как же вредно, что у нас издавна чиновник в общественном сознании ассоциируется со взяточничеством и крючкотворством! Вся великая русская культура создала лишь единичные и, увы, незапоминающиеся в народе образы справедливых администраторов и беспристрастных судей! К примеру, на всю русскую живописную культуру, один только Илья-наш-Репин удосужился написать фундаментальное полотно «Государственный совет». И это-то в стране Советов!? Всё у наших творцов в героях ходят дураки, мошенники, убийцы, неудачники, обиженные, маленькие люди, пьяницы, лентяи… Это я ещё политиков и проституток опускаю! В лучшем случае находим в героях полководцев, полицейских и спортсменов, а вот администраторов-героев нет совсем! Я, как носитель исторического сознания русского народа, заявляю: это чудовищный перекос в умах деятелей отечественной культуры! Они, когда творят, верно, пребывают в неге лично своего мироощущенья, зачастую весьма поверхностного и перекошенного в застольях и постелях, а в печальном итоге мы сегодня не знаем имён титулярных и надворных советников, имён поручиков и премьер-майоров, кои каждый год по казённой надобности брели из своих департаментов к берегам Ледовитого и Тихого океанов, спали под снегом в лютый мороз, питались собирательством, охотой, рыбалкой, и умирали молодыми от истощения, хворей, ран… Обидно за своих неназванных героев! Какой-нибудь имперский агрессор-англичанин прокатился на кораблике в тёплую страну, обобрал тамошних аборигенов, и, по возвращению на родной дождливый островишко, строчил четыре тома мемуаров о своём колониальном героизме. А русские чиновники особых поручений студентами учились впроголодь, обретая на чердаках и в коморках среди чужих людей, а потом на раз-два создали и укрепили империю самую большую, после монгольской. Сами же сгинули из мировой истории чисто по-русски — безымянно, и ныне, в архивных формулярах, находим о них лишь редкие сухие посмертные записи на полях: «Исполнял разные поручения начальства». Утверждаю: образ русского чиновника страшно искажён писаками, внешними врагами, диссидентами, «пятой колонной» и всяким дурачьём. Одного Салтыкова-нашего-Щедрина прочесть — упадёшь во мрак отчаяния! «…чиновнику тоже пить-есть надо, ну, и место давали так, чтоб прокормиться было чем…» — это разве позволительно русскому писателю и царскому губернатору государеву службу так извращать? Я не сатирик, не мельчу о взятках ― они не делают погоды в строительстве государства и развитии страны. По Салтыкову же чиновники орудовали, «покуда на голубчике… лягушечьего пуха не останется». О взяточниках сатирик писал много и с подробной назойливостью — к вящей радости тогдашним Козюлькам. А о правильном служаке, кой, выполняя приказ начальства, «из песка верёвку совьёт, да ею же кого следует и удавит» — упомянул лишь однажды и то вскользь. И нынешний наш недолго мудрствующий труженик клавиатуры традиционно выпячивает одни лишь оплошности да недостатки, и смакует выдуманные самим анекдоты, а на дóлжное исправление службы и, случись, даже героизм чиновника у него, вишь ли, «читателя нет». На себя бы, «совесть эпохи», взглянул со стороны! Представил бы на минутку, чтó о тебе мог поведать добропорядочный чиновник, если б смог оторвать часок-другой от неусыпной своей службы. Сегодня мы пожинаем гигантские ресурсные плоды их безмерных трудов и сонма положенных животов, но лёгкие умы опять во след врагам бредут: «Чиновники у нас никудышные». В америках-европах героев-чиновников давно уж нет: как сам бывал — не видел ни одного. А у нас только не ленись: свищи, ищи — в любом городе обязательно хоть парочку найдёшь!

О Фугасе Понарошку писали самозабвенно и воодушевлённо, как о герое-любовнике голубых кровей: так манил пишущую братию наш особопорученец. Вырос Понарошку в хорошей семье, что сохранило ему здоровье, добродушное отношение к миру и вообще. Когда началась свистопляска с перекройкой, в поисках лучшей доли он сменил пять столичных партий. Просился и в шестую, да уже не взяли. Понарошку не чтил Второй капитализм, но пользоваться доступными плодами системы насобачился он лихо. В этом смысле, чиновник Понарошку — странный человек: сам не бедный, но всегда презирал тех, кто слишком кичится своим богатством, и ненавидел олигархов и столичное начальство. Во избежание скуки, Пон своим административным и финансовым ресурсом исподтишка поддерживал коммунистов и русских патриотов националистического толка. В тёмно-углистых коридорах власти устоялось мнение: Понарошку не брезглив, может лизать откровенные места у вышестоящих, но не у всех, и без всякого самозабвенья и самоуничижения, а при засаде — легко и далеко «пошлёт» любого. Вы, благонадёжный читатель мой, помните, конечно: когда на первой зорьке перекройки стая реформаторов налетела и по большевистской метóде разрушила до основанья систему управления большой страной, а затем оказалось, что выстроить новую систему не способна, тогда спешно принялись сажать в правительство России тех, на кого анонимка с мест не успела в Кремль прийти. Вот Понарошку, скрепя сердце, и смог самовыдвинуться от Непроймёнской стороны и подставиться на видную должность в какое-то новое министерство, где быстро зарекомендовал себя безупречным исполнителем высоких воль, обжился связями, и даже диссертацию протянутой рукой накатал и защитил… Только с волями у реформаторов царила затяжная чехарда, и в кой-то миг, дабы не стать очередным отпущения козлом, Пон вовремя улизнул обратно — самозадвинулся «на укрепление региональных кадров». В родной Непроймёнской сторонке Фугас Понарошку поставил себя «человеком с Москвы», и кем только ни перебывал: даже успел послужить главой администрации в трёх районах. Но сущностная его должность оставалась неизменной — чиновник особых поручений! Ибо функция важнее личности: функцию начальника ничем не заменить, а личность начальника можно сменить легко.

В таких, как Пон, начальников тычут пальцем и мечут колкие намёки буквально все: интеллигенты, коммунисты, либералы, патриоты, «независимые» иностранцы, заумные и дураки, козлы и овцы, ослы и попугаи. Это я ещё «пятую колонну» опускаю! Все они о Поне публично вопиют: тёмная лошадка, непонятно кто!.. Ну не понимаешь — чего с оценкой лезть? Если и тёмная лошадка, так ведь истёртая её шея вдета в удушливый хомут общих дел, и тащит она за собой далеко не одну тяжеловесную поклажу от начальства. У нас, простой читатель мой, обстоятельства сплошь и рядом случаются «особые», неурегулированные ещё правовыми нормами и даже понятиями, ибо законодательство и обычаи традиционно отстают от бьющей отовсюду неправедной жизни, а значит, должны существовать и «особые» чиновники, разруливающие их для общей пользы. Ответственнейшая служба — как у разведчика в тылу врага! Вот, светлейший князь Меньщиков, кем только ни числился у Петра: военачальник, строитель, собутыльник, поставщик царского двора, сенатор, губернатор, и даже, по случаю, палач. Это я ещё сводничество опускаю! Но по тогдашней бьющей жизни, по функции начальника, все понимали: Данилыч у царя — ближайший чиновник особых поручений.

К чести Пона, когда он вернулся из столицы в Непроймёнскую сторонку и окунулся в сравнительно здоровый административный коллектив, то быстро обжился, разговелся, обложился верными и сильными друзьями, оброс любимым слабым полом и детьми, и сделался достаточно честным, справедливым и, возможно, даже неподкупным — и всё потому, что в своё удовольствие пожить любил куда сильнее наживанья денег. Если суммировать весь бренный путь Пигмалиона-Понарошку, он, выходило, успевал проживать четыре жизни там, где непроймёнский обыватель едва протягивал одну. Пон успевал везде и всегда, и никогда при этом не болел! Конечно, он прибаливал, наверное, только, как солдат в окопе, игнорировал свои телесные недуги — не до них. Войны нет, а хворям не поддаются по-военному! Понарошку — чиновник по призванию. Он был бы благополучнейшим служакой и при царях, и при коммунистах и вообще. Русский человек спокоен и неприхотлив. Грянь завтра революция или машина в избиркоме ошибётся больше отведённой нормы и победят националисты или социалисты (непонятно, кстати, зачем по сей день российские социалисты продолжают обзывать себя коммунистами), то Понарошку скажет: лады, служим дальше — и без всяких мучений примется животом служить новой власти, как служил прежней. И не придётся грозить ему или сажать его, и в иммиграцию он не подастся. Пон — «вылитый чиновник»: универсальная гайка в любом механизме управленья, действующая безотказно клавиатура. Он может самым приветливым и улыбчивым видом говорить нелицеприятные вещи и объявлять жёсткие и жестокие решенья. С волчьим билетом уволить провинившегося — это для него в порядке вещей, отдать под суд непокаявшегося — тоже, обанкротить — плюнуть на раз-два…

Как государственных служак, меня и Понарошку сильно отличает! Мой образ служащего характеризует известная творческая смелость, способность обнаруживать вызовы времени и отражать их в своих рекомендациях начальству, ещё готовность спорить с начальством по принципиальнейшим вопросам и даже жертвовать отношениями с ним ради пользы дела. Пон — нет: он всего-навсего с крепкой административной хваткой, он, как дрессированный служивый пёс, предан своему начальству, безупречно исполнителен, здраво (читай: нереволюционно, консервативно) мыслит и казённо поступает, держит себя в руках, не высовывается и проч. Пон — волевой мужик, но, как правило, не своей волей. Закономерна оценка нашего труда начальством: у Пона, знаю, два ордена и пять или шесть медалей, у меня — без ордена одна медалька, и ту дали не в армии, и не за верную службу на гражданке, а «Пушкинский дом» выхлопотал за, считайте, мою просветительскую деятельность на бедной ниве ёфикации страны.

Понарошку — мужчина с природным артистизмом: он замечательный игрок на гитаре и застольно-заслуженный певец, душа любой отдыхающей компашки. Он поражает людей демонстрацией отработанного жеста: такой жест большая редкость в наши временá. Пон буквально пленяет людей своей незлобливостью и воспаляет искрами весёлого ума. Он обожает преподносить подарки и всегда делает это с сияющим видом и от всей души. Такой мужчина не понравиться нормальной публике не может просто!

Ещё мне известны две определяющие прихоти Пона: он заядлый охотник на бородатых глухарей, токующих на болотах, и обожатель молоденьких дамочек и девиц. Сообразно сим предметам пересудов, в кулуарах администрации и в СМИ, за Понарошку закрепились две клички: «Человек с болота» и «Дамский негодник». Как Человек с болота, он легендарный в Непроймёнской стороне охотник на глухарей и зайцев, знаток в приготовлении на костерке блюд из добытой дичи, гурман, добряк и компанейский мужик, а уж какой банщик!.. А как Дамский негодник, он неустанно отыскивает себе красивых, безупречно сложенных едва ли совершеннолетних дев из необеспеченный или зависимых от него семей, привязывает их к себе на многие годы и ни одну при этом не бросает. Подруги сами, когда хорошо устроятся, мирно покидают Пона и искренне благодарят за помощь, а, главное, за то, что научил тяжёлые времена переживать.

Отмечу, как любитель жизненной фактуры: в советское время молодого Пона едва ни вышибли из партии за аморалку, а именно за сотворение ребёночка вне брака. И напрасно: Пон как знал — очень скоро стране будет не хватать русского народу и пахал, как подобает коммунисту, на перспективу, да только застойные товарищи не оценили. Зато либералы моральным обликом строителя капитализма не увлекались никогда, и при них Пон сотворил вне брака ещё троих детей. Пишущую братию почему-то уже не интересовали эти трое, но забирал за живое тот единственный «коммунистический» ребёнок. Для либералов, выходит, все дети не равны! На современных мосек Пон в суд не подавал — отмалчивался как непроймёнский партизан. Зато на собственном сайте он позиционировал себя как возвышенного поэта и романтика с «байронической легендой», как человека, ой как далёкого от всяческой суеты мирской. Здесь он то погружался в туманную лирику, то сам источал лирический туман; дескать, вот, натура у меня такая: повсеместно ищу свою возлюбленную музу — Лауру, Беатричу, Дульсинею, Эсмеральду, Грезу, Роксану, Ассоль, Дороти, Алису, Мэри-Машу, Татьяну, Ольгу, Анну. Это я ещё Прекрасную незнакомку опускаю! И только один раз он разъярился и ответил моськам:

Презрев стихи, прошлись катком по личности поэта.

Как рецензентов, ваша песенка бесславно спета.

Вам место ― в сталинский партком, да с пылом журналиста

поосуждать на заседаньях облик коммуниста.

Редкостная и волнительная, замечу, озорной читатель мой, коллизия сложилась: отобранные Поном девушки к довольно-таки толстому и непубличному пенкоснимателю своему испытывали самые нежные чувства и обычно сохраняли их годами после расставания. Пон ценил и лелеял не только внешние телеса, но внутренний мир и видимые достижения своих подруг. Он, поколику оказывалось возможным, развивал их личности: брал от никудышных родителей Алёнушек, а возвращал в общество Василис Премудрых. Все девицы Пона имели, подстать ему, высокий рост и развитые крепкие телеса. И то: высокий рост и выраженная рельефность тела скрадывают юный возраст девушки. Скажу больше: тщедушная девица рядом с дородным Поном выглядела бы аморально и даже кощунственно! При взгляде на парочку Пона с девицей наивный оценщик мог бы воскликнуть: «Спектакль!» Возражу: не бывает спектаклей длиной в полжизни. Это не сцена, а именно жизнь, только недоступная большинству стареющих мужчин. Многие коты-толстопузы из администрации Непроймёнской стороны ещё как завидовали Пону, а иные, поддав в застолье, даже требовали от него раскрыть загадку седовласых чар: это почему они едут на рыбалку-тире-охоту с 35-летними дамами, а он опять заявился с 19-летней? Для кого из увядающих приятелей это был «больной» вопрос, тех — я только могу предполагать! — тех Пон успокаивал примерно так: «Зато с 35-летней нет никаких проблем: она безопасна, малозатратна, обходится вам без претензий и каких-либо сердечных переживаний, но ещё способна доставлять удовольствия по высшему разряду. А молодая подруга — жизнь отбирает! С ней хлопот и тревог не оберёшься: вымотает всего — и физически, и душевно, да ещё и моралью царапнет ненароком. Приличную девушку любить можно лишь по-настоящему, как в рыцарских романах! Она не только заурядного обмана — она секундной фальши в тоне не простит. Её не удержишь за одни подарки и угождения. Да и помогать нужно архитактично, чтобы не обидеть, чтобы не возникла у девы язва, что её покупают, иначе волшебство в отношениях мигом пропадёт. Между вашими отстранёнными в душе подругами и моей любящей и любимой девушкой общее — только наличие п…ды. Иметь при себе порядочную девушку — большая душевная работа и почти каждодневная забота. А вы смотались разок на охоту или завалились в сауну — и начисто забыли о своей подруге до следующего вояжа…»

Мне очевидно: был Понарошку очень хорош когда-то и в постели, но как перевалило за пятьдесят пять с гаком начал потихонечку сдавать постель в пользу глухариной охоты на болотах. В Интернете «доброжелатели» выложили множество любовных историй Пона, но совершенным особняком стоит его роман с Бэлой — о нём вам, озабоченный читатель мой, и расскажу сейчас.

Бэла ― чистокровная кабардинка, прямо как у Михайлы-нашего-Лермонта в «Герое». С началом перекройки, когда либералы учинили в стране такой разор, что повсеместно стало нечего есть и надевать, на югах, по старой привычке, стали продавать «лишних» детей. Тогда некий волжский булгар, низкорослик и хам, новоявленный торгаш из Татарстана, умом немного повредившись в ходе либеральных безобразований, возжелал завести себе гарем и тайно купил где-то в предгорном кабардинском ауле двенадцатилетнюю девчонку. Она оказалась крупной породы, быстро росла, грозя вскоре стать выше и крепче своего «мужа». При сём девочка едва брела по-русски, а татарский язык и вовсе невзлюбила, отказывалась на нём говорить, а главное: при непокорном от природы духе, в ней родилась жажда мести. И года не прошло, как, держа кавказскую пленницу взаперти и намучавшись, но так и не поимев никаких радостей от своей покупки, увечный «муж» решил от девочки избавиться, пристроив её кому-нибудь. Но желающих купить или даже просто взять юную волчицу не нашлось, и тогда, дабы не позориться, несостоявшийся владелец гарема поручил родственнице-старухе увезти непокорную «княжну» в Непроймёнскую сторонку, подальше от своих знакомых и родни, и там сдать её в школу-интернат. Случайно, как знак судьбы, Фугас Понарошку оказался в том самом интернате в момент прибытия старухи — он приезжал с разборкой от областной администрации и, заодно, передавал детям воз гостинцев и подарков, собранных от жалостливых непроймёнских граждан. Увидев, как от вида недоступных игрушек одетая в застиранное короткое платьишко густочернобровая нерусская девчонка сначала обомлела, а потом разрыдалась во весь голос, улыбчивый Пон выбрал самую расфуфыренную в атлас куклу и преподнёс её дикарке вместе с шоколадкой от себя, и пока гладил девочку по головке, тихонько, но строго-престрого — с упоминанием тюрьмы за похищение и торговлю детьми! — старую ведьму расспросил, что к чему. Излучающий само счастье, улыбчивый, большой, добрый и тёплый дядя в миг влюбил в себя впечатлительную девочку, не видевшую белого света, и сообразительная старуха с лёгкой душой её благословила: «За тобой, Бэла, приехал хороший добрый дядя, слушайся его…», документы на девочку передала не в интернат, а в руки Пона, и отбыла восвояси подальше от греха. Так романтик Пон стал обладателем красивого, но хрупкого восточного кувшина, до краёв полного заботами и тревогами — как оказалось, на пятнадцать лет вперёд! Пон взял «княжну»-сиротку скорей из состраданья, а не как будущую подругу — до истинной подруги её нужно было ещё растить да растить. Только вы, деликатный читатель мой, не сравнивайте Понарошку с Тоцким. У Фёдора-нашего-Достоевского князь Тоцкий выходит безынтересным пользователем юных телес Настасьи Филипповны, тешителем своего самолюбия — и всё. Пон же, я уверен, вкладывал в свою девочку не только средства и заботы, но и частицу широкой русской души своей. Со временем, распознав характер Бэлы, наш Пигмалион загорелся мыслью о двойном назначенье девочки: воспитать себе не только Галатею для утех, но и янычарку, для служебного пользования в своей администрации, и тем подольше продержать её подле себя. Он поселил Бэлу в семье бездетных знакомых стариков-учителей, в Непроймёнске, но на расстоянии от себя, часто навещал и, случись оказия, даже возил с собою по стране. Выучил её на юриста — с пристрастием учил, как учат охотничьих собак. Выросшая в чуждом русском обществе, замкнутая на себе и ожесточённая на своих родителей, Бэла любила одного Пона и стала ему подругой преданной и сотрудницей полезной. Администрация Непроймёнской стороны, не вникая в сложившуюся жизнь кабардинки, а памятуя лишь о превратностях Кавказа, держала Бэлу за случайно затесавшуюся в свои закрытые ряды чужачку и, как следствие, не жалела: часто бросали её одну в штыки на целые укрепрайоны — поручали вести трудные и даже опасные имущественные дела с сомнительным контекстом. Выполняя и, на свой страстный лад, «перевыполняя» их, Бэла во властных коридорах заслужила кличку «Стерфь». Она считалась официальной карающей рукой от имени администрации Непроймёнской стороны. Где появлялась Стерфь, там грешники понимали: им прислали «чёрную метку» от начальства. По своей энергетике и злой несокрушимой воле, Стерфь переросла гораздо Пона, и ей очень скоро стало тесно в рамках младшей чиновницы особых поручений. Ей, безмужней и бездетной кавказянке, хотелось свершений и деяний, баррикад и штурмов, войны и крови, всеобщего поклоненья, орденов… Это я ещё брутальных кавалеров опускаю! Наверное, и сам Пон, бывало, сомневался: а не зря ли он открыл шлюзы столь взрывному характеру, да ещё со злой нерусской волей? Он спецом давал ей такие задания, кои Стерфь могли бы сильно утомить. Любителей скандалов из числа насельников инета особливо восхищало, как изобретательно и беспощадно топила Стерфь заказанных администрацией неугодных конкурентов на должности, на депутатские кресла и вообще, и как отбирала имущество и деньги у провинившихся перед начальством Непроймёнской стороны. Вы, политкорректный читатель мой, конечно, броситесь испрашивать меня: где же тогда место такому характеру с точки зрения пользы для страны? Без интриг отвечу: на международном поприще, в америках-европах. Пусть там Стервятники и Стерфи поднимают шторм и топят наших многочисленных конкурентов и врагов!

Бэла, как подросла, оказалась необычайно горячей, страстной девушкой, едва ли ни сущей нимфоманкой. Встречаясь с ней интимно, Пон всегда ожидал чего угодно, даже членовредительства и истерик, но, как человек с характером, не отступал. Он блаженствовал и воспарял от одного чувства безраздельного обладания сей из ряда вон мощной и колоритной девушки. Ему нравилась бэлина внешняя непохожесть на местных дев: её густая черноволосость, запах кожи, кавказский акцент, повадки, экспрессивная жестикуляция, скромность, граничащая с зажатостью в близких отношениях с ним, когда они оставались наедине. Это я ещё закрытый стиль одежды опускаю! Больше всего его восхищала и самодовольствовала её неприкасаемость для других мужчин и всегдашняя готовность для него. Со дня их знакомства минуло уже пятнадцать лет. Бэла, единственная среди любовниц Пона, не нашла себе мужчину для брака, а рожать вне законной семьи, стать матерью-одиночкой, считала ниже своего княжеского достоинства и достигнутого статуса на госслужбе. Понарошку же так и не отважился подвести ей, по обыкновению, удобного для себя мужа, опасаясь за здоровье и самою жизнь последнего. Он, конечно, не раз давал «вольную» Бэле, но та много лет отказывалась от неё, предвидя своё неизбежное в вольном плавании крушенье. Бедняжка Бэла всеми своими якорями намертво вонзилась в одного мужчину и никакой житейский шторм или принуждение не могли сорвать её. Русские мужчины казались Бэле пресными, западных европейцев она вблизи не знала, а нерусских россиян и непоймикого она невзлюбила ещё после того, чтó случилось с нею в детстве. Она ревновала Пона к его жене и его подругам, о существовании коих чуяла на расстоянье, и иногда срывалась: попрекала друга своей верностью, устраивала несносные сцены с боем, умоляла развестись с законной супругой, всё бросить и уехать с ней куда глаза глядят… Говорить с Бэлой об «отношениях» не имело никакого смысла — и Пон молчал, как в застенках непроймёнский партизан. Под тридцать лет, как все южанки, Бэла располнела, поблекла и как бы даже немножко опустилась. Необузданные страсти изнуряли Бэлу. Приняв, наконец, «вольную» от Пона, она даже и не пробовала искать ни серьёзную привязанность с перспективой брака, ни гламурные приключенья в отпусках, а со встреченными мужчинами, заранее предвидя скорый разрыв, откровенно позиционировала себя грубой одноразовой нимфоманкой. Но, думаю, встреть Бэла сильного русского любовника, ценящего физиологичную природу страстных дам, она решилась бы расстаться с Поном. Но, увы, такие мужчины в остывающей природе ― редкость: они давно разобраны бойкими дамами с умом. С Поном же Бэла оставалась не разлей водой — на службе и на свиданиях, да только не на отдыхе; отдыхать со Стерфью в большой компании оказалось невозможно. Она так напрягала Пона, так притягивала к себе отторжение со всех сторон и навлекала, что отдых превращался в сплошной беспокой. Расстроить любую компанию Бэла могла одним тоном. Несчастный самоедский характер кавказского скорпиона! И Пон, многажды обжегшись, перестал её брать с собой, когда выезжал с друзьями.

Завидная мне история ― подытожу…

В описываемое мемуаром время, Понарошку, формально, занимал должность министра сельского хозяйства и продовольствия Непроймёнской стороны, то бишь, был главным «чиновником на сене». Отличал ли он пшеницу ото ржи, не берусь судить: особопорученец не должно быть узким специалистом — хлеб у агронома отбирать. От заместителя по общим вопросам чиновник особых поручений отличается принципиально, как цепной дворовый пёс отличается от породистой охотничьей собаки: а именно, общевопросник метёт хвостом хозяйский двор и, с оглядочкой на парадное крыльцо, рычит или бросается на непрошенных гостей, а особопорученец мотается в опаснейших командировках и на свой риск и страх решает вопросы на местах. Уж я-то знаю, каково мотаться в одиночку по районным городам и весям, и на свою квадратную головушку в круглосуточном режиме разруливать местные потоки закавык! При том, особопорученец всегда может ожидать, что верхи его сдадут, если что-нибудь пойдёт не так. Правда, «за вредность» ему приплачивают из «особых» статей бюджета, иногда вешают на шею госнаграды, и всегда разрешают самому «пожить», не слишком, конечно, зарываясь. Благо миновали времена, когда должность министра сельского хозяйства была по определению убойной. Агроначальники долго не живут! За «сталинские времена», как брешут либералы, расстреляли дюжину министров сельского хозяйства…

Интернетные всезнайки не раз вещали: когда приватизировали активы Скукожильского района, дошлый Понарошку, согласно утверждённому свыше графику, получил район и город на целый год и, якобы, взял себе почти «за так»: районную мельницу, две автозаправки, автовокзал, столовую картонажной фабрики «Бумажник», здание опустевшего вдруг детсада, землю стадиона «Бумажник» под автостоянку, детский спортивно-оздоровительный лагерь в селе Блядуново, совхоз «Гнилоедовский»… Это я ещё городскую баню опускаю! В общем, ёрничали завистники, довольно скромненько по тем временам, ибо не попал на делёжку основных ликвидных активов: линейного элеватора, нефтебазы, автоколонны, птицефабрики, мясокомбината, городского крытого рынка, хлебозавода, маслосырзавода, бумажно-картонажной фабрики имени Дзержинского и, как пишется, дэрэ. Позже, уже по рыночным ценам, продал всё, кроме совхоза «Гнилоедовский»: его в столь заморочной местности не пожелал в то время купить никто ― даже вечно безземельные джигиты с ослиных и овечьих гор. Однако, спустя время, один доверчивый непроймёнский губернатор Фугаса Понарошку, как известного охотника на глухарей и вообще, поставил, вдруг, на сельское хозяйство — министром. И через него потекли реки ассигнований, льготных госкредитов, бюджетных дотаций с компенсациями, лизинг импортной техники, внедрение энергосберегающих технологий, строительство и реконструкция, рекультивация земель, борьба с эрозией почв, с засухой, наводнениями и саранчой, племенное животноводство и элитное семеноводство, вакцинация скота и птицы, газификация села, сельские дороги, межевание земельных долей, бонитировка почв… Это я ещё удобрения и пестициды опускаю!

Вы, городской читатель мой, хотя бы в редких, досмотренных до конца, снах представляете, какие деньги крутятся около сельского хозяйства? Не в самом хозяйстве, не в деревне — около! Докладываю тем, кто, уподобившись салтыковским генералам, до сих пор считают, что булки на деревьях растут… Жидкие пестициды, к примеру, сегодня, по весу, стоят, как советская Шанель — духи «Красная Москва», представлявшие когда-то запах СССР в мировом парфюме. Ну, вы, приусадебный читатель мой, легко можете представить себе картину: в левой руке держишь ведро с жидким пестицидом, в правой — такое же ведро с «Шанелью № 5» перед разливом по флаконам. Их цена одинакова! А сим пестицидом колорадского жука не за ушками кисточкой мажут: раствором яда нужно сплошь залить всю округу, где жук спаривается, ползает, откладывает яйца, жрёт свои паслёновые ― картофель и томаты, греется на солнышке летом и диапаузирует в земле зимой. Коллективные хозяйства, сами по себе, не осиливают этакую дороговизну, и дабы не перестали сажать картошку, родное начальство, в обеспечение трёхразового питания своего народа, постановило из бюджета возмещать хозяйствам подтверждённые расходы на использование пестицидов. Вот на местах и подтверждают: несут чиновнику министерства расходы, завышенные кратно, тот из бюджета платит — и берёт «откат» по утверждённой таксе.

Не хочу марать свой мемуар домыслами об участии Пона в «откатах» — у него и без них имелись свои четыреста сравнительно честных способов изъятия денежных знаков из карманов имущих граждан и разного уровня бюджетов. Только, компра из инета требует ответа. А я, когда читал, запомнил на смерть вот что: Понарошку, на базе сохранённого им совхоза «Гнилоедовский», зарегистрировал личное ООО «Совхоз Гнилоедовский», и стал загонять бюджетные деньги в совхоз, куда формально директором посадил «Троянскую кобылу» ― свою Стерфь, и та одним мановением уводила большую часть активов из разорённого перекройкой совхоза в ООО. По балансу выходило: на червонец бюджетных вложений — рубль доходу. Проверяющие органы путались в названиях предприятий и «не понимали»: зачем так много вкладывать в капельное орошение торфяников и в защиту овощных растений от болотной саранчи? Если это так, мой долг ― окоротить лапы зарвавшегося хапуги, и, хотя бы в мемуаре, свершить акт правосудия, дабы Понарошку не бесчестил дорогой мне исторический образ русского чиновника особых поручений.

По мироощущению же, Пон — типичный непроймёнец, и уже тем приятен мне. Он, конечно, руководящим животом своим служит Москве, но и сильно недолюбливает её, как все порядочные непроймёнцы: клеймит столицу по делу, но тихонько и, конечно, при всяком «неоднозначном» случае забирает сторону земляков своих, в частности, меня.

 

 

Глава 2. Задание: вжиться в образ!

 

Докладываюсь о своём прибытии воочию Патрону. Тот, смотря на моё неровное лицо:

— Бодряшкин, ты опять весь в узорах, на!..

— С последнего задания сами не прошли — я их не ковырял!

— Ладно, сельское хозяйство травматично, да и на негритосе синяков не видно… — машет на меня добряк Патрон. — Вот так, Бодряшкин: выхожу ночью на балкон — подышать, осмотреться, на!.. Гляжу: у вечного огня кобелится стая собак не из моего района. Взял своего Макарку, шмальнул боевыми — чуть поверх пёсьих голов. Вот племя, на!.. Ничего святого! Допускаю: стая решила устроить привал на марше — ну так погрейся тихо у огня на тёплом камне и следуй дальше по маршруту, на!.. А эти отогрелись — и, где приспичило, там и подай им случку, там и затеять склоку с ором! Назначат генерал-губернатором — завоют у меня псы на казённых маршрутах, на!.. Я их на чукотских лаек заменю!

Женерала не доводи! Разогреваясь воспоминанием об успешных ночных стрельбах, Патрон достаёт из сейфа походную закуску и выставляет «Суворова» на стол. Вы, боевой читатель мой, знаете из предыдущих мемуаров: где на поле битвы появляется «Суворов», дело принимает очень жаркий оборот — и нашему отступленью не бывать! Надо собраться: а то с последнего задания изрядно обгоревшим вернулся!

Патрон:

— К нам едет президент России! Подменишь, Бодряшкин, одного фермера, на!..

— Кем подменю, товарищ женерал-полковник?

— Собою!

— Есть! Разрешите разлить?!

— Разрешаю! Операция пройдёт на севере губернии, в Скукожильском районе. Там заново отстроили года три назад потёмкинский хутор, на!..

— Потёмкинский? Времена ж не те!

— Ещё как те! — начинает заводиться, вдруг, Патрон. — Важнейшим из искусств является пиар! Пиар во время чумы! Самореклама, на!.. Народную любовь к начальству организуют по всей пиар-науке!  Хутор так называется: «Потёмки», на!..

Женерал-полковник знает, чтó говорит! Это, может быть, при светлейшем князе Потёмкине такого рода мероприятие называлось показухой, а теперь по-благородному — пиар! Остаётся детали прояснить…

— Ну, за Родину!

Прояснили. Хорошо первая пошла! И горячие пирожки с ливером оказались кстати: завтрак, ведь, я так и не доел…

— Главное, Бодряшкин, вжиться в образ! — приказывает женерал.

— Есть! В чей?

— Негра! Фермер оказался негритосом, на!.. Из африканской Тамбукакии.

— Это где позавчера произошёл государственный переворот?

— Так точно! Власть в Тамбукакии снова захватила клика Шараока…

Оказалось… Сей легко заменимый фермер как раз и есть наследный принц Шараок Тамбукаке, юниор. Закончил Лулумбу, первый в СССР, как принято считать, дружественный рассадник СПИДа. Учился из рук вон: негры всегда и везде традиционно учатся хуже белых и жёлтых — хоть кол на кудрявой голове чеши. В Лулумбе Тамбукаке-юниор врал напропалую, что он Александра-нашего-Сергеича по генетической линии родня. Каково?! А Пушкин, дескать, натурализованный афророссиянин с побелевшим от снегов с морозами лицом. Брехал, мягко говоря, как Троцкий. Любой кащерогий мурзляк в России знает: пятеро из восьми прадедовских предков Пушкина были чисто русскими. И только трое не были славянами: эритреец Абрам Ганнибал, немка Христина-Регина фон Шеберг и тюрок Чичерин. Эритрейцы к тому же темнокожие, а не чёрнокожие, как тамбукакцы. А далее прекрасная Наталья Гончарова и иже с нею своей русской кровью окончательно прибили остатки абиссинского в потомстве нашего поэта. И с образа старшей дочери Пушкина Лев-наш-Толстой писал Анну Каренину, русскую на все сто негенетических процентов. И памятник Пушкину собираются возвести или уже возвели в столице Эритреи, а вовсе не в Тамбукакии. В общем, докладывает Патрон, «виляет, жульничает», как товарищ Ленин отзывался о Леоне Троцком. И ещё Тамбукаке держит жену на голодном пайке — страшный жмот, как всё тот же Троцкий, кой, будучи в Нью-Йорке, не давал в ресторанах чаевые — и это сразу бросилось наблюдателям в глаза. А ведь не бедствовал: дядя Леона Троцкого — Абрам Животовский — питерский банкир, и синдикат Животовского в США неслабо зарабатывал на мировой войне. Пока Шараок-юниор в Москве изображал из себя иностранного студента, на его родине случился военный мятеж: папашу скинули, и по окончании Лулумбы возвращаться стало некуда. Тогда принцу добрая Россия, как заведено ещё в СССР, дала политическое убежище и вообще. Страшно представить, как, бедняга, поначалу маялся без отцовских денег!.. Жил, как полагается жить в России политэмигранту: на содержании от государства, но быстро научился динамить падких на цветную экзотику русских дур. Когда его серьёзно избили в третий раз — всё за проделки с замужними москвичками из «сливок общества», сцены африканского секса с коими он исподтишка снимал на видео и продавал в Интернете, — его, в целях физического спасения, выслали из столицы в глушь: на неопределённое время, отсидеться. Такое во всемирной истории уже сколько раз бывало, когда изгнанники полудобровольно сидели в изоляции: в отдалённом замке, в монастыре, на острове, на даче или на болоте, и терпеливо ждали своего часа. Так он попал в Непроймёнскую сторонку, в самый заброшенный наш район, Скукожильск, — настоящий волчий угол. Сегодня же выходит, принца нужно срочно откопать и предъявить политическому миру, как законного правителя Тамбукакии в изгнанье, и, вытащив сей припасённый козырь из рукава, кое с кем на международной арене с большой выгодой для нас поторговаться. Это ещё был и повод для России проявить себя политкорректным государством в преддверие одной важной международной встречи, и растиражировать Тамбукаку-юниора в СМИ: вот, мол, какие мы отчаянные либералы! По-хорошему, очередное путешествие высшего начальства из Москвы в Россию готовились осуществить по другому маршруту, кой готовили уже полгода. Потёмки считались запасным вариантом — и здесь, само собой, швырялись с подготовкой кое-как. До позавчерашнего в Тамбукакии переворота! Окончательное решение о маршруте ещё не принято, но путешествие начальства должно состояться на третий день, не считая сегодняшнего, так что времени у нас в обрез! Успеем ли? Надо прояснить! Разливаю, как младший чин.

— Держи хвост колёсиком, Бодряшкин! Сам знаешь: когда у нас выходит непредвиденная спешка, тогда и спорются дела! Ну, давай: за новый виток дружбы с братской Тамбукакией, на!..

Кто за мир с вновь обретённым братом откажется сорокалетнего «Суворова» принять!..

А дело, между тем, архисерьёзное: государственной и международной важности даже! Мероприятие, в коем лично я выхожу не субъект, а уже объект применения хитрости и коварства со стороны возможного противника. Надо собраться! А то с одного задания без командирских часов вернулся!

Как прояснили по второй, Патрон ещё интересней развивает… Меня, мол, как фермера и назначенного мужа, в Потёмках ожидают: готовая русская жена о двадцати пяти годах, домашняя скотина — свиньи и коровы, привитые от гриппа куры, утки, гуси, сельхозтехника в ассортименте, неурожайные поля, болота с чудесами, бездорожье, грязь… Это я ещё русалок опускаю! Детей-мулатов нет, и на том спасибо! Эх, жаль, моя Маруся уехала тренером в Австралию: попросил бы ею заменить фермерскую жену…

— Товарищ женерал-полковник, а как мне, вживаясь в образ, с назначенной женою вести себя ночью? — спрашиваю по-холостяцки прямо, вырвалось непроизвольно.

— Действуй по обстановке, на!.. Смелость хутора берёт! Даст полностью вжиться в образ мужа — твоё счастье, на!.. Готовность сдаться без осады очень вероятна: тот её муж, принц, он тоже муж назначенный, гражданский. И вернётся к исполнению обязанностей не скоро: угодил в больницу, на!..

— Ага: надорвался-таки! Русская нечернозёмная земелька любого инофермера в себя уложит!

— Отставить! Принц только числится фермером, на!.. Он угодил в областной кожвендиспансер! Ему принудительно лечат хронический триппер, на!.. Учти, Бодряшкин, трепак у принца — военная тайна: гражданским лицам не выдавать, во избежание международного скандала, на!.. О твоей подставе никто не должен знать! Все, кому положено, уже знают, на!..

— А на ломаном русском-то я хотя бы могу говорить за негра?

И цитирую Патрону многими товарищами забытую строфу:

«И был бы я негром преклонных годов,

И то без притворства и лени,

Я русский бы выучил только за то,

Что им разговаривал Ленин!»

— На ломаном можешь, на!.. Вовремя бы тебе доехать, на!.. — продолжил озабоченно Патрон. — Дорогу только строят, на!.. Непроймёнску вчера из Москвы кинули авральные деньги. Всех подняли на дыбы! Область сама уже не в состоянии устроить ренессанс даже на отдельно взятом хуторе! Докатились, на!..

Знакомо: когда высшее начальство затевает путешествие из Москвы в Россию — всю страну немножко лихорадит. А это у текущего высшего начальства было уже седьмое путешествие — семь раз немножко и трясло. На равнинах, по геологии, землетрясений не бывает, а нас, по ощущениям, бросает в дрожь. Когда страну трясёт без землетрясений — чем не русский стиль!

Патрон тут вынимает военную карту Непроймёнской стороны и раскатывает на столе. Красно-синий карандаш фабрики «Сакко и Ванцетти», стаканы по углам карты, поза женеральского стратега, грозный вид… — все традиции отправки меня на спецоперацию соблюдены! И то: при наших просторах, в поездках на места до смерти важно верно проложить маршрут. Но что я вижу на военной карте: дорога из Скукожильска в Гнилоедово и далее в самые Потёмки рисована красной линией, значит она с твёрдым покрытием — бетонка или асфальт. Это редкость, и я едва ни возгораюсь гордостью за район.! Какие у Патрона сомнения — доеду! А на месте — грейдер, тушит меня Патрон. Сейчас его срочно кроют асфальтом, чтобы местность соответствовала карте. В глубинке уже всё давно не то, чтó намалёвано на военных картах. В Скукожильском районе есть деревни, как Блядуново по соседству с Гнилым, куда можно проехать только на гусеничном ходу. Кругом Потёмок болота, смешанные леса никудышного породного состава и низкого бонитета, изрезанные оврагами поля, луга все в кочках и заросли кустами, неудобье… — в общем, крах и небытие. А при Советах рубили лес и растили замечательные овощи в поймах и на торфе…

— Тогда какого ляда в трясину вбухивать деньги из бюджета? — для общего развития интересуюсь я, самому даже интересно. — Не случайно же в Нечерноземье был оброк, а барщина — только на плодородных южных землях.

Предыдущий губернатор, повествует всезнающий Патрон, свято верил инвестициям в инфраструктуру. Доверчивый оказался губернатор! А тут как раз подошла очередь Непроймёнской стороны подхватывать агроинициативу Центра. Ну, доверчивый губернатор, с подачи тогдашнего главы Скукожильского района, Фугаса Понарошку, выбрал хутор Потёмки, и намеревался, в духе новейшей показухи, то бишь пиара, козырнуть перед столичным начальством и вдохновить местный народ — вот, мол, брошенное и забытое вами и самим богом место, но, вопреки природе, свободный труд фермера-иностранца способен одолеть даже подпёртые глиной близкие грунтовые воды, короткий период вегетации и нехватку у лета эффективных температур, бесплодье и холодность земли, промозглую сырость и туманы, патогенов, комаров… Это я ещё историческую память опускаю! Где, мол, у вас, бездельников и разгильдяев, на болотах растёт один скепсис с клюквой, у инофермера будут райские сады цвести и не паршиво плодоносить! Велел, для зачина, осушить в окрестностях Потёмок одно проклятое ещё исстари болото — Жабье. Только денег на сие мелиоративное чудо традиционно не хватило… Да и без жертв не обошлось: болото поглотило не только почти весь парк техники, но и двух подпивших в забытье горе-лесомелиораторов. Сильно расстроившись, областные чудо-ренессанцы, для кучи, спёрли сорок восемь километров асфальта из города Скукожильск до хутора Потёмки; благо ещё песку и щебёнки успели к тому времени отсыпать и даже накатать — получился грейдер… Вскоре доверчивый губернатор подхватил новую инициативу Центра: увлёкся другим проектом, а Жабье болото оставил глухарям и уткам в первозданном почти виде. Зато, как оказалось, не забросил хутор страстный охотник Понарошку…

Про Жабье болото я наслышан. Это самое обширное у нас болото: четыреста квадратных километров — побольше острова Мальта, где ухитрился образоваться целый рыцарский орден крестоносцев, а потом отсиживался в крепости свергнутый Наполеон. Жабье тоже — традиционное в Непроймёнской стороне местечко, где, дожидаясь своего часа, скрывались люди. Место историческое, особливое, всё окутанное мглой преданий, чудесами паранормальных явлений, деяниями легендарных насельников, а порой — необъяснимой жутью, погибелью людской. Это я ещё тайну несчастной любви опускаю! Здесь, на острове, и раскольничий скит был — русских крестоносцев…

— В общем: как издавна говорится, упустили сельское хозяйство, на!.. — Патрон в сердцах бросает карандаш на карту. — Не пойму, Бодряшкин, хоть ордена с живота снимай: почему в непрофильных ВУЗах военная кафедра до сих пор есть, а деревенской нет? Знали о крестьянском деле теоретически хотя бы! Разливай: надо прояснить, на!..

Мне женеральский приказ исполнить — только в радость! Прояснили по третьей… И сразу пришло на ум сравнение: в американской сельской деревне народ живёт, в общем, так же, как в России. И даже пьёт ту же самогонку — виски. Но их начальники за свой народ совсем не отвечают, то есть живут беззаботно — не отвечать же за самих себя? А наша власть в ответе ну за всё на свете! У них индивидуализм и самость, а наш человек привык к приказчикам — сидит и ждёт, когда прикажут.

Эх, глубинка! Что там, собственно, из русского бытия сохранилось? Воровство, самогон и драки?..

Прогонные из кассы ЖИВОТРЁПа взял — утром едем!

 

Глава 4. Нюра-кофемолка

 

Я представлял себе жилище негра Тамбукаке сродни «Хижине дяди Тома». Прототип Тома, Джозайн Хенсон, обретал в бревенчатом домике, с крупными тараканами и камином с крюком для чайника. Дом был частью большой табачной плантации в штате Мэриленд, округ Монтгомери. Пристройка к дому служила кухней и местом ночлега для чернокожих рабов. Штат Мэриленд в 2005 году эту лачугу выкупил за один миллион долларов и устроил в ней музей, как это давно зачем-то сделано в Канаде. Аболиционистский роман конченной графоманки Гарриет Бичер-Стоу в художественном смысле чудовищно слаб, но ухитрился стать первым американским бестселлером — и всё сильному гуманистическому звучанию благодаря. Американский гуманизм ― прелестен: взрослый мужик, Том, молился на своих эксплуататоров-рабовладельцев! Том ― покорный раб, но за свою гуманность был забит плетьми до смерти. Некрасов издал «Хижину» в России, написав Ивану-нашему-Тургеневу: «Вопрос этот у нас теперь в сильном ходу относительно наших домашних негров…» Очень коряво классик написал, по-Бичер-Стоунски, — графомания заразна. А вот смысл романа в России кардинально изменился: у нас вышло, роман о том, что рабство разрушает бессмертную душу человека! Ну и бедных негров жалко! Ответ рабовладельческого Юга на «Хижину» — это роман «Унесённые ветром» Маргарет Митчелл: он тоже потряс Америку, но уже как литературный шедевр. В эпоху политкорректности в США «Хижину» изъяли даже из школьных программ, а «Унесённые ветром» — остались в статусе национальной гордости. В России, в пятом классе дети учат не только про новгородского мальчика Онфима, запросто катающего тексты на берестяных грамотах в XI веке, но и про неграмотного афроамериканского дядю Тома из века XIX-го. Спросите: зачем российским детям жалеть негра, если о нём не желают помнить жалеть, в самой Америке? Отвечу без интриг: дураки мы, себя надо жалеть! У нас свои мучители-Салтычихи были.

С этими школьными мыслями о судьбах негров в США подъезжаем к повороту на хутор Потёмки. Самому даже интересно: чем, по части жилья для афророссиян, ответит штату Мэриленд наша Непроймёнская сторонка?

Из-за деревьев, с бугорка, открывается вид на усадьбу. Если в двух словах: дом — нелепость! Будто его начали строить одни, затем вторые решительно принялись «поправлять», третьи стали «реконструировать» вторых, четвёртые — «возвращать к первоначальному проекту», пятые — «приводить в соответствие со строительными нормами и правилами», шестые — «отделывать», седьмые — «устранять недоделки»… — и так проекты и бригады сменялись раз пятнадцать. Налепотили кто во что горазд: получилась большущая изба с претензией на пряничный терем — островерхий шестистенок из оцилиндрованного елового бревна, три сруба, врезанных друг в друга, с коньком и пооблезшим от усердия атмосферы красным петухом на шесте. Сия изба-терем востро торчит в самые небеса, разве что железных забитый в землю свай не хватает для полной архитектурной катастрофы. Цоколь зачем-то одет в импортный декоративный камень — почему-то голубого цвета. Окна со стеклопакетами забраны чернющей кованой решёткой. Сруб кое-где уже с синей гнилью, а влажная крыша сотворена вообще непонятно из чего, ибо сокрыта сплошь горчичного цвета подушкой мха. Фасад украшен плоскостной резьбой с запутанным сюжетом. Вся фермерская усадьба — изба-терем, хозяйственные постройки, двор — огорожена деревянным забором, без рядов колючей проволоки сверху, зато телекамера с ворот склонилась на дорогу. С бугра видно: в просторном дворе имеются: кузница, баня по-белому, сараи для скота, птицы и инвентаря, летняя кухня с двумя кладовыми, вход в капитальный подвал, собачья конура, пионерских времён скворечник на сосновой жерди, прибитой к сеновалу. На крыльце висит кормушка для синиц — то меня порадовало очень.

«А погреб-то, наверное, нередко заливает» ― тщусь мыслить, как будущий хозяин. И, видно, пёс хорош: лаять принялся ещё издалека, и сейчас навстречу нам с цепи рвётся, будто хочет разорвать. Ладно, успокойся, как тебя там! А никак, говорит Понарошку: у пса, кобеля московской сторожевой породы, оказалось, нет собственного имени — откликается на хозяйский тембр голоса и свист. Так не пойдёт! Кто в доме хозяин? Назову-ка я пса Сотером, присвою имя, дабы поимённо знать свою команду. А то как-то проходил незнакомцем мимо зарычавшей вдруг собаки, подумал: вот правильный кобель и зовут Барбос — оказалась сука, Барби, очень злая…

Во дворе заявляюсь, как учили: мол, не обессудьте, мы люди военные ― приказ! Пон меня представил: товарищ Бодряшкин, звать Онфим Лупсидрыч, кадровый контрразведчик, учёный админ, кандидатура душеведческих наук, писатель, русак, вояка, холостой… ― ну, что холостой, не важно… «Как это не важно?! ― закипаю про себя. ― Для кого не важно?!» Моя хозяйка, вижу, привечает Понарошку с грустной иронией, как сильный человек встречает неизбежное маленькое зло. Зато на меня смотрит с открытым любопытством: как же, ситуация пикантна — очередного временного мужа привезли!

Заходим в дом. С порога в самый нос как шибанёт запах кофе! Да не чистый запах, как в буфете на жд вокзале, а застоялый с душком парфюма и сухой травы из-под забора, и поганых грибов с болота, и палёной шерсти, перьев и костей… — и сам пограничный пёс не разберётся. Как моя дражайшая супруга в такой химатмосфере проживает? Надо прояснить!

Из личного. Для меня главное в сельском застолье — только не пить самогонку и всякие домашние настойки, бодяги и заброды. В Сломиголовском детдоме-интернате, верно, мои юные кишочки всё же пострадали от экономии служителей на продуктах питания, и теперь спокойно могут принимать исключительно качественный заводской продукт. Вам, юный читатель мой, объясню, сколько при разных обстоятельствах можно и дóлжно пить. Но сначала о мерной посуде. «Мерзавчик» — пятьдесят миллилитров, «шкалик» — сто, «стакан» ― двести, «чекушка» — двести пятьдесят, «поллитра» — классика, её, почище любого начальства, каждый россиянин должен знать в лицо. Мои мерки таковы: если нормальный стол, уговорю поллитру; если та хорошо пошла и горячей закуски в волю, тогда ещё чекушку; а если и компания пришлась по душе и интересный выходит разговор, ещё шкалик ― и хорош! До литра за один присест никогда не добирал, помятуя о квадратной голове. Находясь на выездных заданиях, я всенепременно, для радости души, пробую местный хлеб и местную водку с домашнею закуской. Потом заношу свою оценку в секретный файлик и ставлю отметку на топографической карте Непроймёнской стороны. Интересная у меня нарисована картина, особливо по рецептам квашения поздней капусты сорта «Слава». Выйду на пенсию — обобщу и опубликую брошюру: «Как правильно квасить «Славу»». Вы, хлебосольный читатель мой, обязательно дождитесь!

Как уселись за накрытый стол и по первой обстановку прояснили, закусили грибочками, солёной капусткой с мочёным яблочком и клюквой, то-сё, утолил я, в общем, голод — тут и оглядываюсь, как учили. Не как Никола-наш-Гоголь: тот сей момент начал бы с хохлацкой смачностью описывать холодные закуски, основные блюда, пития, запития и прочие сытности, а потом переключился на десерты. В пику классику, я считаю: в России многие читатели не доедают, посему тема пиршества ужасно неэтична. Для вас, прибеднённый читатель мой, я бы даже ― во избежание эмоциональных травм ― рекомендовал не читать трапезные сцены из «Мёртвых душ», «Шагреневой кожи» и «Пантагрюэля», а издателям этих книг в дешёвеньких обложках впредь рекомендую делать цензурные купюры. Всё описание стола я деликатно заменяю одним эпитетом: Нюра — чудо какая повариха и эстетка! Для правильного девушка рождена мужчины. К тому же, молодая. И на внешность — мечта военного курсанта! Высокая сильная блондинка, с большущими голубыми глазами на широком улыбчивом лице, великолепный большой узорный рот, а губы пухлые, но не вывернуты наружу, как у мультяшной рыбы. Ровные полненькие ноги, крепкий круглый зад, прямая спина, немножечко опущенные плечи, а грудь… — эта ну просто на заказ! Разве что талия могла бы быть и порельефней, но… если не физкультура и спорт, то физический труд формирует наше тело: неизбежное в деревне таскание тяжестей наложило отпечаток на главный изгиб у Нюры. И это она ещё, ведь, не рожала! Всё же на первый фотовзгляд образ моей хозяйки представляло именно милое, бесконечно приветливое и немножечко усталое лицо. Отмечу, как оценщик жизненной фактуры: круглое личико у склонной к полноте долговолосой блондинки выглядит премило и меня всегда распирает на встречную улыбку. А играющие тенью ямочки на щёчках Нюры — те и вовсе создают желанную домашность и располагают к откровеньям…

Нюра, замечаю, не просто смотрит на меня с нескрываемым любопытством и с очевидной симпатией, а даже — вот диво! — без всякого дела трогает и задевает, шевелит и едва ни целует в область лица. Своего же кормильца девушка вежливо не замечает и лишнего слова к нему не обронит. «Нюраша — да не ваша!» Пона, вижу, такое подчёркнутое невнимание не просто выводит, и даже уже порядком злит. Когда Нюра принесла с веранды бутыль с настойкой на грибах и поставила на стол, нарочно стукнув донышком, как вызов, Пон, молча, взялся за настойку… Я гну своё: только водку! Разговариваем, вроде, ни о чём, но неловкость за столом не пропадает — из-за неведомых мне отношений в их паре. Не люблю я так!

Выясняется: завтра поутру, на скорое колесо, мне с Поном след ознакомиться с крестьянской местной жизнью и катить в район — в банк за кредитом и с лизингового склада получать американские комбайны фирмы «Кейс». На кой ляд зерновые комбайны в ноябре? — чуть было ни вопросил у Пона. Ах, да — пиар… Но раньше прилетит некий умный генерал из неведомого Центра, а с ним гримёры, костюмеры, повара, массажист, сапёр-истопник русской бани… Связисты, оцепление, контрразведка… — эти уже с позавчера на своих местах.

Когда начало смеркаться, Нюра ушла на подворье, по хозяйству: доить корову, кормить телят, свиней, кур, гусей, уток и синиц. В окошко наблюдаю: на летней кухне варит что-то в вёдрах, таскает в сараи, кормит у будки Сотера, выметает двор… Потом в калитку заходит крепкий мужик в полувоенной форме; погоны, если они есть, не разглядишь, — он, верно, вызван, дабы отвезти Пона в Непроймёнск. Мужик моет джип, зубоскалит о чём-то с Нюрой, помогает ей носить вёдра, мечет вилами навоз… Не нравится мне он! Сам черноусый, руки железные, глаза сверкают, ржёт ― и это всё на мою жену! Какой же я оказался из себя ревнивый! Каково в пятьдесят лет такое о себе узнать!

Понарошку, как принял мухоморчиков на картофельном спирту, так его понесло на откровенность. Оказалось, он хорошо знал отца Нюры — неимоверного трудягу из местного колхоза, орденоносного, первого в районе тракториста, комбайнёра. Сегодня таких механизаторов — днём с огнём! Сегодня, вопреки логике перехвалёного капитализма, люди в поле даже за хорошие деньги не работают так, как раньше пахали почти что за одно спасибо. В своё время Пон, от имени администрации Непроймёнской стороны, собственноручно награждал отца Нюры — тогда они и познакомились. И как-то, неожиданно для самого себя, отец обратился к Пону: сыновья уже взрослые, разъехались из отчего дома, а ты, начальник, пристрой единственную дочку, в человеческую память о моих заслугах, я долго не протяну — сорвал окончательно спину, а матери у Нюры уже давно нет — умерла, как водится в деревне, от какой-то непонятной ерунды.

Сколько у нас хороших, только необласканных, заброшенных детей! Утверждаю: в России недолюбленных детей даже больше, чем неосвещённых улиц! Увидев пятнадцатилетнюю в то время Нюру, насмерть испуганную внезапной немощью отца и вот-вот должную остаться одной на большом хозяйстве, жалостливый к девам Пон организовал лечение героя-тракториста: возил его по санаториям, настойчиво хлопотал, помогал семье призами и деньгами. Только советские крестьянские спины, увы, неизлечимы… Нюру, по окончанию Скукожильской средней школы, Пон забрал в Непроймёнск, к себе поближе, определил её в сельхозинститут, снял квартиру. Нюра с детства мечтала стать актрисой, просилась на театральное отделение в Непроймёнскую академию искусственной культуры, но Пону-то зачем сдалась неуправляемая актриска с образом жизни в закулисье — только подругу испортить и раньше времени потерять. Она, конечно, ещё со школьной скамьи начала жить с Поном, впрочем, с его слов, не с первым своим мужчиной. Но вот отец её в муках умер, Пон достойно его схоронил, а потом и она закончила свой институт… К этому времени Нюре уже безумно хотелось иметь не снятую в городе квартиру, а собственный большой дом, к какому привыкла с детства. И Фугас Понарошку решил: пора, как всех подруг своих, устраивать Нюру на доходное место и выдавать замуж, но так, дабы продолжать им хоть изредка встречаться. А тут из Москвы звонок: оправляем вам принца Тамбукаке, пакостника неимоверного, своими похождениями уже осточертел, а выслать на родину нельзя, у них там очередной переворот, надо подождать, когда произойдёт следующий — в пользу клики Шараока. Приказали: первое, устроить принца на безответственную и обязательно непыльную работу, ибо на российскую пыль у него почему-то африканская аллергия высыпает; второе, найти гражданскую жену, ибо в Тамбукакии у него есть приговорённая невеста из дружественной клики — если не женится на ней, останется без поддержки при восхождении на трон; третье, подогнать ему регулярную контролируемую властями профессионалку, а то и двух-трёх, ибо одной женою он ограничиться не может по естественным причинам. И пожелание: обойтись без детей-полукровок — это чревато в международном плане, да и новые Пушкины высшему начальству не требуются пока, без них как-то спокойнее, привыкли. Скукожильский район почти весь не пыльный, а Гнилоедово и Потёмки — так в них и двух пылинок в морской бинокль, наверное, за год не сыщешь: такое, из-за сырости, бывает и у нас. И тогда у Пона, в духе времени, родилась политкорректная идея: создать фермерскую межрасовую публичную семью, дабы Непроймёнская сторонка, придёт время, громыхнула сей фишкой на Россию всю. Наивный губернатор поддержал идею. Губернатор, я не исключаю, вспомнил «Хижину дяди Тома» из школьного курса: негр, мол, на то и негр, дабы ишачить на плантациях у белых. Понарошку-то знал о специфическом «трудолюбии» принца, но своего начальника в детали посвящать не стал. Нюра ― неизбалованная девушка от земли ― всегда не по годам трезво на жизнь смотрела. Она и минуты не ломалась: сразу согласилась несколько лет пожить с небелым принцем без белого коня. За эту жертву ей передавались в собственность усадьба, обширные угодья, скот, техника, немалые подъёмные, обещались также субсидии, кредиты и даже списание возможных будущих долгов. Иностранцам сельхозугодия в России не могут принадлежать на праве собственности, а арендовать их они могут. Посему землю закрепили в собственность за Нюрой, а она отдала её в аренду иностранному фермеру — и вышло по закону. Нюра переехала в Потёмки, и здесь стала сожительствовать с непутёвым принцем. Земляки-скукожильчане её крепко невзлюбили. Не ведая сути мероприятия Пона, они считали: Нюрка — бл-дь такая! — притащила в район первого негра, будто нам здесь среднеазиатов и кавказцев не хватает! Даже здороваться стали не рукопожатием с улыбкой, а издали, кивком. Удивляюсь, начинает кипятится Пон: почему так много русских женщин продолжают жить с мужчинами, которых открыто презирают? Так и хочется влепить дуре пощёчину и спросить: а ты-то кто сама, если живёшь с дерьмом?! И Нюрка туда же: согласилась пожить с негром, миллионершей стала, а сама знакомым рассказывает о нём неприглядные истории, зачастую вымышленные кем-то. Ну, не дура?!

— И прозвали её за это Кофемолкой! — возбуждается Понарошку как-то уж даже не по-пьяному, а по-травлёному. — Теперь обидно ей стало за себя, а мне — за неё! Родня, братья от Нюрки тоже отвернулись: бл-дь ― и всё тут! Остракизм ей от народа полный! Посуди, Бодряшкин: живёт на отдалённом хуторе, в нечистом месте, на болоте. Играла в хорошем любительском театре, на конкурсах побеждала, я её по стране возил, на море. А сейчас собирает, грибы поганые, травки, сушит… ― не продохнёшь. Становится ведьмой! Метлы не хватает. В округе её уже все боятся. Здесь ей теперь жизни не дадут — придётся уезжать… Нет, какая гадость, это мухоморная настойка!..

— А спишь с ней? — спрашиваю из ревности, вырвалось непроизвольно.

— Давно уже не даёт… Да и не больно лезу. Противно, друг: брезгую — после негра! Как представлю… ― нет! Он сейчас опять лечится: привёз трепака из своей Лулумбы… Вот я — я! — на чёрную не полезу никогда! Брезгую, понимаешь, друг? С политкорректностью не переспишь. А любой негр… летит как шмель на белые цветочки. В Намибии и ЮАР блондинки без предрассудков делают себе одним местом целые состояния! Ещё этот… как его… Лумбакака встречается в Скукожильске с Нюркиной подругой, Златкой — вот та профессионалка. А ты оглянись, друг: «контора» сегодня Нюрке всю мебель в доме переставила… Кровать, видишь, Нюрка в новое место приказала передвинуть. И застелена совсем не так, как было вчера… И подушка теперь одна… Представляю себе, как устала Нюра быть кофемолкой… Я сам не ожидал, что моя затея с фермой закончится так быстро и печально… Принц лежит в перине или шляется где-то по России, а она пашет с утра до ночи… И ведь её не любят все, обижают все, все-все кругом, кроме меня… Как вовремя увозят Лумбакаку! Теперь откроем в Потёмках клуб…

На ферме — клуб? Надо прояснить! Оказалось, угодья соседней деревни Блядуново откупил закрытый охотничий клуб. В Блядуново на берегу прекрасного большого, в три километра длиной, озера с хорошим дном и чудо-рыбалкой когда-то располагался пионерский лагерь «Заря». С началом перекройки его отдали какой-то недолговечной демократической партии под, якобы, спортивно-оздоровительную базу. Демократы оказались романтиками ещё теми: переименовали лагерь в «Свободу», и на западные вражеские деньги принялись оздоровлять своих молодых активистов. Однако запасов прочности у лагеря хватило ровно на один летний сезон: постройкам, инвентарю и прилегающей природе был нанесён такой сокрушительный урон, что блядуновским мужикам ничего не осталось, как только осенью разобрать по дворам остатки от спальных корпусов, столовой, складов и спортплощадок, а мебель уже не пригодилась даже в топку. Фактически от лагеря сохранились только подземные железобетонные хранилища для овощей и картофеля, да подходы к озеру ещё не заросли вербой да осиной, но формально оставалась вся территория, местами как бы даже с загородкой от скота. Эту-то разруху на конкурсе госимущества неожиданно для всех и приобрёл никому в Непроймёнской стороне неизвестный хедж-фонд «КЛОП»: «Компания любителей острых приключений». КЛОП организовал в Блядуново охотничий клуб — и жизнь в деревне резко изменилась. Война или мир? Конечно, мир и взаимопомощь! Клуб богатый, колхоз бедный — поможем соседу! И клуб взялся тянуть колхоз: выплатил его долги, раздал незаработанную зарплату, подвел газ и стекловолоконный кабель, построил котельную и пожарку, пробурил скважины, провёл канализацию и водопровод, заложил вертолётную площадку, лодочную станцию… — отстроил всю инфраструктуру. Вскоре имущество банкрота-колхоза перешло к клубу, и тот законно посадил своего председателя — Стерфь. Она за одну зиму добила нежизнеспособный колхоз: трудоспособных забрала в клуб, остальных выгнала, оставив без работы. Свои земельные паи блядуновцы продали в клуб, а тот, ссылаясь на вековечную неурожайность и нерентабельность, смог блядуновские земли сельскохозяйственного назначения перепрофилировать в охотничьи угодья. Благодаря коротким простым и разумным объяснениям Стерфи, всё местное начальство и его народ как-то разом поняли очевиднейшую вещь: где растёт клюква, там не растёт пшеница! И облегчённо вздохнули: их мучитель-колхоз, наконец-то, в бозе почил. А сегодня в Блядуново есть всё для особливых развлечений, принятых в кругу любителей острых ощущений на лоне матери-природы. Особливость же восходит к традиции местных жительниц — с пристрастием и даже с каким-то отчаянием «давать» всем, кто попросит, как принято у народов в заполярной тундре, пока свои мужья-артельщики на отхожих промыслах или браконьерят.

Я бы тебя в Блядуново свозил «отдохнуть», клянётся совсем уже плохой Понарошку, да не сезон. Клуб принимает отдыхающих членов только летом и зимой. В межсезонье не проедешь: семнадцать километров убитой грунтовки — только на гусеничном вездеходе или танке, у кого нет вертолёта. Дорогу нарочно не хотим отсыпать, боимся привлечь лишнее внимание к Блядуново. Местные жёны и дочки активно участвуют в работе клуба — название-то деревни совсем не случайное, обязывает держать историческую марку! Деревней с таким названием по всей России почему-то осталось раз и обчёлся, хотя с таким содержанием — попадаются частенько… Мужчины гордятся трудолюбием своих жён и дочек. Кто против традиций, тех из Блядуново тихо «уезжают». Блядуновские жёны после вечерней дойки не пялятся тупо в телевизор, не шляются по непрошенным гостям, а наряжаются и идут в клуб работать. Они трудятся горничными и массажистками, дочки — официантками, а бабы с педагогическими способностями обучают школьниц из Скукожильска. Интуристов сюда на пушечный выстрел не пускают — берегут генофонд местного народа, редкостный его разгульный нрав.

Я, русофильский читатель мой, тоже замечал: иностранцы одним своим присутствием начисто портят русским отдых.

Теперь, вижу, Пона уже серьёзно повело: с подозрением озирается поверх шкафов и на углы:

— Не хорошо мне… Будто за нами следят… Может, «контора» понаставила «игрушек»?..

Через стакан водки и кошка видится тигрой! Пора министру двигать домой. В окне темнеет, опускается туман и холодает. Тут и Нюра приходит со двора. Она прощается, тихонечко с иронией вздыхает, а потом смотрит вослед плетущему  зигзуги Пону, коего, прихватив за бок, крепкий прапорщик ведёт на погрузку к джипу…

Позже Нюра снова накрывает стол: садимся чаёвничать с вареньем. Доносятся мне в уши деревенские с непривычки звуки: Сотер ворчит и гремит цепью со двора, мычит сама по себе корова из сарая, скребёт мышь — пришла с лугов в тёплое подполье на зимовку… Ладно, пусть скребёт, лишь бы обошлось без мышиной лихорадки! А то с одного задания с водочным градусом ползком вернулся!

Смотря за расторопностью своей хозяйки, ощущая её рядышком совсем, я лелею мысль об исполнении супружеского долга! Надо прояснить! Тогда предлагаю уместный тост:

— За российский театр и за нас двоих — исполнительных актёров! Театр двух актёров! Дабы хватило нам таланта и желания вжиться в образы супругов — и никто вживлению не помешал!

Сладостен тихий шелест,

когда гладишь упругую попу…

Как я своей хайку не попал! Забрал слишком легковесный тон. Рассчитывал прокатиться на Нюриной иронии к ситуации с очередным назначенным мужем, со смешно замухоморившимся Поном — и не попал!

— Мне уже никто не может помешать… — как бы сама себе отвечает Нюра, внезапно побелев.

Она машинально чокается, выпивает и надолго умолкает. Я пробую загладить, бью себя в грудь, мечу слова, но всё мимо: Нюра, опустив лицо, думает о своём. После ещё двух рюмок хозяйку, вдруг, прорвало: едва не плача, принялась мне изливаться. Выслушать исповедь поддавшей женщины — это, сердобольный читатель мой, почище стонов из-за двери зубного кабинета. Какой она была и какой стала с этим мужем! Монотонно пролетают годы. Пустые хлопоты. Даже её имущество — поссорься она сегодня с начальством — и то в любой день могут отобрать. А в телевизоре совсем другая жизнь! Кто все эти люди на экране? чем заняты? зачем? она не понимает их забот! Со слезой в глазах и голосе рассказывает мне, как местные женщины-одиночки за тракторную тележку ворованной соломы ложатся под пьяных бригадиров. Врачей нет: болезни переносят на ногах, работают, пока не упадут. В Гнилоедово понаехали среднеазиаты: техники не знают, портят, вместе с ними появились в скверике и даже на самой площади у конторы совхоза разбросанные одноразовые шприцы. Молодёжь работать не хочет: пьют, дерутся, колются, жгут всё, ломают… Совхозный парк и трибунку стадиона в щепки разнесли. Кто хочет спастись, уезжает в город. Сама связалась с Тамбукаке по нужде, из желания помочь калеке-отцу и избежать грозящей нищеты, и, со временем, ― зависимости от друга-благодетеля, коего бесконечно уважает и даже капельку ещё любит, но уже скорее в благодарных воспоминаньях, а не в натуре, — давно уж ей не семнадцать лет… А этот виртуальный фермер… «Лючи бить галёдни, чьем усьтали», — передразнивает Нюра своего сожителя. Да и что может сделать фермер, живя в одиночку на отшибе? Занесёт дорогу снегом — нужно вызывать два бульдозера, потому что один может сесть, другой его вытащит. Один фермер что ли сядет сразу за два бульдозера? Разорваться ему пополам?

Нюра категорически не хотела ребёнка от Тамбукаке: начиталась о полукровках всяких страхов. Полукровки теряют этническую определённость и из-за этого часто не признаются обеими расами за своих. Они неустойчивы к болезням родителей и могут пострадать от неизученных факторов: к примеру, потомство тасманийцев и белых оказывалось бесплодным — вот и гадай! В России чёрный ребёнок — белая ворона, особенно в деревне. Да и в городе мама белая с ребёнком-негритёнком гуляет на детской площадке только когда там других мамаш нет: в дождь, мороз и ветер.

А сушить траву и грибы Нюра стала по настоянию Тамбукаке: он, якобы, рассчитывает сдавать сырьё на фармацевтический завод. Но ни травинки до сих пор не сдал, а хранит всё на своём складе с кофе, куда Нюру не пускает. К чему, не понимает Нюра, в такой глуши морской контейнер кофе в зёрнах — целых двадцать тонн! Тамбукаке, запершись в отгороженной лаборатории на складе, мелет и смешивает, будто бы, сорта. Научную работу, говорит, пишет по смешиванию мировых сортов и технике заварки кофе — не о маисе же ему, принцу, диссертацию писать! Нюра ему ни капельки не верит. Для принца все мы плохи. Тамбукаке ― нахал и чёрный расист. Требует: раз он негр, раз он любит пользовать белых женщин, раз он курит травку, то его везде должны пропускать без очереди, да ещё приплачивать за его хобби и расовые особенности и, главное, чтобы отдали ему «долги» за историческое прошлое колониальной Африки. Политкорректность в его цветном кругу зовётся «милой причудой». Белые — агрессоры. Почему в новую эру, когда уже давно изобрели чёрный рояль, чёрный паровоз и чёрный Мерседес, до сих пор так мало чёрных таблеток в аптеках, а в сортирах ― чёрных унитазов? Почему, чтобы лечить важные и уважаемые всеми болезни, белые люди в неполиткорректное время изобрели белые таблетки, а в насмешку над нами, чёрными людьми, выдумали один только активированный уголь, поглощающий газы в кишках? Даже красных и жёлтых таблеток на планете гораздо больше! А разве красные индейцы и жёлтые китайцы для мира важнее, чем чёрные африканцы? Если ты белый, то должен испытывать стыд за своих предков, угнетавших чёрных рабов, должен повиниться и просить прощения у потомков тех рабов. Ото всех требует подачек. Как цыганка. Тамбукаке даже в православие лез за новым куском. Но суровые верующие вениками и швабрами вытолкали из монастыря православного африканца, как «новостильника»… Ища лишний кусок, принц даже начинал писать статью: «Пушкин — любимый поэт тамбукакцев». Но за шесть месяцев писательских трудов в файле сохранилось только название.

Сам лежит, паразит, целыми днями, слушает музыку. Где-то раздобыл запись «Сна негра» — модной в начале XX века песенки, с барабанами: половые ставили в московских ресторанчиках средней руки. Ещё барабанов на Жабьем не хватало…

Но Нюра терпит, ждёт скорого конца…

Да, быть афророссиянином очень интересно: халява, скины, любительницы острых ощущений, тяжёлый наркотик, суд…

Даже в исповеди, скребущей по сердцу, Нюра видится мне в ареоле уютной располагающей хозяйки. Неведомое счастье ― посиделки с нею. Я всё-таки собрался с мыслью и перевёл разговор на искусство и культуру. «За сладким утешимся», прикидываю я, любуясь порозовевшей Нюрой. Скоро пошли шутки, взгляды, касания, грудные смешки и вообще. Мелькнула, наконец, готовность Нюры к розыгрышу авантюрного сюжета… Мамынька родная, кем б ты ни была: как же эта девушка может смеяться, мести подолом, заводить глаза, облизываться, жмуриться, с придыханием шептать, крутить пальцем у височка кренделя!.. Это я ещё томные вздохи опускаю!  Если бы не этот запах кофе!..

Наконец, включили музыку. Нюра совсем повеселела, голос серебряным колокольцем зазвенел. Нюрин смех, оказалось, не просто манит меня, а сердце бередит. Строгое благодушие хозяйки, умно обустроенный уют, — вот же моя старинная мечта!

Пора переходить с женой на «ты»!

― А есть у тебя белое платье?

― А то! Для бала, длинное, до пола. А как шуршит!..

― Надевай! Будешь невестой! — говорю в надежде, что со сменой обычной одежды на праздничный наряд Нюра вдохновится.

— А женишься?

— Так точно! ― вырвалось непроизвольно. — Ты-то выйдешь?

— Эх, Бодряшкин, добрый ты мужик. Ладно, жди, я не скоро…

Чувствительно задев меня бедром и проведя ладошкой по квадрату макушки, уходит в спальню.

Пока Нюра перевоплощается в образ невесты, слышу, как гудит газовый котёл на чердаке. Топи, топи батареи к первой брачной ночи!..

 

 

Глава 5. Новые челобитчики

 

Как офицер контрразведки, описание дальнейших посиделок с молодой женой я деликатно опускаю… Спецом для вас, баловливый читатель мой, замечу: романтика границ приличия не переступила.

Потом Нюра, облачившись в домашнее и мурлыча песенку под нос ― «Жёлтый лист осенний вьётся в небесах. О тебе мечтаю я в своих мечтах…», ― собирает со стола. А я знаю наперёд: после танцев-обжиманцев не скоро успокоюсь! Опять же непривычные деревенские шумы, проклятый запах кофе… Пойду-ка, продышусь на сон грядущий или… на первую брачную ночь — как повезёт. Вышел, босой, в прихожку: там, у порога, на половичке, одна пара сапог резиновых, а портянок и носков рядом совсем нет, или я в темноте не разглядел. Влез в сапожки свободно без портянок: что мне — вернусь сразу, как замёрзнут ноги.

Во дворе накрапывает мелкий дождик ― равнодушно, тихо так шуршит, будто я только что в бальном платье девушку за талию не обнимал. Сотер кинулся ко мне: мечет не одним хвостом, а и всем задом, шумно нюхает и обтирает сырым своим боком знакомые сапоги хозяйки. Эх, опять забыл прихватить кусочек для просящих, как тогда, на кладбище «Шестой тупик» с Марусей. Вот, домашний читатель мой: как ни своих детей, ни домашних млекопитающих животных не имеешь, так мысль о куске для страждущего выпадает из квадратной головы. Опять подкачал жених Бодряшкин! Ногти перед вояжем постриг, даже на ногах, а вот подарка для жены не удосужился найти! Да, «тупик», Маруся… Сейчас она в Австралии, тренирует университетскую команду. Там солнце и весна. А я в Потёмках, в мокрых сапогах… Как тут не загрустишь!

Настроение резко падает, чтó для меня совсем не характерно. Одно утешает: комары закончились, можно прогуляться к озеру, на луг и в лес худой…

Отвязываю пса и выхожу за калитку. Направо — тучи низкие подсвечены фарами машин и прожекторами, оттуда несётся отдалённый моторов шум: кладут аврально в дождь асфальт. Во фронт — темнеют какие-то постройки, за ними некошеный выгон и туман. Налево — чёрный лес обкладывает взгляд невысокой стенкой, туда утекает узкая дорога типа гать, то есть сплошной настил из брёвен, уложенный по связкам хвороста — фашинам. Гать давно разбита, задавлена в землю машинами и тракторами, в провалах настила рябит от брызг и разводов тускло освещённая вода. Тогда ступаю на уцелевшие брёвна гати. Сотер, кося на меня глазом, лениво, верно для отчёта, побрехивает в темноту. Прислушиваюсь задним ухом, как вдали на дороге гудит работа — запомню направление движения по гулу. Зябко, сыро, мурашки по коже побежали. «Уж небо поздней осенью дышало»… —  пришли на память строфа Солнечного Мурашки — Александра-нашего-Сергеича, его невозможно бывает мне читать без мурашек по коже.

Захожу в лес. Теперь колея едва видна и ощутима. Сотер убежал трусцой домой: он без сапог и у него своя работа, не до любительских прогулок по ночам. Моросьня усилилась, каплет с крон, промозгло — бр-р-р! Гать сменилась фашинником, тоже продавленным и старым. Фашинники устраиваются в виде настила из связок хвороста, уложенных на продольные лежни и прижатые по бокам жердями. Фашинник и фашист имеют общий латинский корень: фашиной назывался у римских вояк пучок прутьев. Если в этот пук засунуть топорик, выйдет фашистский символ охраны. Тоска вдруг напала смертная: топтать во тьме гнилой хворост в сыром лесу и вспоминать поющих фашистов из солнечной Италии! Да и фашинник из-под ног, похоже, куда-то провалился… Или я, не чуя ног, уже внизу охолодев и крюча пальцы, сошёл с него? Здесь, в чаще, лес мне особливо стал засаден и неприятен своей корявостью и пущей мрачностью, своей дырчатостью и угольчатостью мест: ни единой радующей глаз овальности и завершённости конструкций, одни ямы и чернильные кляксы под ногами, да чудятся норы под корягами, да мерещатся жилища всякой нечисти и зверушкины могилы в межкореньевых зёвах трухлявых пеньков, а гнилью, трупами деревьев пахнет даже сильнее, чем опавшей листвою и травой. Кругом тяжело лежат стволы деревьев: расщеплённый бурелом и трухляк с сердцевинной гнилью ― им большого ветра не нужно, дабы упасть и замереть. Ноги скользят по грибной слизи на подстилке, ветки цепляются и норовят хлестнуть…

Почему жизнь моя сложилась так? Бреду, вот, ночью, в дождь, в запущенном лесу, один на всём чёрном свете! Да по такому фашиннику и пушкинский леший бродит только крепко подумавши четыре раза. Или позвонить Патрону? Понарошку? А что им скажешь: помогите, мол, температурю, а сам без портянок, и заблудился, как последний дурачок. Нет, я не дурачок! Хотя вполне мог стать…

Припомнился Сломиголовский мой приют… Только и радости было, когда приезжало изредка начальство. Тогда выходило нам послабленье: обмоют лишний раз, кого отвяжут от кровати, уколов не кололи, с лиц младенцев отклеивали пластырь, коим залепляли резиновые соски в плачущих ртах при связанных руках… А что, броситесь спрашивать вы, сердобольный мой читатель, что если ребёнок болен: на день мочится и поносит четырнадцать раз, а его пеленают от силы трижды? А то: заживо гниёт в кроватке! Я и тот запах опрелостей детских, кажется, помню до сих пор: он куда похуже будет, чем сейчас на лесной подстилке — от гниющих растений и грибов. Вот Лев-наш-Толстой помнил себя шести месяцев отроду. А я себя воспоминаю, наверное, ещё шестинедельным — так хотелось жить! Иди, попробуй, выживи брошенным в Сломиголовске! Пока отказничков определят в дом ребёнка, они находятся в больницах, иногда помногу месяцев и даже лет. Дети нередко часами лежат мокрые, холодные, обкаканные и вообще. Кожа на попах описанию не поддаётся. Это, конечно, не всегда вина персонала: больно уж много непутёвых родителей воспитало государство, а признавать за собой сей грех не пожелало, — вот на всех и не хватало нянь. И потом, уже в детдоме, у нас, отказников, вся неосознаваемая надежда была только на местное начальство. Мне в инкубаторе везло: ума хватило на рожон не лезть, читать начал рано, прямо как Максим-наш-Горький, и, хотя читал сначала с ветерком, зато потом всем нутром втянулся в невесёлые сюжеты русской жизни, усвоил их и благодаря, наверное, опыту из книг со всеми благополучно уживался. Меня почти не кололи, не вязали и не били, как многих малышей, и не сделали ранним дурачком. Пусть-ка эти санитарки, няни, медсестры «из народа», пусть-ка попробуют своею низкою зарплатой оправдаться передо мной за младенцев-отказничков, обихоженных их заботливыми руками до смерти, до хроники или до увечья! Да, увечья! Из кроваток берёт тётка троих-четверых за раз — и одного вниз головой на пол уронит. Когда я из малыша дожил до мелких, мне дико повезло: в Сломиголовском инкубаторе я стал витриной ― представлял собою образцового питомца. Меня, как иных детей, с десятилетнего возраста не продавали педофилам на вечерок-другой, не сдавали им в аренду на выходные дни или на «каникулы» и спонсорские поездки на теплоходе, или в деревню «на парное молочко», или в столицу на загородную дачу, и проч. и проч… — педофилы на выдумки хитры, особливо иностранцы. Ещё важно: я не был ябедой, и старшие пацаны «наказывали» меня редко. Один серьёзный эпизод всё-таки случился. Только вам, меценатствующий читатель мой, расскажу о нём — в благодарность за помощь, от имени всего брошенного мелкого народа…

В полном соответствии с характером окружающей природы, Сломиголовский детдом — это страшный инкубатор для суровых, диких, заброшенных детей. Был у нас пацан по кличке Прыщ. Что-то у Прыща с гормонами было не в порядке: вся его дебелая физиономия, грудь и руки, сколько помню, вечно были покрыты коростой, струпьями, а то и яркими малиновыми пятнами и прыщами, кои он нещадно, до крови, раздирал ногтями; прыщи были либо с белыми зреющими макушками, либо с выскобленными кратерами, а свежерасцарапанные прыщи кровоточили и очень дурно пахли. К пятнадцати годам Прыщ сделался подонком законченным и психопатом с обострённо садистскими наклонностями и вообще. Как-то он поймал кошку интернатской кастелянши, долго мучил рыжую кошару, затем повесил её на перекладине футбольных ворот, и уже окоченевшую за хвост привязал к ручке двери на складе макулатуры и старой мебели — вотчине добрейшей тётки. По двору интерната Прыщ выхаживал точно бойцовский петушок, задрав голову и как бы немного утомлённый, и приспускал с плеч пиджачок ― всегда чистенький и расстёгнутый небрежно. С барской замашкой лез во все дела «баторов», прыгал даже на «силачей», когда был уверен в поддержке своей свиты. Ради авторитета среди пацанов, Прыщ всячески избегал интернатского начальства, старался быть «как все». Но хотя Прыщ дерзил руководству и часто, завираясь, рассказывал пацанам о своих подвигах в части проделок супротив начальства, директриса интерната поддерживала его как неформального лидера, и даже выделила ему отдельную комнату для проживания, тогда как все остальные «баторы» обретали в казарме. Проверяющим наш инкубатор товарищам, если персонально донимали, Прыщ, как вызов, бросал в лицо: «Вам никогда нас не понять!» «Баторы» боялись Прыща даже трезвого; его опасались даже «силачи» и те, кто числился в его свите. А когда Прыщ бывал пьяным, пощады, «баторы», не жди! Особливо изгалялся Прыщ над мелкими: насиловал девчонок и мальчишек, изощрённо бил, издевался, мучил, заставлял делать срамные гадости, пить свою мочу и есть кал, вылизывать подошвы ног, воровать для него, пакостить другим «баторам», воспитателям и физруку. За пределами интерната «отдыхал» Прыщ так: ставил кого-нибудь на четвереньки, на «четыре кости», садился ему на спину, устраивался поудобней, закидывал ногу на ногу, пердел старательно, закуривал, пепел стряхивал на своего «пони», бычок тушил о его загривок. После «отдыха» назначенный стульчик вылизывал Прыщу ботинки.

Уж воображения на пакости у Прыща хватало! Особливо, когда имелись зрители у его забав. После жалоб от пострадавших мелких «баторов», случалось, Прыща наказывали, а физрук, как бы от имени администрации, даже бил его неоднократно. Но это лишь озлобляло Прыща и сподвигало на скорую ябедникам месть.

Как-то раз, зимой, я играл во дворе в компании двух таких ябедников ― сестры и брата Чумавых. В ту пору мы были мелкими прасолами: лет по девять-десять. Старшие пацаны зимами частенько заседали в нашей угольной котельной, она стояла немного на отшибе. Здесь они курили, пили самогон или брагу, кои у добрых сломиголовцев выменивали на украденное в инкубаторе имущество, а летом — ещё и на живых раков; их мы ловили в озере за городским кладбищем, в раколовки с убитыми бездомными кошками и собаками в качестве приманки. В котельной часто и вершили суд над провинившимися «баторами»: сцапают кого — и на цугундер, жарить у котлов. В тот злополучный день интернатской братве не хватило самогону. Прыщ рассвирепел и, само собой, захотел поквитаться со стукачами: послал за Чумавыми своих пацанов из свиты, а те притащили заодно и меня. Я-то перед Прыщом в ябедах был не виноват, и ничуть не забоялся, а вот обоих Чумавых, в предчувствии расправы, обуревал дикий ужас: они едва держались на ногах и, скрестив руки на животе, жались бочком друг другу, и не решались даже скулить.

Уголь в топку подавался в небольшой чугунной вагонетке, подвешенной двумя цепями с крючьями на концах к железной балке, идущей под самым потолком. Вагонетку пацаны отцепили и опустили на пол. Цепи с крючьями слегка качались, позвякивали и имели пыточный вид. С братца Чумавого Прыщ стащил куртку и шапку и напялил на его голову какую-то белую тряпицу:

— Это, Чума, твой гребешок! Ты у меня давно петух: будешь кукарекать!

Чуму посадили в вагонетку. Он осуждён был приседать на корточки, становясь невидимым для братвы, а потом высовывать голову, кукарекать и снова прятаться. А один пацан-доброволец, с совковой лопатой для угля, стоял напротив вагонетки и в замахе ждал, когда высунется голова, дабы прибить горластого петуха, кой якобы мешал братве сладко спать. Первых раза три-четыре голова Чумы успевала прокукарекать и скрыться, и деревянный черенок лопаты гулко ударялся о железный бок вагонетки. Прыщ стал растравливать палача: эх, мазила! Тот и сам уже порядком разозлился, и когда голова петуха, прокукарекав, опять успела вовремя нырнуть, он со всего размаху намеренно ударил совком по пальцам левой руки Чумы, державшегося за край вагонетки. Мелкий истошно закричал, вскочил и попытался выброситься из вагонетки через другую боковину, но палач, уже не владея собой, частыми ударами и тычками ребром лопаты принялся забивать Чуму в вагонетку — и тот осел в неё с головкой. Прыщ совершенно разъярился: это что — бунт?! Он выплюнул сигарету и сам взялся за лопату, замахнулся над вагонеткой:

— Чего прячешься в курятнике, Чума! Утро на дворе! Кричи, петух, кукареку! Ну!

Какое-то время из вагонетки раздавались только всхлипы, шорохи и стоны, затем появилась правая, небитая ещё, рука, взялась за край, сорвалась, опять взялась, напряглась… Прыщ тоже изготовился:

— Ну!

И как только появилась над краем вагонетки тряпичный гребешок, ударил по нему лопатою — плашмя. Странный тогда звук разнёсся по котельной… Рука Чумы исчезла. Когда гул в моих ушах стал отлетать, услышал восклицания довольных зрителей:

— Хорошо попал! Так ему! Предатель! Вытаскивай его! Ха, пацаны: а гребешок стал красным! Теперь Чума правильный петух! Давай сестру! Курицу тащи!

Пацаны вытянули Чуму из вагонетки: тот сам не шевелился, изо рта, из носа и ушей выползала кровь. Тогда отволокли Чуму к кирпичной закопчённой стенке, бросили, затем хором, прицельно и как бы соревнуясь, стали мочиться на него — смывая кровь с лица и стремясь попасть в открытый рот…

Тут, никто не ожидал, сестрёнка-Чумиха, стремглав кинулась к дверям, и выскочила из котельной. Команда взвилась:

— …!!!

— Наябедничает физруку!

— За курицу ответит этот! — провозгласил Прыщ, ткнув мне в грудь черенком лопаты. — Сейчас узнаешь у меня, как с предателями знаться! А петуха — на шлак: пусть пёрышки согреет!

Я попал! Кто жизнь прожил с квадратной головою, тот меня поймёт! Слишком быстро кончилась расправа над Чумой: Прыщ не насытился и жаждал новой крови. Чуму перетащили и бросили на кучу неостывшего шлака, кой недавно рабочий-кочегар выгреб из печи горящей. Одежда на Чуме сразу стала парить, и в котельной мочой запахло. Пацаны снова подвесили вагонетку к рельсу, а Прыщ триумфально объявил меня паршивым козлом и присудил с разбегу бодать вагонетку, дабы её раскачать на цепях и опрокинуть: бодай, козёл, пока ни опрокинешь! Раздели меня, связали руки за спиной — бодай! Для придания разбегу ускорения, один пацан бил меня лопатой по заду, по ногам и по спине — куда, в общем, попадёт. Само истязание я не помню. Физрук, проведший следствие, позже рассказал: не удовлетворившись силой моих самоударов, пацаны связали мне и ноги, и тогда подняли моё лёгонькое тельце и, раскачивая, как таран, стали бить головой в бок вагонетки, раскачивая её по всё большей амплитуде, как качели, но так и не смогли чугунную вагонетку опрокинуть: не хватило им, пьяным и развесёлым, слаженности в работе…

Очнулся я лежащим на полу — от крика. Это дурным голосом завопил Чума: его одежда прожглась местами и дымила. Кусочки горячего шлака, наверное, попали на тело под одежду, Чума сломанными пальцами не мог их вынуть, и катался по полу у печи. Я сел и сначала ничего почти не видел. И так в котельной темновато, а тут ещё что-то липкое густое застилало глаз. Провёл рукою по лицу…

Вы, бесстрашный читатель мой, видели перед глазами свою ладонь, всю залитую собственною кровью? В такой момент домашний ребёнок первым делом, в ужасе и страхе, мнит: что теперь мне будет? Он боится маму или папу — за пролитую кровь непослушанья, за изодранную, испачканную одежду и вообще. Иными словами, у домашнего ребёнка преобладает страх инстинктивный. Мне-то бояться было некого. У детдомовца страх совсем другой: он как у взрослого — по размышленью, а этот быстро подавляет инстинктивный страх. Я, верно, даже возрадовался: пронесло! Ябедничать начальству, как Чумавые, я не буду — и Прыщ теперь долго не тронет, ещё и в пример меня всем «баторам» поставит! Уже от одной этой мысли ободрившись, поднялся кое-как, стащил Чуму со шлака, стал выкидывать дымящие куски из лохмутов прожжённой одежды, но весь шлак затушить не смог. К испарениям мочи добавился запах жаренного мяса. Чума опять потерял сознание… Тогда я поднатужился и отволок краснокожего Чуму во двор, опустил тело в незатоптанный ещё снег, присыпал и даже повалял. Тут примчались физрук и кочегар…

Чуме-то что: обыкновенное сотрясение мозга, переломы, ожоги, гематомы, шок болевой… — кто из «баторов» их миновал! А вот с моею головой приключилось нечто: кости сдвинулись и срослись уже совсем не так округло, какими были от рожденья. После «оквадрачивания» головы, ночами стали присыпаться мне кошмары: обыкновенно, в типовом кошмаре, я вроде бы присутствую в сюжете, только сон будто совсем не обо мне, и непонятно — кто я, что я, где я…

…Да, где я? Где дорога? То ли фашинник кончился, то ли я, задумавшись, сошёл с него? Кабы опять не ступить, куда не след! А то с одного задания с волчьим капканом на ноге вернулся…

От одной мысли, что бесповоротно заблудился, мои конечности сразу отсырели, и нутром ощущаю: весь продрог! Зачем поленился шерстяные носки найти? Нюра сама вяжет, значит, должны были носки лежать в прихожке, а поверх них натянуть бы полиэтиленовые мешочки… Впрочем, за полчаса далеко не мог уйти. Тогда рекогносцируюсь, как учили. Лес вкрадчиво шумит: ветра нет, одни лишь тихонько шелестят ветки в кронах под каплепадом мелкого дождя, а звуков машин с дороги не слышно вовсе. Достойный моего Патрона парадокс: кому-то в России всегда выходит плохо — даже когда асфальт в дождь не кладут!

Тишина, будто лес оглох… Мерзкая трухлятина под ногами; увязаю по колено, мерещится отовсюду гибельный испод. Ещё мне здесь не хватает Вия, неистовой прущей подземной силы, — местечко и время для него как раз. Да ну, премьер-майор Бодряшкин: где только твоя ни пропадала! Интуицию призвав, стал нюхать воздух. Чу, вдруг от лесной подстилки потянуло на меня сырой махрой! Здрасьте вам! В лесу махорку рассыпали только партизаны, дабы служебные немецкие овчарки из погони не взяли след! А сегодня, может быть, и террористы сыплют?! Прислушиваюсь уже до звона в ушах и треска в мозге… Так и есть: будто голоса из-под земли! Чур меня! Курящий Вий или ещё одна говорящая могила? Холмиков во тьме не видно — одни чудятся ямины. Партизаны?! Но партизан, скрывающихся от государственных собак, в неоккупированной стране быть не должно. Тогда, засада! Террористы! Бодряшкин, бди! Имеешь перед носом засаду на высочайшее начальство! Один раз в истории России выбрали себе достойное начальство ― и то норовят убить и закопать! «Бесшумною разведкою — тиха нога — за камнем и за веткою найдём врага» — черпаю бдительность из Владимира-нашего-Маяковского. Тогда вынимаю телефон, собираясь доложить куда след, но сигнала нет! Не то чудовищные помехи, не то «службы» вырубили даже спутниковую связь. Теперь уже из-под бурелома явственно слышу голоса: один из них, кажется, звучит остуженным тембром могилы с «Шестого тупика». Где моя всегда и ко всему готовая помощница, Маруся?! Или, хотя бы, её биту мне сюда!.. Всегда мы так: труба зовёт, а нет готовности к труду и обороне! Но я справлюсь: Бодряшкина не доводи! Мне главное сей миг вспомнить текст из «Справочника пехотинца». Именно главу «Окружение и уничтожение партизанских баз и отрядов». Самое важное в такой операции — это окружение партизан. Теперь мотай на ус, начальствофильный читатель мой. Есть три основных способа уничтожения партизан при окружении. Первый ― равномерное сжатие кольца окружения. При этом все окружающие силы движутся по направлению к центру кольца окружения. Движение осуществляется перекатами — отдельными группами солдат. Второй способ — «молот и наковальня». Часть окружающих сил занимает оборону, а другая часть пытается своими активными действиями заставить партизан отступать в направлении занятых окружившими частями оборонительных позиций. Третий способ — действия клином. Завершив окружение, специально выделенное подразделение окруживших осуществляет удар с целью расчленить порядки партизан на более мелкие участки. После этого их уничтожение продолжается с использованием первых двух способов. След предусмотреть: партизаны будут вырываться из окружения, ударив в слабом месте или воспользовавшись разрывами в позициях окружающих. Например, подпустив цепь противника, партизаны гранатами пробивают в ней брешь и уходят. Или, не вступая в бой, разобьются на малые группы и просочатся. В задачке по ликвидации партизан много неизвестных: ложные базы, ложные тропы, туннели, минные поля, ловушки, засеки, схроны, даже туалеты партизанские устроены с прицелом. Наши партизаны — хитрющие ребята, с опытом поколений за плечами и вообще. Могут на раз-два устроить мне базу-ловушку: противника специально выводят на такую базу, скуют его здесь боем с небольшим гарнизоном, а основными силами ударят по окружившим извне, в спину, или проведут контрокружение даже!

Какое, впрочем, окружение и контрокружение на больную голову — я ж один! И что?!

— И один в лесу воин! — как заору тогда на темнотищу, вырвалось непроизвольно.

Тогда пошарил под ногами, выломал коряжину покрепче для устрашающей атаки и, размахивая ей над головою, лезу в самую чёрную чащобу, откуда слышал голоса. Кричу, как учили:

— Сдавайтесь! Вы окружены!

Только, понимаю, выходит у меня неубедительно и тихо: сырой захламлённый лес мою угрозу, как вата, гасит. Лезу с корягой на невидимого врага, и тут спотыкаюсь о кривой пенёк, врезаюсь носом прямо в землю и — мамынька родная, кем б ты ни была! — земля разверзлась, и я своей квадратной головою вниз лечу, в подземелье, в самую сиречь могилу. «Вот и конец!» — мелькает утешительная мысль. А в уши трещат ветки, лицо залепляет мокрая листва, в загривок сыпет мусор… И вдруг повис вниз головой: застряли сапоги в корнях где-то наверху, а чьи-то сильные руки тянут меня книзу, хлобуча телогрейку на самое лицо. Тогда мокрый мусор сыпет мне уже и на оголённый торс и под трусы, и забивает ноздри, уши… Я в ознобе, весь в мурашках, сбивается дыхание, клинит в глотке бранный крик. И что, подвешенному тушкой, прикажете мне делать? Драться! Стал вырываться, дабы сначала подтянуться, а уж потом… — и тут я выпадаю из Нюриных сапог… Вот, предусмотрительный читатель мой, что значит ехать на задание в район без своих портянок!

— Опускай, опускай… Осторожней! Переворачивай, — слышу голоса. — Не из оцепления: сапог, гляди, резиновый, пахнет свиным навозом. Местный пьяница! Или грибник заблудился. Или беглый. Или как мы… — Ставят меня на ноги, держат, оправляют, стряхивают землю, как с незадачливого манекена. — Ты откуда на наши головы свалился? Хорошо не спали… Смотри: босой! Маресьев-два, мать его! Ты кто?

Ожидаю лютой смерти: пытать, конечно, будут! Войны нет, а пытают по-военному! Уже для палачей я ― Маресьев-два, хорошенький зачин! Только я, считай, ничего сверхсекретного так и так не знаю: буду смело врать! Я не труслив, но избегаю опасных обстоятельств. В крайнем случае, выдам один государственный секрет: что у наследного принца Тамбукакии хронический трепак. Однако, рот мне не затыкают кляпом, рук не вяжут… И мусор на макушку не сыпется уже… А когда я начисто продрал глаза, вижу: стою посреди землянки, тусклый свет двух 12-вольтовых лампочек по проводкам от аккумуляторов, нары двухэтажные по трём стенам — полвзвода можно свободно разместить, стол из досок, табуреты, а в угол, что потемней, задвинут гроб некрашеный со сдвинутой немного крышкой — из зёва видны консервы в железных банках, книги, папки, бумага туалетная в рулонах… Температура воздуха градусов тринадцать с половиной. Ясно: я в землянке, не предназначенной на долгое обитание, если сравнивать с кинокадрами из жизни белорусских партизан. А с землянками прусских партизан в дизайне a la Пингвин в Матерках эту катакомбу не сравнить вообще. Два крепких русских мужика. Не террористы, сразу понял: партизаны! Отлегло… Я смелый: партизанить не боюсь! Один тут же занялся починкой «крыши» у землянки, другой усаживает меня за стол и, как заведено, наливает сотку, дабы я пришёл в себя и не охолодел. Я ничего — и бровью не повёл. Оправляюсь: высмаркиваю землю из распухшего от удара обземь носа, и, как русский офицер с правильным понятием ― всё, что налито, должно быть выпито, — опрокидываю первую до дна. Сразу замечаю облегченье: перестаёт сочиться кровь из ноздри и ото всех видимых царапин — то-то!

Пока, приободрившись, закусываю для порядка любимой ещё со студенческой скамьи килькой в томатном соусе и жареной на свином сале картошечкой со сковороды, пока эта странная пара партизан рассказывает вкратце о себе, думаю про себя: а кто такие сегодня партизаны?

Структуированного общества как такового в России нет. То есть нет устоявшихся социальных групп людей, кои могут определённо заявить, чего они хотят, и готовых за свои хотения побороться с властью. То, что пустые головы называют «российским обществом», по сути это толпы «пассажиров без места», кои не способны, даже если вдруг захотят, оказать институциональное сопротивление верховной власти. Ибо у большинства людей нет воли к властвованию и единственный возможный их протест — это держать кукиш в кармане и стать по отношению к родному государству «партизаном». Иные скатываются к отшельничеству и анархизму. Воля к власти связывалась у нас исключительно с образом государства, с начальством властным. У него было право править, у народа — право соединять свободу с бытом. Поэтому при коммунистах свободу народ усвоил не как политическую, а как бытовую. Но быт — это материальная основа цивилизации, и вот это-ту социалистическую основу в СССР либералы разрушили до основания, а затем… сунули под нос народу кукиш. А без основы все мы ― неначальственные лица ― выходим немножко «партизаны».

Мои партизаны оказались навроде челобитчиков. Заслуженный деятель науки и бывший профессор, доктор исторических наук Продул из Москвы, и бывший председатель Блядуновского колхоза Копашня — герой социалистического труда. Познакомились челобитчики, ясно дело, в больнице Склифосовского: после реанимации лежали голова в голову на соседних койках в коридоре. Склиф — привычное в демократической России место знакомства лучших учёных и спецов из ненужных высшему начальству дисциплин. При Советах спецы знакомились обычно в санаториях на черноморском побережье, теперь — преимущественно в Склифе или ― не повезёт ― в тюрьме. Как в реанимацию попали? Помилуйте, мы все там были или будем — для российского специалиста это не вопрос!

Пробрались в землянку ещё до оцепления. На газовых горелках разогревают пищу, неподалёку родник — ночью к нему ходят за водой, посыпая свои следы махоркой. Знают дату вероятного прилёта высокого начальства, но час Х прибытия его в Потёмки им, естественно, неведом. Вечерами принимают «родимую», но чисто для согрева. Но сегодня государственный праздник — седьмое ноября, «День несогласия». Отмечаем с самого утра, говорит профессор Продул — наболело! Революция, по определению, не может быть «согласием». Революция — это когда народ не может выжить по-старому, а начальство не может командовать по-новому: и случается всеобщий справедливый бунт ― общественная катастрофа. Какое же это «согласие»? С кем сегодня прикажете народу соглашаться: с захватившим власть чуждым меньшинством? Ментальные чужаки, как не раз бывало, уже повелевали народами, хазарами, к примеру, ― и кончилось это таким сокрушением Хазарского каганата войсками киевского князя Святослава, что от дураков никаких памятников материальной культуры не осталось. Предатели идеалов Октября ломают историческую память русского народа, оскорбляют три поколения строителей СССР, лишают людей традиций и тем прерывают связь времён, загоняют людей в духовное подполье, в партизаны — и с такою властью соглашаться? Как можно было убить любимый большинством людей праздник жизни — 1 мая — в стране, где страшно не хватает солнца?! Лесные муравьи, красноклопы-солдатики и те из своих щелей толпами вылезают на пеньки ― погреться на весеннем солнышке и сообща порадоваться возрождению деятельной жизни: а вот и мы — перезимовали, живы!..

Приняли «за несогласие»…

Челобитная от моих партизан есть проект обустройства несогласной страны. Профессор Продул сочинил план устройства новой политической системы, герой Копашня — экономической. Я умиляюсь наивности русских патриотов: ну чисто детский сад! Либеральное начальство только-только обустроилось и обжилось само, ещё даже детей своих и любовниц не отоварило по полной, а эти тащат проект нового устройства, в коем главным нынешним обустроителям никак не остаётся места.

Челобитчики замучились топтаться в приёмных, устали бессчётно посылать файлы и бумагу начальству в анналы, и теперь надеются в публичном телережиме вручить президенту России свой проект о кардинальном преобразовании всей страны от Блядуново до Кремля и надеются ― до вероятного задержания или ареста ― успеть дать интервью в независимые СМИ: тогда, может быть, и проектами заинтересуются всерьёз. Посмотрим! Тут профессор Продул вынимает челобитную из гроба. Мамынька родная, кем б ты ни была! Это ж целая телефонная книга — по толщине и шрифту! Профессору надо прояснить! Убеждаю университетский наивняк: высокое начальство за один присест больше трёх страниц не читает, больше страницы не усваивает, больше абзаца не запоминает, больше строчки не способно заучить — не по дремучести от самой природы, а такова специфика мышления начальственных умов. Ерунда, гневится профессор: это всё родные неудобства! Главное: прорваться к телу и вручить публично, тогда проект, как сонмы предыдущих, не сгинет в анналах…

Ну, чему сгинать в анналах ― начальство разберётся!

Слушаю профессора вполуха и думаю: я же, как официальное лицо, обязан доложить ребятам из спецслужб. Ведь эти заслуженные партизаны могут поить меня сладкой водкой и по заготовленной легенде врать, а в соседней землянке напичкан гранатомётов склад, ящики с сертифицированным по ISO динамитом, или для атаки с воздуха, как у бабы Усанихи в Матерках, заготовлены летающие ступы. Да вот, уже мерещится, в углу стоит одна… Или это в темноте берёзовая бочка? А, может, это не я, а они изобрели летающую доску?

Нет, благонамеренный читатель мой, сколько народу прячется в лесах! И в особливом почёте у новой партизанщины всё те же, веками испытанные, лесные землянки с топчанами. В них поочерёдно обитают все: мальчишки и девчонки, рыбаки, охотники, туристы, бомжи, отшельники, протестующие вообще, обиженные в частности, разлюбленные, браконьеры, челобитчики, раскольники, нелегальные иммигранты… Это я ещё террористов опускаю! А сыро в землянке, как в могиле, и водка меня покамест не берёт.

Проектами интересоваться не стал принципиально! Всё одно бесполезная затея: тысячи благонамеренных проектов похоронены верхами — и не в таких хлипеньких гробах! Будто у здравомыслящих партизан вдруг мозги насквозь отсырели: не просекают элементарной вещи, что хотят, по сути, пробубнить уже набившие оскомину слова Гостомысла, кои мямлят в ноги высокому начальству все, кому не лень уже одиннадцать веков подряд: земля наша, мол, велика и обильна, а наряда, то есть власти, в ней нет. Ну скажите, властотерпческий читатель мой, у новых партизан соображенье есть: идти к высшему начальству и заявлять ему в глаза: тебя, начальство, нет! Да ну эти их прожекты! Куда мне интересней личности самих затейников переустройства!

А что, вопрошаю, толкнуло вас опуститься в партизаны?

Начал объясняться председатель Копашня…

Ему в Минсельхозе России предъявили: загубил, мол, в своём хозяйстве, элитную отару племенных овечек из Австралии, за кою плачено из федеральной казны бешенной валютой, похерил государственное дело, подвёл министерское начальство, «а ещё герой соцтруда и заслуженный животновод!» Выгнали с работы — хорошо не посадили! Выгнали, а что делать с непригодной для полеводства землёй, у которой традиционно живёт крестьянство в великорусских деревнях? Если наделить крестьян землёй по эффективным для современного хозяйствования нормам, то три четверти сельского населения надо перевести на работу в промышленность и в сферу услуг, переселить в города, или, напротив, промышленные производства разместить в деревне. Но тогда привычная деревня исчезнет, превратившись в малый город. Согласен, отвечаю Копашне. С землёй пора особо разобраться!

Архаичная русская деревня умирает, продолжает Копашня. Неурожайная, бесплодная земля нужна стране только для выращивания людей. Пусть в тиши отдыхают люди: охотятся, рыбачат, купаются, играют, поспят спокойно пусть на травке или под кустом. К этому всё и так идёт, но стихийно — через сломанные судьбы. Когда меня сняли, то поставили в Блядуново на хозяйство Стерфь из Непроймёнска. Она применила простую рейдерскую технологию: наняла ПМК и, под видом ремонта, окончательно разбила обе старые дороги, ведущие в Блядуново: асфальт до трассы на Скукожильск и грейдер на Гнилоедово, а с двух других сторон угодья Блядуново окружены Жабьим болотом. Потом, естественно, оказалось: денег на отсыпку новых дорог у хозяйства не хватило, а у районной администрации бюджет пуст. Газа в селе не было, а электричество Стерфь позволила отрезать «за неуплату». С тех пор и поныне в деревню можно попасть только на гусеничной тяге или на вертолёте. Коллективное сельское хозяйство в таких условиях вести невозможно. Скот, основу доходов, тут же порезали. Тогда, ссылаясь на разруху, Стерфь объявила хозяйство банкротом и, через суд, распустила. Колхозники остались без работы, поля заросли — и эта нанятая кем-то «троянская кобыла» за сущие гроши выкупила земельные доли на заросших бурьяном полях. Активных мужиков, кто не спился от всех этих либеральных преобразований, она сподобила по старинке сбиваться в артели и шарпать по стране, чтобы прокормиться. Ей наши мужики стали было угрожать расправой — у нас Лисий овраг есть для этих целей, — спалили ей контору и машину, да поздно: угодья оказались в собственности закрытого клуба, и тот организовал на колхозных землях и водах охотничье-рыболовное хозяйство и развёл элитный, как говорится, отдых. Обидно то, что в принципе-то я согласен: бóльшая часть гнилоедовских и блядуновских земель ― не для сельхозработ, а для пейзажа. Пытаться вести полеводство при каждой деревне Нечерноземья ― всё равно что строить домны по выплавке чугуна в каждой китайской деревне. Чудовищная глупость ― сеять два центнера семян колосовых культур на гектар, чтобы собрать шесть или семь. Это страшно убыточное перемалывание людских жизней, техники и окружающей среды…

А вдруг, перебиваю Копашню, начальство резко поумнеет и захочет сохранить деревню? Тогда зачем нам бездумно отметать собственный опыт земледелия и примеряться к Западу? Ещё Белинский, столп «западничества», по поводу Собакевича писал о людях с европейским образованием, «которые пускают по миру своих мужиков на основании рационального хозяйства…» Зато у непросвещённого грубияна-русака Собакевича все мужики в справных избах обретают, они сыты и довольны…

Никто не знает и даже не может угадать, чего и как хочет сделать начальство на селе, разводит руками Копашня. Вот мы и предлагаем свой принцип для принятия решения: где и какая деревня нужна для государства или не нужна — поштучно! Не иностранный дядя из хедж-фонда должен решать судьбу русских крестьян, а родное государство. У нас повелось говорить по отдельности о фермерах, о ЛПХ, о коллективных хозяйствах, а село как целое уходит из объектива в небытие. «Русская деревня» — прекрасный литературный образ, но он никак не связан с современным эффективным сельхозпроизводством. Он даже вреден для производства еды вам на стол. Глаза горожан застилают картины из музеев с идиллией коровок на зелёненьком лугу и с крестьянскими детьми, благодарящих дачников за подаренные бусы. Если государство хочет сделать деревню прибыльной как завод, то должно и сделать инфраструктуру как на заводе. Нужно решительно вернуться к понятию «неперспективная деревня» и решать вопрос с ними кардинально. Бесперспективные с точки зрения производства еды для горожан деревни должны получить статус дачных посёлков и хуторов и обустраиваться впредь за счёт частных лиц: дачников, обществ охотников и рыбаков, туристических агентств, предприятий лесного и рыбного хозяйства, пусть даже на деньги иностранцев…

Да, быть председателем колхоза очень интересно: земля, погода, битва за урожай, новый способ хозяйствования, суд…

Бывшему профессору Продулу вменили разжигание межнациональной розни ― за размещённую на его сайте монографию «Нацизм и фашизм: худо и добро». Выгнали с работы — хорошо не посадили! В своём труде бывший профессор заявил: уже намеренно путают понятия «фашизм» и «нацизм». Он же в книге доходчиво распутал, вот только для публикации выбрал ну самое неподходящее время, потому ни одно издательство книгу в производство не взяло. Послушать издателей, для публикации книг учёных патриотов у нас всегда почему-то время ну самое неподходящее. Хорошо есть интернет…

Нацизм — это тоталитаризм, осуществляемый средним классом, выражаемый в командных методах руководства, государственном контроле над деловой и общественной жизнью, и хотя частная собственность остаётся неприкосновенной, но цены заморожены, зарплаты фиксированы, забастовки запрещены, в стране высокий уровень занятости, дисциплина и порядок, и всё это сопровождается насильственным «улучшением» своего народа и вооружённым человеконенавистничеством в отношении к иным расам и народам. Нацизм — это праворадикальный национализм; это национализм плюс геноцид или какая-либо иная насильственная дискриминация, поэтому, не всякий национализм есть нацизм. Американские нацисты организованно истребляли племена индейцев; германские нацисты третьего рейха уничтожали славян, евреев и цыган; японские императорские нацисты с жёлтой идеологией «Азия для азиатов» убивали всех белых и чёрных без разбора; израильские нацисты согнали палестинских арабов с их исконных земель; чеченцы с ингушами ограбили и изгнали русских и евреев — кого не успели убить; латыши с эстонцами изгоняют тех же, разве что не убивают… Для нацистов высшее понятие — это раса, народ и партия у них выше государства. В этом смысле гитлеровские нацисты есть вульгарные дарвинисты, ориентированы были на языческую мистику и расовую чистоту; они человеконенавистники, казнители слабаков. Для улучшения «здоровья нации», они целенаправленно убили или стерилизовали полмиллиона своих же этнических немцев: калек, эпилептиков, слепых и глухих, безумных и слабоумных, детей алкоголиков, преступников и проституток, сексуальные меньшинства и даже сирот! Нацизм — организованное в масштабах государства преступление на почве национальных и расовых различий. Германский нацизм возник как результат поражения Германии в Первой мировой войне. Правящая элита Германии немедленно принялась готовить реванш. Эту работу начали с подготовки кадров пропагандистов. Способным пропагандистом командование баварского рейхсвера считало Адольфа Гитлера, и ему было поручено важное задание. Так Адольф Гитлер 12 сентября 1919 года впервые очутился на собрании Германской рабочей партии. Ровно через двадцать лет началась Вторая мировая война. За эти двадцать лет Гитлер превратил Германскую рабочую партию в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию и при первом же крутом повороте мировой истории — Великой депрессии — партия националистов устремилась к власти. Националисты, будя тевтонскую ярость, убеждали немецкий народ: причиной поражения Германии в Первой мировой войне был «удар в спину» непатриотичного меньшинства — социал-демократов и «ненемецких элементов» среди населения. Из длинного названия партии действительному содержанию соответствует только слово «национал». Гитлер организовал штурмовые отряды: они обеспечили ему поддержку масс и победу на вполне законных выборах. Идеологическими инструментами воздействия на массы были социал-дарвинизм, антиславянизм и антисемитизм. Для достижения своих целей Гитлер даже пытался преобразовать церковь, организовав «Евангелическую церковь германской нации», призванную явить миру «германского Христа деиудаизированной церкви». Закончилась командирская деятельность Гитлера мартовским приказом 1945 года о применении тактики выжженной земли по отношению к германским территориям, оставляемым противнику. Этот приказ не был исполнен: опомнились немцы и пожалели свою землю.

Фашизм — тот же тоталитаризм, радикальная форма «революции справа», осуществляемой средним классом, но бережёт свой народ и без человеконенавистничества к иным народам. В фашистской Италии евреев, к примеру, не преследовали: те добровольцами вступали в армию и шли воевать против русских и американцев. Фашизм — это во многом поучительная идеология существования успешной нации, коя сегодня сопротивляется глобализации — закамуфлированному всечеловеческому рабству. По сути, фашизм может считаться одним из политэкономических учений, предлагающим свой вариант организации общества, обеспечивающий справедливое, с точки зрения фашистов, распределение материальных благ и успешное функционирование экономики страны. Вот что говорил по этому поводу Муссолини: «Фашистская революция будет не экономической, а политической. Её задачей не является разрушение буржуазного экономического порядка, а лишь модернизация его посредством синдикалистского импульса, который ликвидирует социальные противоречия и превратит итальянцев в социально единую нацию производителей». Профсоюзы по-французски называются синдикатами, а «синдикалистский импульс», о котором говорил Муссолини, есть не что иное, как устранение классовой борьбы на производстве и создание такой экономической системы, где работники во всех звеньях производства были бы заинтересованы в его процветании. Фашизм, как ответ на кризис общества, появляется, когда ультранационализм сливается с мифом возрождения. Всем побитым в войнах народам хочется возродиться. Фашизм ставит государство, как идею, выше народа и партии — и это выходит по Гегелю. Фашизм призван изменить и человека, освободить его от нанесённого кем-либо вреда и от всего, что мешает нации жить. Если Гитлер стоял на языческой нацистской доктрине прирождённой неравноценности людей и наций, то у фашизма итальянского типа и у коммунистов такой доктрины не было никогда. Фашизм и коммунизм сели на общую мель. Но ожидается прилив… В фашизме нет острой межнациональной распри, своих слабаков фашисты не трогают: все сыты и живут, помалкивая, на родной земле, чью пядь никому не отдадут. Анекдот 1930-х годов: за обедом маленький сын Муссолини спрашивает у отца: «Папа, а что такое фашизм?» ― «Молчи и ешь!» Зародившийся в Италии фашизм поначалу всем миром признавался прогрессивным течением. В популярной американской песенке 1930-х годов воодушевлённо горланили: «Ты друг, ты великий Гудини. Ты друг, ты как Муссолини!» Муссолини сначала был другом американцев! Они, попав в депрессию, считали его способным творить чудеса, как Гарри Гудини, великий иллюзионист. Американцы ошиблись в обоих. С Муссолини всё ясно, а «Великий Гудини» всю жизнь прикидывался своим парнем, коренным американцем, а по метрике он венгерский маленький еврей Эрих Вайс, школу бросил в одиннадцать лет, и папа его — раввин…

Выпили за раннего Муссолини… Тем паче, что он, в отличие от непроймёнского наивного губернатора, сломавшего зубы на Жабьем болоте, смог-таки осушить в окрестностях Рима все последние малярийные болота, донимавшие смертельной лихорадкой гениев эпохи Возрождения, уж не говоря про древних римлян.

А в фашистской Германии, по-новой заводится профессор Продул, при национал-социализме, впервые возникла гибридная форма капиталистического социализма. А то про нацизм Гитлера нам настойчиво напоминают, а его социализм напрочь «забывают». Ликвидирована безработица, каждая молодая семья получала беспроцентный кредит, а его погашение списывалось при рождении первого и каждого следующего ребёнка. Построены автобаны, получили массовое развитие физкультура и спорт, образование, введена система социального страхования… Гитлер — автор социальной рыночной экономики в капиталистическом мире. Идеологии большевизма и фашизма взаимно обогатили друг друга: фашисты взяли на вооружение большевистскую социализацию и революционный стиль действий, а большевики — уже «сталинская гвардия» — благодаря успехам фашистов, поняли, наконец, важность национальной культуры и перестали сосредотачиваться на задачах «ленинского» интернационала в ущерб довоенному СССР.

Итальянские фашисты презирали германских нацистов за опошление возрожденческих идей фашизма, за опускание последних до примитивного нацизма. Несмотря на вынужденное сближение, фашисты и нацисты взаимно ненавидели и физически истребляли друг друга, а в Австрии, Венгрии и Румынии их противостояние сопровождалось массовым террором, временами даже приобретающим характер гражданской войны. Россия страшно далека от нацизма и фашизма описанного толка…

— Верно! — встреваю, как могу. — Русско-советская метафизика не совместима с традиционным фашизмом и нацизмом. Как вам забавы Муссолини, кой вливал касторку в мыслящих не по-фашистки, и потешался над тем, как они гадили в штаны…

Русскому, перебивает меня профессор Продул, и в голову не придёт копаться в родословной, доискиваясь славянского происхождения, как это выискивали арийцы в третьем рейхе. Русский национализм не имеет племенных корней. Русскими не рождаются, а становятся, приобщаясь к русскому языку, к русской незамкнутой культуре и традиции, к русской истории, наконец. Если на огромных пространствах страны ты разделяешь судьбу русских людей, способных жить среди других народов, не теряя при этом своей русскости и государственности, то ты русский, даже если сам чёрный, жёлтый или упал на Россию с планеты Заклемония. Если русский национализм строить по обычным меркам национализма других народов, то есть по системе ценностей, основанной на кровно-племенной связи, то ему просто не окажется места в российской политической культуре, на которой построено наше государство. Для российских царей и цариц по-русски говорить без сильного акцента — это уже был подвиг, а если ещё и записку о трюфелях повару на кухню на кириллице отпишет — ну в доску наш отец и мать на одной иконе! Тыкать в русских пальцем и кричать: «Нацисты!» может лишь коварный враг или совсем уж больной на головку или легко внушаемый человек. Но сегодня перед русской нацией стоит сходная с фашизмом, подогреваемая глобализацией, задача: перестать вешать на собственную шею неисчислимые проблемы других стран и народов, и оставить, наконец, без внимания бесконечные претензии тех внутренних инородцев, кто не желает разделять с русскими общей судьбы. Это не дело: у самих леса и торфяники горят, а наши самолёты посылаются тушить чужеземные пожары. Мы, коренные россияне, — русские, украинцы, белорусы, мордва, чуваши, татары и башкиры — не можем во многонациональном государстве быть или стать закрытыми нациями, закрытость не наш путь. Но пора начальству надеть государственную крепкую узду на всемирную отзывчивость русской души, сломать традиции в пользу коренных народов и возродиться, иначе множащиеся потребители этой отзывчивости исторически очень быстро сживут нас со свету, забыв сказать спасибо. Если это кому-то хочется называть русским фашизмом, то считайте: я, уволенный либералами профессор Продул, славлю и поддерживаю русский фашизм!

Да, быть русским патриотом очень интересно: возрождение национального самосознания, флаг «народа-мессии», русский стиль, обвинение в разжиганье, суд…

Увы, забирает совсем уже скорбный тон профессор Продул, в русском миролюбивом характере, спрятана мина замедленного, но верного действия на самоуничтожение. Вещий Олег заложил единое Русское государство от Киева до Ладоги — было, где древнерусской душе разметаться! Уже в X веке складывается трудно понимаемый иностранцами, глубоко противоречивый характер русского народа: он то безропотно, безмолвно подчиняется существующему или вновь навязанному порядку вещей, то вдруг резким и мощным движением опрокидывает весь этот порядок. Из больших народов мира, русские — самый революционный народ: октябрь 1917 года это показал. Русского не доводи! Русское слово, русский язык, сохранение народа — всё это идеи Ломоносова. Георгий Победоносец побеждает не копьём, а словом. «Всё те же мы: нам целый мир — чужбина, Отечество нам — Царское село». Русские всегда безоговорочно «За!» воображаемую идеальную Россию…

Профессор, чую, уже хорош: несёт банальности от имени таких имён! Смолчи я сейчас — и перескочит на поиски неуловимой общенациональной идеи. Тогда иду на перехват:

— Сегодня главная национальная задача русских — обрести бодрость духа! Бодритесь, товарищи: начальство вам поможет!

Приняли «за бодрость духа»…

Чисто из вежливости открываю телефонную книгу челобитчиков на торчащей из неё закладке. Но внимание привлек не текст, а сама закладка. Это записка в половину листика формата А4, ровными буквами писаная от руки: «Туся, жёнушка моя! Если погибну в неравном кулачном бою или посадят на цепь, знай: моя совесть перед тобою и детьми чиста. Позаботься о моей маме: ей, при её хворях, на одну пенсию не прожить. Целую в лобик! Твой Заяц».

Профессор, оказалось, готовый к самопожертвованию Заяц!

Сей миг над самой головою раздаётся лай собачий. Ага! Махра отсырела и оцепление обнаружило сидельцев! Партизаны, тоже мне…

— Я премьер-майор Бодряшкин! — кричу с охрипшей силы в потолок. — Старшего ко мне!

— Онфим, вы в землянке?

Встревоженный знакомый голос!.. Да это же за мной явилась Нюра! Сердце родимым защемило… С Нюрой я б пошёл в разведку! Потом и собачий тембр узнал: мой Сотер, верный пёс! К хорошей хозяйке попал ― не рассобачился, службу знает. Простой дворовый пёс, а взял мой след не хуже кадровой патрульно-розыскной собаки, коя, кто до сих пор не знает, по инструкции должна уметь обнаружить запаховый след давностью до тридцати минут и до пяти километров пробежать по нему бесшумно. Нашёл, значит, меня по запаху от ботиков хозяйки. У любого пса чувствительность к запахам в тысячу раз выше, чем у хозяйки — научный факт. Не зря Патрон собак против кошек уважает: кошара свою хозяйку не повела бы в сырость, в ночь, бродяжливых гостей искать. А лежи я сейчас в лесной яме один со сломанной опять ногой? Эх, не забыть завтра поутру вынести Сотеру косточку со сладким мозгом…

Подсобили мне челобитчики по лесенке вылезти наружу. Сами тоже выбрались, дабы размяться на сон грядущий. Моросня закончилась, похолодало. Нюра, умничка, не расспрашивает глупости, что да как, только холодно поздоровалась с сидельцами, осветив предварительно их лица, и сразу взялась хлопотать вокруг меня: в свете фонарей разворачивает целую аптечку, меня кулём усаживает на кривой пенёк, переобувает — в простой носок, в шерстяной носок, а потом в сухие резиновые сапоги. Истинное моё блаженство рядом с Нюрой начинается с тепла и сухости ног… Затем обрабатывает мои руки-крюки. На них самому даже смотреть противно: кисти синюшные, в царапинах все, в грязи… Ремонт деликатного носа Нюра откладывает до возращения домой. Сидельцы нас немного провожают, до просвета меж деревьями: там узкоколейка, «пионерка» на просеке, и уже слышен с дороги отдалённый гул и сигналы работающих машин…

Опять мне с дамой выпала удача: капельку понравился, наверное, вот и спасла, и ведёт к себе в тёплую постель! Не доложила в пункт управления воякам: мол, ваш человек ушёл полураздетым и пропал, а сама собою тотчас отправилась искать назначенного мужа. Такую бы мне жену!..

Рассказывает на ходу… Ту землянку когда-то вырыли сектанты: укрылись в ней с детьми, ожидая конца света. Спали на нарах, а предводитель — местный депутат, объявивший себя схимонахом, — почивал в осиновом струганном гробу. Их, устав от переговоров, милиция гуманно вытравила усыпляющим газом. Всё обошлось, но землянку позабыли обрушить и засыпать.

Рассказала и про Сотера. Прошлой осенью как-то вечером возвращалась в Потёмки из района, на своей легковухе-развалюхе, остановилась у лесополосы, в безлюдном месте, посмотреть на оранжевый закат над лесом, отдохнуть, подумать и, может быть, всплакнуть. Из придорожной лесополосы вдруг вышла большая собака, степенно к ней подошла, остановилась в двух шагах, села: хвостом не метёт, глядит прямо в глаза с тоской и укоризной. Я, говорит Нюра, сразу поняла: кто-то её здесь бросил — и ждёт своего хозяина из последних сил. Пёс был явно голоден: я дала ему хлеба, он деликатно его съел, ещё дала — тоже съел, а хвостом так ни разу не вильнул. Я открыла в машине заднюю дверцу: садись! Пёс качнулся было, видно, по привычке, но остановился. Ко мне! Ко мне! Нет: сидит, смотрит на меня — в глазах смертельная тоска. Да, садись, говорю, в машину: ты тоже никому не нужен, станем вместе жить. Хвост опустил и понуро ушёл в лесополосу. Я уехала. Часа через полтора, когда совсем стемнело, вернулась — с вкусными кусочками, с молоком и фонарём: пёс вышел из лесополосы, ещё поел, хвостом не мёл, но разрешил себя погладить. До полуночи разговаривала с ним за жизнь, целовала, гладила, расчёсывала шерсть от колтунов: пропадёшь один, и я, считай, одна, пойдём ко мне жить! Наконец, заскулил, вильнул хвостом, лапу дал — таки уговорила…

Нет, русская женщина просто чудо! Спросите, сердечный читатель мой, ну кто, чтó я Нюре?! Вдвое старше, на всём теле живого места нет, а завидного дохода или лаврового венка на квадратной голове как не бывало, так и не будет никогда…

Отвлечёмся… В русском обществе налицо раскол между женщиной и мужчиной. Их крайние мнения друг о друге просто ужасны! Я, как автор-мужчина, приведу одно мнение о русской женщине. Выпало мне париться в бане с большой компанией молодых мужчин. Чего только о наших женщинах от них ни услышал — и всего-то после трёх ящиков пива с чехонью и лещом! Перескажу, как сам помню…

Русские женщины курят, пьют и матерятся. Они агрессивны, поголовно чем-нибудь больны и все без исключения проблемны. Недалёкие сами по себе, они страшно далеки и от семьи, как декабристы от народа: рожать не желают, воспитывать не хотят, изуродовались в модах и в абортах — «быстрых и недорогих», готовить еду и экономить деньги не умеют, зато чудовищно ленивы… Русская женщина давно уже не хранительница очага. Большинство составляют б-ди, проститутки, биксы, гендеристки, суфражистки, содержанки, всякие ненормальные и больные. Одни тряпки и деньги на уме, позорно падки на всё зарубежное и любую халяву. Что традиционно женского сегодня русская девушка может предложить своему жениху? Секс, далеко не безопасный, и собственный эгоизм под видом «женских прав» — всё! Но при этом изгаляется на всех углах: я самая лучшая, я замуж хочу, да не за кого идти — не осталось «настоящих мужчин»! А сама ты ― «настоящая женщина»? Русские женщины деградировали морально и эмоционально, физически вырождаются на глазах. Спортом и даже физкультурой не занимаются, к физическому труду не охочи, своими руками что-либо сделать вот-вот разучатся совсем. Где любовь, где дружба, а где секс — они уже не способны разобрать. Главное для них: внешние аксессуары и бытующее мнение, то есть популярность, навязанная западными СМИ. Что, к примеру, ищут русские женщины среди турок и арабов на морском песочке Средиземноморья? Может, вчерашние пастухи, а ныне прислуга и непоймикто, влюбляются в русских дам поголовно, как Ромео, и за свой счёт приглашают косяки русских Джульетт в роскошные рестораны и в круизы на яхтах, и осыпают дорогими подарками? Отнюдь: их осыпают однотипными, заученными по бумажке, комплиментами и признаниями в вечной любви с первого взгляда, и при этом тянут деньги, разводят на «посидеть» в кабаке, откровенно попрошайничают насчёт подарить что-нибудь «на память». Уде десятилетия русских женщин имеют во все дырки самые неуспешные восточные мужчины, те, кто не способен заработать калым на покупку себе невесты, кто не имеет уважаемого положения в местном обществе, а значит, не опасается своему статусу повредить гулянкой с иноземной б-дью. Ну бывает: за две-три недели ежедневного пользования восточный крохобор подарит русской бабе на память стекляшку или дешёвое кольцо. Та довольна, хотя за такой подарок в России она русского мужчину гнобила бы «за жадность». Если натура сучья, тут попрёками дело не исправишь. Всё от безнаказанности. Русских баб нельзя «пущать»! Во все времена мужчины знали: женщины существа неразумные, опрометчивые, несамостоятельные, жадные, коварные и жестокие. Полное равноправие уничтожает европейскую и русскую семью. Женщина при равноправии перестаёт быть носителем национального духа и культуры. Ей становится всё равно, кто и куда её ведёт. Кто её имеет, той она и нации, куда её увозят, там и родина. Это сидит в самой их зависимой от мужчин природе. Над русскими женщинами сильно довлеет стадный инстинкт. СМИ способствуют, подогревают всё животное, стадное в человеке — такой уж у них социальный заказ. На женщин СМИ действуют сильнее. Скоро и в самой глухой деревне женщин убедят в превосходстве турок и арабов над русскими мужиками: у турок красивые чёрные глаза, необыкновенные ухаживания, здоровенные члены, несчётное число раз… — и, естественно, им захочется познать восточного мужчину в деле, вместо «наших козлов». Попробовать не возражают уже буквально все: замужние, незамужние, девственницы, пожилые, несовершеннолетние — все. О курортных «трофеях» дамы рассказывают публично и взахлёб. При этом, дабы не уронить себя в глазах слушателей или читателей, как правило, приукрашают, а то и просто сочиняют свои заморские приключения от начала до конца — но содержание рассказанного сюжета, разумеется, обязательно ставят в укор русскому мужчине. Сегодня посмотреть любую телепередачу с участием дискутирующих русских женщин, значит побывать в дурдоме! Всем послевоенным воспитанием и нынешним либеральным зомбированием русской женщине вбили в голову дурную мысль, что она имеет право на уважение в обществе по одному только половому признаку, а не по своим личностным качествам и поведению. В этих странах уже сформировалось стереотипное отношение к любой русской отдыхающей, как к обеспеченной б-ди, кою можно поиметь во многих смыслах. Всех загорающих на Востоке россиянок местные кавалеры именуют одним именем Наташа — настолько они похожи друг на друга своей ролью. Наташа — устойчивое нарицательное имя русской б-ди за рубежом. Будто иных русских женщин на морских курортах не видели отродясь. В самой России десятилетиями русских женщин постоянно имеют кавказские джигиты из числа хозяев рынков, рядовых торгашей, безработных, всякого жулья, бандитов и «студентов». И опять, эти джигиты — на своей родине самые неуспешные мужчины. Там они оказались не способными построить себе крышу над головой и добыть пропитание, вот и эмигрировали к нам — самые неуживчивые, самые необразованные, самые жадные, наглые и злые. Теперь к ним добавились рабочие со строек, водители маршруток, дворники и прочий мусор из числа среднеазиатской иммиграции, включая нелегалов. Национальный позор: и на Востоке, и в России, и в Европе, русских женщин имеют исключительно отбросы. Хоть бы одну из тысяч поимел какой-нибудь известный дирижёр Венской оперы. Куда там! Не тянет русская женщина на интерес венского дирижёра: она, по западноевропейским меркам, второй сорт. А кто принимает в себя только мусор, тот, по определению, помойка. Русская женщина в самом репродуктивном возрасте, лёгшая по своему желанию под второсортного восточного мужчину, неизбежно перестаёт быть русской по содержанию своей личности. Поэтому умирает русская семья, вырождается русская нация. Вот готовая тема для исследований. Космополитическая власть растлевает наших женщин, кипятились распаренные в бане мужчины, не станем больше голосовать за либералов!..

Зато товарищу Бодряшкину везёт: Понарошку мою Нюру в курортные вояжи не отпускал, дабы подругу не испортить. А назначенного чёрного мужа Нюра с первого взгляда невзлюбила, но, скрепя сердце, ради светлого будущего своего, только терпела, исполняя договор. Да и Тамбукаке всё же принц, а теперь ещё и кандидат в президенты или в цари — уж не Наташин очередной посудомой, шофёр, аниматор, официант, массажист или носильщик из отеля…

Едва перешагнув порог терема-избы, я очутился у хозяйки в полной власти. Как хорошо, наверное, продрогшему с улицы ребёнку оказаться в мамкиных руках! Что-то тихонько напевая себе под нос и почти счастливо улыбаясь, Нюра завела меня в ванную, живенько раздела донага, и принялась, не церемонясь, подтирать и обмывать под тёплым душем… Я размяк и окончательно отух в сильных и ловких руках её. Будто и не сидел полчаса назад в землянке у новых партизан…

Нет, я партизан оцеплению не выдам! Пусть профессор Заяц свою челобитную царю подаст, пусть, коль его совесть чиста перед супругой Тусей.

После омовения телес Нюра прохладно-ощутительным снадобьем собственного изготовления мажет раны на моих ногах, руках, затем бинтует ладони: получаются смешные культяпки, как чужие — даже пальца не согнёшь. Я радуюсь про себя: не зря, значит, канун поездки ногти стриг: будет мне чудное свиданьице с женой! Нюра, смеясь уже в полный голос, намазывает чем-то влажным и холодным мой распухший нос, бинтует его по горизонтали меж глазами и разинутым для дыханья ртом и, наконец, обряжает моё тело в шерстяные гольфики в полоску, в свою байковую ночнушку в меленький цветочек, в уши закладывает вату и тогда из своих прекрасных рук этакую куклу поит грибным зельем, настоянном на картофельном спирту… И внутри у меня разливается тепло… Потом ведёт меня тихонечко в опочивальню и укладывает в шикарную постель, на свежие простыни красного шёлка. Сама раздевается, ложится рядом, обнимает, жмётся, трётся, гладит…

Тут, скромный читатель мой, в мемуаре сделаю интригующий пробел. Я не ханжа, но частности своей интимной жизни опускаю… Одно отмечу, как исследователь жизненной фактуры: в перинах ли, от ласк и объятий темпераментной и неутомимой Нюры, или от настойки мухомора, но мне становится в постели душно. Смутно помню, как совсем не утомлённая ещё хозяйка, разочарованно вздохнув, выходит из опочивальни и вскоре приносит откуда-то и собирает железную старую кровать с продавленной панцирной сеткой, двигает её под самые во двор окна, застилает и открывает настежь форточку, дабы я продышался и уснул. Конечно, под сетку заложить бы широкую доску не помешало… Укладывает меня, однако, без доски — и я будто проваливаюсь…

…в темноту. Да, тьма кромешная и грязь кругом… Тш-ш-ш! Я изобрёл летающую доску! Она как для глажки рубашек и носков, только летает без всякого мотора на одних подаваемых телом лётчика командах. Простейшее в управлении и очень дешёвое средство передвижения по воздуху для одного. Посади на неё бойца — и с очередной Антантою воюй! Сейчас укутаю доску в шерстяное одеяло, дабы в сырых тучах не продрогнуть, лягу на неё животом и обниму ногами, привяжусь в поясе пеньковою верёвкой, коя не горит, а только тлеет, усилием воли прикажу доске — и полечу, для навигации свесивши голову вниз. А в небе, для лучшего маневра, нужно будет лишь вертеть и ёрзать задом, слегка тужиться на подъёмах и ровно дышать по ходу — и больше ничего. Сей миг, я знаю, прикрытая одеялом и матрацем, доска лежит под панцирной сеткой поперёк железной моей кровати: упрятал с пользой, дабы не проваливаться и позвоночник не скривить. Я нахожусь в тёмной комнате общаги — той ещё, конечно, институтской, сижу на студенческой своей кровати. Чу, возникли из черноты дверей и меня зачем-то намереваются схватить неприятные расплывчатые люди в казённой форме охранников какого-то недопонимания или даже зла. Они не ведают, что летающую доску я ощущаю своим задом, и на моё счастье, ретивые служаки умом не догоняют, что, коль я сижу на старой развалюхе, не проваливаясь задницей до пола, значит, под железной сеткой может лежать та самая искомая доска! Вот подошли с двух сторон, хватают меня под руки, тащат вон из комнаты общаги. Толкают, тащат, бьют… А впереди уже какая-то демонстрация в нощи: чернющая толпа прёт за своим возбуждённым делом! Тут я от людей в форме, они не ожидали, резко вырываюсь — и нырк в ревущую толпу. Она скоро меня выносит на остановку трамвая и оставляет, исчезая сама где-то позади в кромешной тьме и тревожном гуле. На остановке сразу узнаю своих: это пацаны из Сломиголовского детдома до конца своих остервенелых душ бьются в рукопашке с отрядом таких же взрослых товарищей в форменных шинелях, фуражках и вооружённых сверх всякой разумной на гражданке меры. Пацаны в разносе: бросают камни, палки, что попало, бьют витрины и припаркованные в темноте, под деревьями, машины, лягают схвативших их дядей в форме, отбиваются, кричат исступлённо и без слёз. Сейчас я не с ними: мне, изобретателю летающей доски, незачем бить дорогие стекла на трамвайной остановке! Я не с ними, но почему люди в форме увидели и опять гонятся за мною и хотят схватить? Я никого не убил, не украл и даже в жизни не разбил стекла мячом футбольным. Я не заслужил государственной погони! Скорей, скорей назад, в свою общагу! Только бы успеть! Мне нужна секунда: забегу, выдерну доску из-под железной сетки, накину одеяло и улечу в окно! Буду лететь ночами, дабы никому не помешать и никого не встретить. Полечу на юг, к солнышку, к теплу — куда ещё русскому бежать, если дом потерян? Нет, не успею добежать! Как обидно! Это я плачу?! Да, я! Но где же все?! Куда всё сразу делось: нормальная страна, друзья, знакомые и просто люди с человеческим лицом?! И где белый свет — хотя бы один лучик?! Вокруг одна безликая толпа, крики, грязь, темнота и необъяснимая, пугающая злоба. И эта ― чья-то злая власть ― меня схватила?! Или я сам чёрт, на доске летающий в нощи?! Нет, я не чёрт, я самый лучший! Я изобрёл летающую доску! Я всю младую жизнь свою мечтал что-нибудь материальное изобрести для общей пользы, прославить тем страну и обессмертить собственное имя! И только-только изобрёл, только изготовил, ещё даже кому след не доложил, а уже хотят отнять, забрать чертежи, технологические карты — всё! Я уже не сопротивляюсь, я готов отдать, да они уже и сами взяли. Но — кто-нибудь! — зачем убивать меня?! Я не предатель! Я патриот от самого рожденья! Не передам чертежи врагам! Я вам Мальчиш-Кибальчиш — не выдам военную тайну, не произнесу ни слова, пусть пытают! Я не люблю чужих, а врагов — тех ненавижу! Но почему эти люди в форме обо мне не знают ничего?! Они хотят убить меня из одного лишь опасенья, что я могу выдать секреты летающей доски. Но так не преследовали даже людей, создавших ядерную бомбу. Что вы, форменные суки, лаете на меня?! Испугать меня?! Грозить?! Ну пошли умирать, пошли! Я вам покажу, как Бодряшкин может умирать! Стоило жить, работать, служить вам, думать для вас, рисковать собой!.. Вот и конец! Не лайте, суки! Дайте спокойно, по-русски, умереть! Как своих мыслей жалко! Бедный я!.. И вдруг я уже чувствую себя убитым: остановилось сердце, нет дыханья… Вокруг меня черным-черно и собирается огромная толпа, проступают из мрака лица, смотрят с болью, даже сострадают, может быть. Да только поздно — я возношусь куда-то вверх ногами по спирали… И опять подступают эти форменные суки: как бы издали остервенело лают и кидаются, грозя сорваться на меня с бренчливой своей цепи! Чего на мёртвого-то лаять и кидаться? Ну не псы?!..

— Ты бредишь, друг мой… Вставай: скоро прилетят… Завтрак на столе…

Фух… Весь в поту, сажусь на край железной койки. Сотер мой, как с ума сошёл, во дворе заходится в лае на чужие запахи и звуки. Нюра выходит посмотреть во двор — что там?

Ну и ночка! Я не дример, но в пограничных состояниях случаюсь. Отвратительные спрайты! Надо собраться, а то с последнего задания едва дурачком ни вернулся. Сижу, качаюсь на продавленной ещё брежневскими пионерами, наверное, панцирной сетке: на ней даже ровно и не усидишь. Вот что значит бодрствовать и спать без моей доски! Бока и шею отлежал, не повернуться. Пойду, разомнусь. Во дворе ещё не рассвело и густой туман. Нюра зовёт Сотера: наверное, кормит…

 

Глава 10. Град Скукожильск, или типичное наше захолустье

 

Туман рассеялся. Солнце низкое кладёт от моей Наны причудливую тень, бегущую поверх неровностей дороги. Кажется, студенистая луна дрожит неподалёку от зенита или низкое солнце отражает разбитое переднее стекло…

Давно я хотел посетить сей старинный город, дабы сравнить: как народ в малых городах обретал раньше и как живёт сейчас, и откопать, наконец, те новые ростки, о коих с великой помпой донося, того и гляди треснет телевизор. Ну правда, живучий читатель мой: не во всём же в дырах стало хуже, чем при коммунистах! Мой интерес к глубинке поджёг знакомый журналист Пломбир Тютюшкин ― великий знаток типичных гиблых мест. Не раз писал он в «Непроймёнской голой правде» и даже выпустил альбом для интуристов, и мне подарил с дарственной надписью: «Онфиму Бодряшкину, со слабой надеждой: если станешь, вдруг, большим начальником ― оживи, народа ради, старинный русский град Скукожильск».

Скукожильск старше Москвы, а сегодня ― районный городок, не ставший комсомольской стройкой или гигантом индустрии. Давно здесь тихо и патриархально ― идеальное, кстати, место для хорошего скандала! Для русской провинции в Центральной России город типичен и даже, как утверждает Тютюха, может считаться символом упадка Непроймёнской стороны. Как голосуют скукожильчане, так голосует страна ― это проверено и при Первом социализме, и при Втором капитализме. После буржуазной контрреволюции Скукожильск голосует всегда на 0,3% левее среднего по России. Я бы даже предложил начальству отменить выборы по всей стране, голосование по партийным спискам оставить только в Скукожильске, а сэкономленные деньги бросить на реформу ЖКХ. Отмечу, как оценщик жизненной фактуры: а вот если всех скукожильчан переселить в Москву, а москвичей ― политкорректно, по жребию ― отобрать и этапировать в Скукожильск, то город перестанет быть как типичным для страны, так и непроймёнским символом, и на непрезентативных москвичах уже никак не сэкономишь в пользу сирот из ЖКХ.

С холма весь город смотрится как на земной ладони. Раньше город был, конечно, русским. Но сегодня исконно русские национальные цвета ― пурпурный, золотой и чёрный ― во внешнем облике Скукожильска присутствуют более чем скромно. Вижу пятна домов голубого, синего, кирпичного, жёлто-зелёного окраса, один дом ярко оранжевый, как апельсин, но подавляющий фон в картинке города ― серо-силикатный, коричневый и грязный. Башен нет, один только на городской площади дом культуры «Картонажник» бежевого колера с вишнёвого цвета железной крышей, колоннадой и размером почти с Большой театр. У хрущоб железные крыши в ржавых пятнах и стены из силикатного кирпича, успевшего прокиснуть от дождей, так и не познав счастья сухости под штукатуркой. Частный сектор расцветкой тоже не радует мой глаз. Вид города до крайности унылый. Осень! А впереди ещё ― лежать шесть месяцев под грязным снегом. Надеюсь из последних сил, что раньше здесь солнышка сияло больше, землю хорошенько прогревало и народ бодрило лучше. Без такой надежды, глядя на сегодняшний разор, трудно верить, что ещё при князьях Скукожильск гремел на всю Русь, хотя пережил нашествия, две «моровые язвы» и сотню неурожайных лет, и при царях ещё погромыхивал, и даже при коммунистах подвели железную дорогу, устроили больницу в графской усадьбе и большую бумажно-картонажную фабрику в монастыре, возвели на окраинах льнозавод, рыбозавод и женскую тюрьму, а в центре, на городской площади, построили гордость скукожильчан ― ДК «Картонажник» с городским драмтеатром, а у вокзала ― элеватор, и ещё три школы, медучилище, пожарную часть, стадион с бассейном и целых две бани, одна из коих временами работает и теперь… Била жизнь ключом! Гудок фабричной трубы будил по утрам весь город на работу, а вечерами провожал в личную жизнь и на приусадебные участки. Хотя в одной ― «нижней» ― части города и по сей день нет газа и водопровода, живут без горячей воды. Здесь люди ждут зимы, как манны. Когда на реке встанет лёд, рубят квадратные майны, огораживают жердями, и женщины стирают в ледяной воде, развешивают на жердях бельё. Его замачивают, трут руками или о доску, полощут в проруби ― всё как при царях и коммунистах, только моющие средства гораздо ядовитей стали: мотыль, стрекозы, раки, рыба, глупая залётная птица и собственные гуси ― вся водная живность теперь дохнет под приторно-сладковатый запах.

Исторический центр города в пределах камер-коллежских валов городской черты до сих пор, увы, не имеет статуса памятника археологии и вообще. Такой же статус неплохо бы придать ещё четырём зонам за пределами былых валов: древнему подгородному поселению в пойме реки, мещанской слободе, монастырю и боярской усадьбе с историческим некрополем и подземной тюрьмой, в коей при Иване-нашем-Грозном располагался опричный двор.

Вектор государственной внутренней политики к жёсткой централизации отчётливо здесь виден. Слияние областей и национальных округов, создание Краёв, слияние сельсоветов, а теперь и поселений ― всё это зримые приметы последовательной централизации власти. И вызвана она отнюдь не только высокими соображениями о «вертикали власти» и «геополитической целесообразности», а и самым явным и бесспорным обезлюдением и запустелостью сельских весей. В Скукожильском районе бесследно исчезли не только целые колхозы, но и сельсоветы тож.

Заехал в центр. Здесь бумажно-картонажная фабрика, бывший монастырь, а ныне ― городской аул. Каменная крепостная стена с бойницами, башни ― строили на века. Надо заглянуть. Опустил стекло. Аульские подростки играют в футбол посреди дороги, будто не должны учиться в школе. Увидели мою машину, подбежали, облепили со всех сторон, галдят:

― Дэньги давай! Наша улица! Пакатай! Зачем едэшь галански дом?! Купи дэвочку у нас! Кофэ давай! Дэньги давай!

Здесь тоже «справедливый пропуск»? Ну это уже слишком! А ну брысь с проезжей части! Или нет: помоете машину ― дам на лимонад с печеньем! Охотно согласились… Тогда, помятуя сержанта с поста ГАИ, «не бочком» выпрыгиваю из Наны. Пусть моют: подростков нужно приучать к труду! Заглянул в монастырские ворота. Там археологические раскопки зияют ямами в земле и шашлыки с тушёными овощами витают в атмосфере. Дело к обеду ― вспомнилось о подаренной моркови…

Иду по улице, жую себе нантскую морковку. Тротуарный асфальт не перекрывали со времён крушения Советов. Трещины уже давно слились и асфальт превратился в крошку.

Отмечу, как систематик жизненной фактуры: домá по центральной торгово-административной улице стоят в тесноте, будто толкаются, и не в линию, а гармошкой, то сужая, то расширяя тротуар. Улица почти без заборов, пестрит от вывесок. Их прилепнина столь густа и разностильна, что фасады самих 2‒3-этажных кирпичных зданий едва-едва просматриваются и то лишь узкими полосками, рёбрами и углами. Ветер, дождь и снег исполоскали вывески торговли: на них истёртые надписи, вылинявшая краска, отколотые углы, лохмотья ткани… Пьянь, хулиганы, конкуренты отметились тоже. Иную вывеску и не прочтёшь ― зачем тогда висит? Как для праздного покупателя загадка? Как такою покупателя бодрить? Вывески со смыслом застывших чуждых масок на домах, в коих едва теплится выпадающая из системы жизнь.

Много салонов. Над входом в один из них повеяло тенденцией: «Незнанка Перебейнос, прораститель волос на облысевших головах, с 1682 года!!!» Здесь же, в витрине, выставлены образцы: красочные рисунки в технике флэш-анимации ― сюрреалистические головы артистов. На одном лысом черепе радужно-разноцветные волосы засеяны в макушку квадратно-гнездовым способом, как при Хрущёве сеяли многие сельхозкультуры, на другом ― волосы посеяны кулисами, на третьем ― лесополосами вдоль кривенько протёртых дорог… По соседству ― международный салон красоты «Вспугнутая нимфа». А изображены почему-то сразу две нимфы: одна похожа на старорежимную гимназистку, она явно непуганая ― видно, только что зашла в салон; другая похожа на девицу Клуневу и, судя по уже наведённой мастерами красоте, вспугнутая сильно. Рядом ― из американского вестерна Saloon с пятью звёздочками и парковкой для железных коней. Но сие заведение совсем не для восприятия моей квадратной головой: пьют, что ли, только пятизвёздочный вискарь, не вылезая из-за руля?

Дальше с торговой четырёхэтажки на меня попёр китайский креатив: «Добро пожаровать вас!», «Шуба магазин норка бобёр и кусочки», «Вася из Шанхай-таун работает здесь», «Массаж слепого», «Вся мирная пижама», «Здесь ваша семья! Ваш друг Алёша очень рад вашему приходу», «Междупланетная связь», «Оскорбить уложить», «Фирма брюк «Две ноги»», «Половое здровоохранение»… На этажи не стал подниматься, ибо на дверце лифта прочёл: «Нельзя поехать на лифт против нормальной стороны», «Обращайте внимание на то что не закатайте шубу, митиюбку в машину на лифт», «Человек пьяный босой ношенный тапочки не поедете на лифт»…

Дальше по улице над входом в подвал надпись: «Русский кабак» и рисунок от неверной руки, долженствующий, наверное, изображать двуглавого орла, но скорее похожих на двух ощипанных в драке петухов.

Рядом магазин «Елисеевский». За прилавками одни блондинки. Делаю вывод: хозяин ― джигит с овечьих гор.

Главная улица восходит к сельскому рынку. Здесь типичные торговые ряды. Русских как бы не слышно и не видно. Они есть, но их, повторю, не слышно и не видно: в уши, глаза и нос лезут иммигранты и цыгане. Меня, принца из дружественной Тамбукакии, встречают в штыки, чувствую открытую неприязнь к себе… «Вот от кого принц Тамбукаке защищает афророссиян»!

Быстро устав от шопинга, возвращаюсь к Нане. Детей гор уже нет. Ба! Мою француженку не помыли, а раздели! Хорошо, не разобрали на запчасти, не сожгли, а только свинтили антенну и зеркала, выдрали приёмник, телевизор и навигатор, украли диски с музыкой и страховку, из багажника тиснули ящик с инструментом, запаску и насос, контейнер с образцами кофе, аптечку, трос… Это я ещё аккумулятор опускаю! Его вытащили из-под заднего сиденья, но утащить почему-то не успели: наверное, стоявший «на шухере» доложил расхитителям о возвращении владельца. Спёрли и морковку. Одна только банка самогона, как вкопанная, на резиновом коврике стоит.

С иммигрантами пора особо разобраться! Тогда подбираю с дороги оружие пролетариата и направляюсь к воротам городского аула. Оттуда раздаются крики, а из-под ворот прямо на тротуар и на дорогу текут помои и мыльная вода. Врываюсь, как учили. Оглядываю поле боя: посреди двора орущая в истерике толпа кавказских женщин и детей. Они стоят на кучах глины, топча разорванные в клочья огораживающие ленты, визжат и кидают чем попало в археолога и четырёх студенток, жмущихся к глиняной стене в неглубоком котловане. Бросают в них куски глины, щебёнку, палки и кричат. Кричат явно показушно, заводясь друг от друга. Меня, с булыжниками наперевес, ничуть не испугались, а взвились ещё выше:

― Убивают! Зовите мужчин!

Набежали ещё женщины и дети, схватили заготовленные камни, палки, и с новым криком бросились на меня. У них, соображаю, есть оружие и посерьёзней. Трое мальчишек пролетели мимо меня к воротам: видимо, побежали на городской рынок и Кольцо ― звать своих отцов на вооружённую подмогу.

Как защитниц вдовиц и девиц, помогаю студенткам выбраться из котлована и, защищая их грудью и горбом, отступаем вглубь монастырского двора. Здесь на одном из зданий с большими воротами и ржавой пожарной лестницей на крышу вижу старую надпись: «Макулатурный цех». Городской аул, чую разбитым своим носом, тонко пахнет бумажной пылью ― неистребимый запах, как ни штукатурь! Но где же реконструкция, приведение зданий в божеский вид перед заселеньем?

С боем вырвались на улицу. Здесь выслушал побитого камнями археолога рассказ:

― Когда мы летом раскопали подклет церкви Святой Варвары шестнадцатого века, любопытные детки иммигрантов за одну ночь его уничтожили: не из вандальских, конечно, побуждений, а так, играя… ― дети! Никто, кроме Варвары, не пострадал. На раскопках мы нашли мощёный двор, основание средневековой русской печи, редкие монеты чеканки Новгородского денежного двора пятнадцатого века, много чего ещё. Как в таком ауле музеефицировать старую часть города и монастырь ― ума не приложу! В городе нет законной власти.

― Какие же соображения начальство брало в расчёт, разрешив перекроить фабрику в жилой лофт? ― спрашиваю археолога построже.

― Весомые, наверное, соображения брало в расчёт, ― с горькой иронией отвечает археолог. ― Администрация и ментура кормятся с Кольца, сельского рынка и Голландского дома ― больше в городе не с чего взять. Под жилой лофт отдали меньше половины территории монастыря: только фабричные цеха и часть двора, а кавказцы присвоили всю территорию за стенами монастыря. Получилась крепость внутри города, свой кремль, ещё мечеть осталось построить и медресе ― будет полноценный аул в центре старинного русского города. В монастыре до недавнего времени работала бумажная фабрика на макулатуре. В перекройку фабрику закрыли и продали, но без земли и с обременением: чтобы новые владельцы обеспечили возможность археологических раскопок. Теперь здесь жилой лофт, обретают беспокойные диаспоры с Кавказа. Приезжие наши братья, верно, польстились лаконизмом интерьера помещений цехов, а главное ― свободой пространства: тут вперемежку с жильём, расположились теперь склады товаров, а на больших дворах можно парковать грузовики и легковушки. С обременениями на собственность не церемонились. Как завидят археологов ― трубят общий сбор, прибегают с рынка и дают отпор. Раскопки встречаются с весьма артистичной истерикой женщин и организованным, отлаженным на голоса и телодвижения, плачем многочисленных детей. В отличие от армии и полиции Израиля, наши «органы» к женщинам и детям традиционно относятся лояльно и потому сразу отступают. Кавказцы играют на русском уступчивом характере. Не желают понимать, что любому терпению приходит конец. Драки русских с аулом стали постоянным явлением, что ни год ― минимум одно убийство, раненых ― десятки. Теперь все изнасилования в городе списывают на аул. Их уже три раза ночью поджигали…

Итак, Скукожильск от либеральной российской власти получил незаслуженный подарок ― изолированный городской аул, живущий по диаспорным законам, тот же чайна-таун в США. Естественно, я тут же вспомнил, как «немецкую слободу» в Москве ещё при Алексее-нашем-Михалыче русские специально оградили, дабы шумные немцы не мешали жить, не орали песни, нажравшись пива в православный пост.

Да, отстал Тютюха от жизни в обожаемой глубинке. В городском ауле надо открыть музей, а ещё лучше весь Скукожильск объявить городом-музеем внутренней оккупации и вообще. От внешних оккупантов России за тысячу лет удавалось кое-как отбиться, а вот что делать с «родными» диаспорами ― новой «пятой колонной» ― ответа у Бодряшкина, а значит, у начальства нет.

Распрощавшись с археологом и студентками, испуганными насмерть, подключаю аккумулятор и трогаю Нану. Но француженка везёт меня совсем не туда, куда рулю. Самому даже интересно…

 

 

Глава 11. Голландский дом

 

Машина выруливает на улицу со свеженьким асфальтом и сама останавливается у стоящего особнячком двухэтажного дома с балясинами и мезонином. Нана паркуется среди дорогих машин, у одной московские даже вижу номера, паркуется, глохнет и не заводится впредь, будто лошадь в фильме «Волга-Волга» привыкла сама-собой останавливаться у пивнушки. Симпатичный большой оштукатуренный дом ярко оранжевого цвета. На банк не похож: архитектура открытая, приветливая, вид вылизанный, цветы кругом благоухают ― это в ноябре-то, при ночных заморозках! ― и на больших окнах решёток нет. Зайду-ка звякнуть по проводному телефону в автосервис…

Скромная готическая вывеска: «Голландский дом». У двери на нескольких языках объява: «День открытых дверей». Как френдшип развивается при либералах: Голландия из самих чрев Европы явилась дружить в российскую глубинку! Верно, это благотворительная организация набирает себе по человеколюбию очки ― учит русских жить материально, экономно, бездуховно, и под сей благороднейший посыл раздаёт аборигенам просроченные лекарства из резервов своего министерства обороны, дарит секонд-хэнд, бесплатно кормит некондиционным продуктом и, само собой, шпионит… «Смерть шпионам!» Нашему президенту некуда уже отъехать из Кремля ― кругом шпионы, толпы шпионов, по Матеркам помню. Надо собраться! А то с одного задания едва вербанутым ни вернулся!

В двух витринных окнах, драпированных красным шёлком, выставлены узнаваемые манекены дев: сразу признаю руку мастера с кладбища «Шестой тупик» ― любит мэтр Козюлькин работать на голландцев. Тулова дев декорированы цветами, и мягкими местами выглядят великолепно: прохожий горожанин ― от неожиданности впечатленья ― запросто влюбиться в манекена может!

Отмечу, как обожатель жизненной фактуры: Голландский дом украшал опытный флорист. Всё здесь не по-нашему, а красиво! С приятным звоночком захожу. Мамынька родная, кем б ты ни была! В вестибюле без скрипа крутится ветряная мельница, собранная из одних цветов! А рядом по стеклу пола плывёт фрегат, тоже сплетённый из цветов весь ― от киля до верхушки мачты ― с голландским флагом, триколором, похожим очень на флаг российского торгового флота, слизанным у тех же голландцев Петром-нашим-Первым. Все подоконники в розах, на полу вазы с розами и даже с потолка гирляндами цветы вперемежку с зеленью свисают. И приятно расслабляющая музыка заливает уши…

А вот и автомат для натягивания бахил на грязные, с улицы, ботинки. Натягивает робот мне бахилы ― и обеспечивает чистоту как в пятизвёздочной еврогостинице или на свиноводческой голландской ферме. Вычитываю со стены: в ознаменование праздника Великого Октября, владельцы Голландского дома предоставляют счастливую возможность страждущим утолить свой голод, но для малоимущих граждан и апатридов есть условие: предоставление двух справок ― с места работы и с места жительства, ― характеризующих кандидатов в страждущие с сугубо положительных сторон. Главное для голландцев: забота о труженике, человеческий ресурс! Я сейчас апатрид, но не малоимущий и без справок. Самому даже интересно: могу я здесь за счёт владельцев дома утолить свой голод ― в животе бурчит!

Сей миг в вестибюль спускается особа. На внешность ― настоящая бандерша! Откуда она взялась в приличном евродоме? Если по гороскопу, явно козерог, а что копыт и хвоста не видно ― их скрывает до пола монаший балахон. Косматая низкорослая козлица, разве что не пахнет, как козёл Нечай. С её телосложением и бьющим из каждого движения характером любые наряды и парфюмы ― пустая трата денег, она и не тратит: принимайте, залётные козлы, какую есть! Бандерша, замест рентгена, просвечивает меня насквозь, становится даже неуютно, но я как офицер ― где только моя ни пропадала! ― собираюсь с волей:

― Хай, мадам! Я есть принц Тамбукаке!

И понёс: мол, у вашего замечательного дома моей француженке пришёл капут, сотовую связь глушат во избежание терактов, надо ― аллё-аллё! ― звонить по проводному автосервис в… Только вижу: не верит пармезанша ни единому словечку, как я ни пританцовывал в бахилах и ни пучил из белков глаза. Мало того, с ядовитцей ухмыляется и даже, опасаюсь, исподтишка щупает за пазухой булыжник ― не пора ли к моему носу приложить…

― Месье, принц Тамбукаке, когда по средам посещает наш гостеприимный дом, всегда в магазине на первом этаже для Златки берёт букет чайных роз ― небольшой, но почти всегда, ― спокойно отвечает пармезанша без акцента и правильно склоняя падежи. Значит, точь-в-точь такая же голландка, какой я тамбукакец. То-то голландским сыром-пармезаном здесь не пахнет. ― Вы не Шараок. Возможно, вы брат принца. Он говорил как-то о старшем брате. А с Шараоком я знакома совсем накоротке ― навиделась его и в Ив-сен-Лоране и голышом со вставленной в зад розой…

― Я старшóй брателла Шараока ― Анимаша! Премьер-мажор в клике Тамбукаке!

― Вау! Юниор рассказывал мне о вас, как об удачливом предпринимателе-брателле. Это, значит, вы поставляете принцу… кофе?

― Так точно! Но что в заштатный Скукожильск прибыл инкогнито сам принц Анимаша ― то межгосударственная тайна! Шараоку на днях вступать на трон, хотелось бы избежать вопросов… Хотя мы с брателлой с детства друг на друга похожи, как две капли кофе.

― Нос похож. Тогда и вкусы на девочек должны быть сходны: вам нужна Златка. Но принц Анимаша приехал вне графика, а у нас с этим строго: немецкий порядок. Златка сейчас на выезде, работает в трейлере на Кольце. Только для вас, принц Анимаша, я немедленно пошлю за ней. Машина вашего брателлы не заведётся ровно пятьдесят пять минут: так её запрограммировали на посещение нашего гостеприимного дома, так что автосервис с Кольца вызывать нет смысла. Располагайтесь в палаццо номер шесть: там Златка вдохновляется особенно легко. За розами послать?

― Так точно! Семь чайных роз ― в палаццо номер шесть, семнадцать алых ― доставить в ДК «Опилки» за полчаса до начала эпохального спектакля. Вручить Нюре-кофемолке от… она поймёт кого!

― У принца Анимаши большой сердце! ― расплывается мадам в понимающей улыбке и отправляет посыльного за Златкой на Кольцо. ― На спектакль в «Картонажник» мы с мужем тоже идём, розы я сама доставлю. Присаживайтесь, принц. В палаццо розы не желательны: они испортят запах, Златке не понравится.

― Загадочное место!

― Запах в нашем доме ― тоже бизнес. Ваш брат иногда жалеет деньги на цветы для Златки, но вы, принц Анимаша, вижу, настоящий кавалер, бесценный гость! Преподнесёте девушке букет после сеанса, о´кей?

― Как свежие розы могут испортить в палаццо запах? Видно, гость тамбукакский или русский сильно отличается от голландца.

― Голландцы ходят в бордель без каких-либо эмоций, как на обеденный перерыв. Оплаченное время используют от звонка до звонка, придираются к мелочам, чуть что не так ― требуют компенсаций, сутяги, как, впрочем, все западные европейцы. Зато с ними безопасно ― и для заведения, и для девушек. Русские клиенты малотребовательны, не мелочны, но чересчур эмоциональны, порывисты, непредсказуемы, нарушают немецкий порядок, с ними хлопот не оберёшься, могут и девушку ударить, и зеркала побить…

― Понятно. Только причём тут бордель?

Пармезанша ещё раз направила в меня свой рентген.

― Вы не в цветочной сказочной стране, не в музыкальной школе и не в ресторане, а в первом на Непроймёнщине публичном доме, отвечающем всем евростандартам. Будет вам, принц Анимаша, прикидываться праведником…

Я в борделе?! Во, попал! А как узнают Патрон, Маруся, Нюра… Опять ночью жди, Бодряшкин, сон-кошмар на тему голландских красных фонарей с усечением голов непослушным русским проституткам. «Не нужны нам никакие фермы-модели, Были бы сводни и бордели», ― в тютельку писал ещё Козьма-наш-Прутков. Нужно о евроборделях немедля прояснить!

В Римской империи, охотно взялась за просвещение бандерша, к проституции относились без всякого ханжества. Со своей предпринимательской деятельности древнеримская проститутка уплачивала налог. В I–II веках нашей эры ежемесячный налог составлял среднюю цену одной оказанной услуги. Дома терпимости неслабо пополняли казну Римской империи и потому в покорённых городах они располагались в лучших местах. Пользоваться услугами проституток не считалось зазорным. Тысячелетиями проститутки сопровождали армии Запада и Востока. Во все времена хорошая проститутка была не хуже банкомата. Проституция неискоренима как природа человека, поэтому глупо с проституток не брать в казну налоги…

― Ну, с кого брать налоги ― начальство разберётся!

В Голландском доме, продолжает мамка, установлен кассовый аппарат, заполняются акты на выполненные услуги. Для случая соревнований, имеется тотализатор: в нём можно ставить на клиентов, как на жеребцов. Ваш Достоевский в гробу перевернулся бы, узнай, что сегодня в Голландии проституция устроена как законная отрасль оказания услуг: с финансовой отчётностью, налогами, банковскими кредитами и счетами, банкротством, своими периодическими изданиями, прессой, профессиональным праздником… Да, 2 июня европейские проститутки отмечают свой профессиональный праздник. И отмечают его уже со 181 года до н.э. Тогда в Риме открылся храм богини любви Венеры. Какая связь между проституцией и любовью ― вопрос философский, но храм стал местом поклонения для римских проституток, а свободные граждане Рима стали праздновать открытие храма как День проституток. В Средние века еврообщество терпело проституток, понимая, что те в запертом стенами тесном городе угрозу изнасилования девиц и матерей семейств отводят на себя. Средневековые проститутки вечерами прогуливались по улицам с красными фонарями, освещая своё лицо и фигуру. Были ограничения: женатым мужчинам и евреям запрещалось пользоваться услугами проституток. В Амстердаме красный квартал работает с XIII века! В портовой Голландии строгого запрета на проституцию не было испокон веков, а в 1998 году Голландия первой среди европейских стран легализовала этот вид трудовой деятельности. Теперь все легальные проститутки входят в профсоюз обслуживающего персонала «Красная нить». У профсоюза даже есть своё периодическое издание ― из него можно узнать об изменениях в законодательстве и опыте коллег. Профсоюз также выпускает брошюры по «технике безопасности» в опасной профессии. В Голландии работает платное учебное заведение для секс-профессионалок. Девушки обязаны прослушать в нём курс лекций из 12 занятий по 4 часа, которые ведут специалисты и «практики» из числа состарившихся коллег. Сдав экзамен и получив сертификат, проститутки в мэрии получают лицензию и приступают к работе. Голландские проститутки за смену 8–12 часов выручают до 1000 евро, если повезёт, хотя случаются и убытки. Налоги рассчитываются индивидуально, они высокие, нехило пополняют ВВП страны, зато проститутка может рассчитывать на государственную пенсию, оплачиваемый отпуск и страховку по безработице. Оплачиваются каждые 15 минут труда проститутки: время вышло ― сеанс окончен. В соседней Германии услуга проститутки оплачивается не по времени, а по факту. В приграничных с Германией городах немцы успевают заехать к голландским девочкам не только после работы, но и в обеденный перерыв. Немцы не уважают голландок и даже придумали издевательскую поговорку: «Нет голландского языка, есть больное горло». Столица голландской проституции ― Роттердам, улица Keileweg. Три улицы «девушек в окнах» есть в Гааге, неподалёку от Международного суда ООН. И в Голландии практически нет городов, включая самые маленькие, без спецрайона красных фонарей. Теперь такой спецдом есть и в Скукожильске: цивилизация, наконец, проникла в российскую глубинку. К нам за качественным и безопасным обслуживанием приезжают из Непроймёнска, из соседних областей и даже из Москвы. Мы обслуживаем клиентов по всем видам услуг, кроме «витринной». В витринах у нас манекены, потому что толпы потенциальных клиентов под окнами, как в Европе, не гуляют. Зато есть услуги по вызову, обслуживание в салонах, в трейлерах на Кольце, в секс-клубах, стриптиз-барах, банях, саунах, и, конечно, эскорт. Только, принц Анимаша, заявку на обслуживание подавайте заблаговременно…

Тут в фойе заявляется натуральный немец.

― Мой муж, Отто фон Бисмарк, ― представляет фрица пармезанша. ― Архитектор.

В типичной российской глубинке ― немецкий архитектор? К тому же подозрительного вида. Навидался я немцев в Матерках! Посмотрим, как сей липовый фон Бисмарк передо мной сейчас «Нихт капитулирен!». Тогда вместо ответного приветствия угрожаю, как учили:

― Шпион?! Смерть шпионам! Или только провокатор?! Всех иноземных лиц ещё вчера приказано выдворять за сто первый километр от Потёмок до окончания высочайшего визита! Я не в счёт: визитёры летят ко мне на хутор. Железный канцлер Отто фон Бисмарк ещё полтора столетия назад советовал Европе не лезть в Россию: «Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью». Тёзка не советовал, а вы опять припёрлись! Ах, прóсите вас не выдворять… Ах, предоставите на услуги Златки чувствительную скидку… Вообще бесплатно?.. Целых три сеанса?.. То есть усугубили своё положение шпиона попыткой подкупа государственного мужа…

От моей русской непредсказуемости, вижу, Бисмарка зашатало как после девятой кружки пива. Выкладывай, немец, всё начистоту!

Выясняю… Отто фон Бисмарк приехал в Скукожильск консультировать городской отдел архитектуры на тему: как преобразовать в жилой лофт обветшавшую бумажную фабрику, пожароопасную и в одночасье ставшую убыточной для местного бюджета. Обычная для евроархитектора халтура: отработал, взял деньги и отбыл домой. Но Бисмарка поразила местная легенда о макулатурном цехе. Он пару месяцев ездил на фабрику с обмерами, а после окончания рабочего времени заглядывал в макулатурный цех: заинтригованный, садится в засаду за тюками макулатуры, и видел девиц и пацанов, кои «занимались любовью». Скукожильские нибелунги! Половина школьниц города теряла невинность в макулатурном цехе ― это стало традицией ещё в советские времена, традицией, коей девочки гордились. Тепло, редкая для сырого Скукожильска сухость, запах бумажной пыли, удобство и разнообразие легко собираемых комбинаций ложа из связок газет и книг, тонущие в лабиринтах тюков шёпоты и вздохи… Своеобразие обстановки и регулярность при начале сексуальной жизни выработало у девочек устойчивый стереотип. Архитектора поразила юность, красота и доступность дев, массовость явления и, главное, как для всех прижимистых немцев, бесплатность предоставляемых утех. Особливо его пленила Златка, крепко сбитая артистичная девчонка с потенциалом большой порнозвезды. Местные школьницы макулатурный цех называли «библиотекой». Фраза девочки: «Пошли книжки читать» ― означала: идём в макулатурный цех …аться. Тогда параллельно с лофтом, Бисмарк решает открыть публичный дом, зная, что при нагрянувшем вдруг капитализме цены на красоту русских дев до небес взлетят. Он быстро находит местную женщину на должность мамки и для легализации бизнеса женится на ней. Сам едет в Голландию, оттуда привозит всё, что надо для публичного дома, набирает акционеров, открывает закрытое акционерное общество «Голландский дом», берёт в банке кредит «на развитие лофта», заодно организует поставку цветов и морепродуктов в губернию, в город, на Кольцо…

Бандерша подхватывает рассказ мужа:

― Златка ― будущий председатель профсоюза проституток. Девка чумовая, но и самая честная.

― В каком смысле честная? ― вопрошаю, самому даже интересно.

Проституция не способствует сохранению невинности, даже в мыслях, отвечает пармезанша. Златка сексом стала заниматься на складе макулатуры, среди тёплых сухих тюков бумаги. И по сею пору, кто из клиентов хочет добиться от неё качественного секса, за отдельную плату заказывает у мадам кипу старых пыльных газет, при запахе которых у Златки возникает настроение юности и отсюда ― неподдельная пылкость в сексе. Честная ― в смысле неукоснительного следованию договорным отношениям, контракту…

Проводили меня в палаццо номер шесть. Не успел оглядеть мебель периода ампира ― русского классицизма пушкинских времён, как в приоткрытой двери замаячил тип, явно, клиент заведенья. Он, хотя в одних трусах полосатых и носках, нюхает как собачонка воздух и без зазрения клянчит:

― Брат, «травка» есть? Чую знакомый запах…

― «Трава» закончилась, осталась ахинея! ― говорю построже. ― Ты почему в зоне риска не в бахилах?!

Вижу: озадачил. Поделом! А ехидное словечко ― «ахинея»! Оно в почёте было у Сумарокова и Фонвизина, у Пушкина и Гоголя, теперь вот, по литераторским стопам, перешло ко мне. Заштатный городишко, сродни лермонтовской Тамани ― а туда же: подай им «травку»! Хоть в чём-то, а жителей сумасшедших столиц хотят догнать. А после «травки» им уже и африканский негр стал братом… «Травки»? Тут меня и осенило: брателлы-принцы, значит, из Тамбукакии поставляют наркоту в Россию, в публичный дом! В мешках с зёрнами кофе, дабы нюх отбить у собак, служащих верно на границе. То-то его кофе так нечисто пахнет! Скукожильск не Милан и не Амстердам, где негры на всех углах к прохожим пристают: «Гашиш, гашиш…» ― здесь, в районе, все, кому след, машину Шараока узнают даже битую, без шикарных бамперов и фар…

Не успел обдумать открытие своё, как является в палаццо Златка. Она удивительно похожа на свою одноклассницу Нюру: такая же высокая, крепко сложенная блондинка с золотистой кожей, длинной полной шеей и точёной ножкой, только с более выраженной талией, но и заметно ― против моей Нюры ― опавшей грудью. Уверен, хозяева не раз предлагали Златке за счёт заведения вставить грудные импланты, но та, молодчина, не согласилась уродовать себя. Обвешана бижутерией, глаза сверкают, заставляет себя улыбаться мне через явную усталость.

― Мадам сказала: вы брат Шараока… Что, моя услуга не нужна?.. Вам же бесплатно… Ладно, просто посидим. Ваш брат в Голландском доме плавает, как… душистый цветок в проруби! Встречается не только со мной, выбирает помоложе: школьниц, будущих сестричек из медучилища. Платят за него безналом ― я не знаю, кто. К нам часто приезжают спортивные команды после матча ― «отдохнуть». В командах половина ― негры, Шараок поставляет им «травку». Недавно в Москве залетел на триппер, стал «хроником». Хорошо, не успел заразить меня. Больше обслуживать его не буду, сколько бы ни заплатили…

Разговорились. Златка не юная уже, двадцать пять лет, поэтому работает в основном на выезде, мотается по вызовам в другие города. Недавно её сдали в аренду в Непроймёнск ― в счёт погашения Голландским домом ссуды банку. Сдавали и в Москву, в Баку и Сочи. Была бы молодой, разве бы выдвинули её в председатели Непроймёнского профсоюза проституток! Страшно устала и от чёрных и от белых. В Непроймёнске вчера только рассталась со своим другом. Считала: хоть один мужчина для души. Чем она занимается, он не знал. Скорпион по знаку: силён, активен, груб. Позавчера, напившись на своём дне рождения, разоткровенничался: чтобы не сорвалось ни одно свидание, когда у мужчины есть на него время и желание, нужно иметь в обороте девять женщин! Если меньше ― возможны срывы, больше ― сам не потянешь, растеряешь всех. Вот мужчины: находят интерес и время высчитывать любовниц для оптимальной планировки сексуальной жизни! Это уже не о любви, а нечто из области машин и механизмов: не проглядывается ни чувств, ни продолженья рода. Пьяный скорпион открыл свой компьютер: там выстроены во фронтальный ряд, как солдаты, девять женщин. Он их на картинке обнажил, одним что-то пририсовал, другим отрезал, начал о каждой рассказывать: вышел ― по заводской технологии ― входной контроль материалов. У Златки всё упало. Точно так и их мамка показывает фотки девушек клиентам новым. Почему именно девять, из последних сил сдерживаясь, поинтересовалась Златка. Если обзвонить всю девятку, обнаружится: у одной критические дни; две, увы, сегодня уже не могут, раньше нужно было позвонить ― договорились с кем-то или свои неотложные дела; ещё две задерживаются на работе или устали так, что еле волочат домой ноги ― какие, к чёрту, свиданья, тебе, разве, нужен не фейерверк, а труп; одной сейчас просто нет в городе; одна обязательно болеет или выглядит так плохо, что лучше бы её никому не видеть; одна просто решительно не в настроенье, и вообще всё паршиво: сейчас лягу и умру; и только одна охотно соглашается встретиться и переспать. Итого: мужчине нужно иметь девять женщин в обороте, чтобы всегда гарантировать доступность одной из них.

― А благотворительности, как голландские профессионалки, должное отдаёте?

― Голландкам далеко до нас. Наши девушки по своей инициативе взяли шефство над душевнобольными и калеками в городской больнице. Обычно на сексуальных сеансах с сумасшедшими присутствуют наблюдатели, чтобы обезопасить девушку от возможной агрессии. После сеанса секса душевнобольные становятся гораздо спокойнее…

― А это позволяет бюджету Скукожильска сэкономить на медикаментах.

― Да! В Голландии экономия финансов получается меньше, потому что городской бюджет оплачивает услуги проституток, а мы на «Варяге» работаем бесплатно. Конечно, для проститутки главное ― деньги, если она не нимфоманка Паша из повести Куприна «Яма». Но в обслуживании калек и душевнобольных присутствует гуманизм и альтруизм…

Златка, оказалось, идёт на спектакль…

 

Глава 15. Мировая премьера

 

Каким, понятливый читатель мой, должно быть знание дворца культуры в заштатном городишке, в Непроймёнской какой-нибудь глубинке, если районная больница ― «графские развалины» по имени «Варяг»? Закричите: «Советские развалины по имени «Сталин»»! А вот и не обязательно так! Если глава администрации района вчерашний спортсмен или хотя бы заядлый физкультурник, это всегда счастливо отражается на спортивных сооружениях, а если он имеет весёлый компанейский нрав, играет на гитаре и поёт ― это сразу видно по сооружениям массовой культуры. Если глава района «никакой»… ― сами виноваты!

Дом культуры «Картонажник» единственный на пять соседних районов как бы настоящий театр ― самонадеянный, конечно. Посреди большой площади восстаёт из неровного асфальта величественное здание греко-советской архитектуры, с колоннадами, почти как у Большого. Здание ДК заново оштукатурено, с новой железной крышей и свежей побелкой в благородный бежевый с лёгкой прозеленью цвет. Краской ещё пахнет. Площадь сейчас запружена неровными рядами автобусов и двумя сотнями легковых машин. На премьеру явились желающие приобщиться к высокому образцу столичной культуры постмодерна: это, первым делом, местные должностные лица и предпринимательская элита, затем из всех соседних районов приглашённое начальство и блатные ― не в уголовном смысле! ― далее театралы и фанатки из Непроймёнска ― эти достанут приглашение хоть из-под земли, и, наконец, два купейных вагона фанаток-домохозяек из самой Москвы. Неорганизованный зритель всегда в пролёте. Увы, так называемые «простые скукожильчане» на высокую культуру не попадают никак.

Перед центральным входом клубится целая толпа: в последний момент, как всегда, многим захотелось приобщиться, да только шиш ― вход только по пригласительным билетам. Это ― «мероприятие», а не просто спектакль антрепризного театра: билеты в свободную продажу вообще не поступали, как на самый известный в эпоху СССР матч «Динамо» с «Баварией» в Киеве, в 1975 году. Бандерша из Голландского дома возникает откуда-то из-за спины, вручает мне оплаченный алых роз букет и быстренько смывается в толпе. Отовсюду слышу возмущённые голоса и крики:

― Сволочь! Хотя бы с полсотни билетов раздали передовикам и ветеранам, как раньше!

― А героям из горячих точек?! За что парни воевали?! А теперь ненужные начальству инвалиды умирают по углам!

― Показать тебе, чтó ты от начальства скорее, чем билет, получишь?!.

― Двадцать лет в настоящем театре не был, думал: схожу, наконец, интересно, я же человек!

― Машину отдам за пригласительный билет! Машину ― за билет!

― Или тогда пусть завтра ещё разок сыграют!

― Где справедливость?!

― Зачем тогда расклеили афиши?!

― Показуха!

― Начальство ― сволочь!

― А ты чего хотел от этих гастролёров?!

Понимаю: мэров Скукожильска местные старожилы звали «гастролёрами» ― так часто заезжие начальники менялись.

Ну, мне сейчас не до критики снизу: продираюсь скорей к афишкам. Их понаклеили с запасом, как на выборах: промахнулись, видно, с тиражом ― не ожидали такого всплеска интереса. На афишах местные пацаны цветными фломастерами разукрасили все фотографии актёров и актрис, на физиономию Отелло только не догадались принести белой краски. Присматриваюсь к лицам ― здрасьте вам: на закрашенного папашу Дездемоны с немного округлённой головой я, действительно, похож: правильная девочка в очках верно углядела. А вот и моя подзащитная: в растрёпанных вся чувствах мечется по ступенькам и среди колонн, с букетиком цветов с осенней клумбы в руке; увидела, подлетает, несчастная, ко мне, из глаз вот-вот хлынут слёзы. Она без билета и надежды иссякают ― хоть садись на ступеньку и рыдай! Решенье принимаю машинально: вынимаю свой билет, кладу на протянутую ладошку ― и назначаю первое и последнее свидание: «Встретимся в фойе». Как же легко осчастливить юную особу! Затем сдёргиваю со стены афишку и, вживаясь в роль папаши, иду к служебному выходу или входу ― не знаю, как у них ― к наряду милиции… Тот мужественно отбивает навал чужих безбилетников, пропуская в здание исключительно безбилетников своих. Проталкиваюсь к старшему по званию офицеру, тычу в афишу пальцем и говорю на русско-тамбукакском:

― Я папа Дездемоны. Пришёл доченьку искать в дворце…

― Нос похож! В морге на «Варяге» искал?!

― Так точно!

― Проходи, ищи!

Тогда засунув похожий нос в букет, прохожу в народ: час моего испытания пробил!

Как полагалось в той ещё «сталинской» архитектуре дворцов культуры, фойе просторно, дабы было где расположить буфеты, столики, сцену для оркестра и зал для танцев. Духовой оркестр, в духе «ретро», бодрит театралов Дунаевским ― из «Волги-Волги» и «Весёлых ребят». Водка категорически в буфетах запрещена: из крепких напитков можно взять только дорогущее из дальних зарубежий пойло, просроченное, с осадком и оттого непонятное на вкус, но нарядные скукожильчане и почти все гости города свой вкус портить не спешат: они хорошенько прояснились загодя. Здесь же дамы пьют вино попроще, а мужчины ― чешское пиво с непроймёнской этикеткой. В фойе громко приветствуются, хохочут и галдят.

Тут некая дама на всю залу как воскликнет:

― Это ж Нюра-кофемолка! Сейчас начнётся!..

Народ, кто в курсе, сразу сбавил тон и буквально расступился, образуя по центру путеводный коридор.

― Где мой неверный мавр?! ― вдруг громко воззывает к самим люстрам Нюра.

Я, вынув похожий на мавра нос из букета алых роз, выхожу на другом конце прохода. Все головы повернулись от Нюры ко мне, приценились, воротились к Нюре ― там и остались. Ибо было, на что смотреть… Я не модник, но на кутюр глаз ещё как вострю! Нюра облачилась в вызывающий и, на первый взгляд, нелепейший, резко выпадающий из районного контекста, кустарного изготовления наряд. Её платье ― утверждаю! ― сразит наповал любую неподготовленную к вывертам моды личность. Высматриваю издали третьим глазом… Платье вязано из: козьей крашеной шерсти, коноплёвых и пеньковых тоненьких верёвок, льна-долгунца и узких пёстрых лоскутков, с вплетёнными в эту основу атласными лентами и кухонной фольгой, разноцветными стёклышками с оплавкой по неровным краям, радужно крашеными пёрышками домашней, совсем не экзотичной, птицы и мелким бисером… Это я ещё финтифлюшки опускаю! Посреди всеобщего оцепенения, бренча подвесками, величественно покачивая бёдрами и неся шевелящуюся полуобнажённую грудь, Нюра трогается, шествует, не качаясь, на высоком каблуке, протянув ко мне слегка оголившиеся руки. Увы, увы мне: я, значит, вчера, в полубреду и темнотище, её грудь и остальное всё хозяйство даже и не разглядел! Хорошо, что Золушки у нас опять пошли в народ! Вокруг раздаются присвисты, слышу задним ухом женское фырканье и шёпот, воодушевлённые возгласы мужчин… Вот уже подходит, улыбаясь во весь большой рот мне и залу, в глазах блестят углями линзы. А улыбка… ― мамынька родная, кем б ты ни была! ― Нюра вымазала зубы печной золой и приделала себе четыре маленьких клычка: болотной вампиршей стала. Приятно бывает видеть даму в образе вампирши! И Золушка-вамп из самих Потёмок была бы уже слишком для местной публики, но не для меня! Ракушек и лягушачьих лапок в наряде нет ― и на том спасибо! Тогда ещё за плечо её внимательно смотрю: у Маруси, идущей на дело, здесь торчала бы рукоятка биты, а у Нюры метлы нет: знать, оставила у входа ― мышам для согрева. Явно Нюра заявилась в ДК «Картонажник», дабы затеять на публике скандал…

Так и есть. Нюра:

― Дамы и господа! А где эта прошмандовка, Златка?

― Зачем она тебе, Нюр?

― Я пришла отблагодарить подругу: наградила моего неверного Отелло знатным трипперком!

Многие заржали и головы снова повернулись на меня: мол, этот, что ли, награждённый трипперком «мой Отелло»? А чего же она, тогда, букет алых голландских роз с радостью от него только что приняла и даже поцеловала в щёчку? Ближние стояльцы всё же попятились было от меня, но сзади поднажали ― и вот уже вокруг нас с Нюрой образовался тесный круг. Тут из-за голов, на поднятых руках, на нас уставились фотоаппараты: пых! пых! вспышками своими. Ну как же: где «мероприятие», там и журналисты ― «освещают». Я, про себя, доволен: теперь, можно считать, выполнил приказ умного женерала ― вжился в образ!

― Общественность не имеет права оставаться в стороне! ― с наигранной весёлостью продолжает Нюра. ― А-у-у-у, подруга! Выходи! За негров принялась? Тебе кавказцев из аула в клиентах не хватает?

― Она за кулисами, в гримёрке, ― раздаётся из толпы «дружественный» женский голос чьей-то жены, пострадавшей, верно, от Голландского дома. ― Зубы какой-то дрянью чистит!

― Это зря: я ей сейчас сама начищу! Её стараньями моего несчастного Отелло принудительно содержат в кожвендиспансере, за чугунной решёткой! А кто, спрашивается, будет за него выполнять план по заготовке овощей и картофеля в закрома района?..

Дело плохо! Моя Золушка-вамп ненароком, чисто из бабского апломба, выдаёт государственную тайну ― и вся миллиардная подготовка к визиту высочайших лиц может пойти прахом в один миг! И точно ― с логикой даже у подпившего народа всё в порядке.

― Нюр, а это тогда кто с тобой? ― посыпались вопросы и ответы. ― Разве не принц? Я видел принца в Голландском доме, со Златкой: нос похож! Мужики, в Тамбукакии же был на днях переворот! Чёрт их там, черномазых, разберёт! Мало нам своих! Нюр, дать этому?.. Только прикажи!

― Всё из-за вас, мужчины дорогие! ― вдруг, раздаётся из толпы женский крик с яростным негодованьем. ― Замуж выйти не за кого! Одни «друзья»! Нам, невестам, ― что? ― на Жабьем утопиться?! Вокруг, смотрите: на трёх незамужних ― один мужчина, и тот с супругой! Где остальные?!

― Правильно! ― закричали молодые женщины и девы, отнюхавшие в своё время прелестей макулатурного цеха. Всех дам как прорвало. ― Где эти мужчины?!.

Что тут началось! Незамужнюю не доводи! Ей вынь да положь ― хоть негра!

― Товарищи! ― кричу, превозмогая гул. ― Я ваш гость, актёр московских театров. Дублёр Отелло: на случай простуды, перепоя ― ну вы знаете слабости богемы…

― Не надо, Нюрка, врать! ― перебивает меня, вдруг, откуда-то с задов голос возбуждённой Златки. ― Нас в Голландском доме, как в Кремле, проверяют через день! Медицинские карты есть!..

Пока Златка стремительно продирается сквозь расступающуюся толпу, на паркетный пол, как понижающий момент, грохается опустевшая бутылка: покатилась было в частоколе ног, да застряла, и каждый стал её тихонечко пинать от себя.

― Ведьма ты! ― крикнул уже совсем приблизившийся голос Златки.

― А ты шлюха!..

Тут, вижу: моя Нюра, если б ела ― поперхнулась. Из толпы к нам протискивается крепкая такая негритоска, при всём своём дико-африканском гневе и в сшитом на скорую руку из некрашеной и редкой бязи одеянии, верно, олицетворяющем, по замыслу постановщика спектакля, венецианский стиль позднего Средневековья. Обе дамы застыли, поражённые внешностью соперницы, и не начинали поединок.

Первой обернулась Нюра: отдаёт мне букет роз на «подержать», берестяной короб тож, шагает к Златке, принимает боевую стойку и громко, с издёвкой, говорит:

― Ты шлюха! Тёрлась о моего Отелло так, что сама ― глядите! ― почернела!

― Ведьма ты! Я играю Дездемону ― столичная актриса простудила зад! Сама ты подрабатываешь мамкой в Блядуново!

― Я ― мамкой?! Никогда! Это ты ― все знают! ― заправляешь в профсоюзе шлюх, вторая бандерша в Голландском доме!

― Сама ты кофемолка! Косишь под порядочную! Негритянская подстилка!

И понеслась: сцепились врукопашку! Народ возликовал! А то: невообразимый выходит поединок ― профлидер европроституток Дездемона и Золушка-ведьма с Жабьего болота! Трудно вообразимая коллизия, зато отличная разминка перед обещанной неоклассической премьерой! Уж поинтересней духового оркестра пожарников вместе с пивом. Оркестр, кстати, видя такое дело, ловит темп схватки и начинает редкостную, по бодрости, вещицу Шостаковича ― «Песню о встречном»: «Нас утро встречает прохладой…» А мои дамы, вцепившись в волосы друг друга, уже визжат без всяких правил, что шесть цыганозных скрыпок в раз! «Нас ветром встречает река…» В минуту всю архитектуру на головах в клочья разнесли! «Кудрявая, что ж ты не рада…» А почему, спросите вы, доброжелательный читатель мой, я, крутой мавр, не вмешаюсь? Придушил бы, вживаясь в образ, одну из двух ― на свой нелёгкий выбор… «Весёлому пенью гудка?» А не имею права: разведчик, вне рамок полученного дела, не может себя риску подвергать. «Не спи, вставай, кудрявая!» А то с одно задания едва с собственным скальпом под мышкой ни вернулся! «В цехах звеня…» Главное, обо мне все сразу забыли: миллиарды для госбюджета спасены! «Страна встаёт со славою…» Приятно бывает видеть даму в гневе! Но испытать его на собственной шкуре ― это на любителя-мазохиста, я не из таковых. «Навстречу дня…»

Но довольно рукоприкладства: у нас своё «мероприятие» впереди. Ближним стояльцам отдаю «на подержать» букет и короб, прикидываю, как сладить с дамами, как тут через ликующее оцепление, в круг, прорывается столичный режиссёр, человек у сцены, бывалый миротворец дамского закулисья:

― Я думал: на местах скучнее, чем у нас!..

С непроймёнскими дамами, с гордостью думаю, никаких столичных театров особливо и не нужно! Тем временем, ловкими, не оставляющими следов, приёмами режиссёр сразу обеим подуставшим бойчихам выворачивает руки за спины и, разрывая клинч, Нюру толкает в мои распростёртые объятья, а Златку обхватывает сзади за живот и держит сам.

Да, быть режиссёром очень интересно: богема, творческие изыски, интриги, совращенье малолеток, суд…

Стало разряжаться. У народа, от впечатленья увиденной сцены, аж в горле пересохло ― и новые бутылки не преминули покатиться. У кого под рукой пива не оказалось, тронулись к заветным точкам ― жажду утолить и по справедливости рассудить участниц поединка.

― Вау! ― в восхищении, почти закричал человек у сцены, огладывая нашу с Нюрой парочку с головы до ног. ― Где вы здесь откопали бутафора и гримёра?!

― Как же: бутафора! ― говорю построже. ― На мне Ив-Сен-Лоран от кутюр! А на моей даме последняя модель из фьючерсной коллекции «Русско-тамбукакский стиль».

― Платье беру по любой цене: снимайте! ― тут же принялся окучивать мою Нюру реж, упадкий, сразу из потасканной рожи видно, на сладкие дела. ― А натура, мисс!.. Умоляю: после спектакля пройдите ко мне за кулисы ― устрою вам просмотр…

― А как же банкет? ― говорю, исходя на режа самой-самой хронической язвой. С культурой пора особо разобраться! ― Районное начальство меценатов развело на хорошенькую сумму для банкета…

― Потребую продолжения банкета, как всегда! На столичных сценах ― жвачка: остро не хватает брутальных типажей! А вы разве из нашей труппы? Из какого театра? Или, лучше, напомните: от кого?

― Да издеваются они! ― резко вырвалась тут Златка из лап режа. ― Она ведьма! Со школы ещё сама вяжет платья ― из чего попало! А побрякушки нацепила ― приворожить!

― Я ― приворожить?! ― уже с каким-то неподдельным надрывом вскидывается Нюра, оправляя наряды. ― Кого?! Кур своих приворожить?! Хряков на подворье?! Раз в полгода ― заезжих кобелей? Эх, Златка! Видела бы ты, как я живу…

― Ну, этого уже приворожила! ― кивает Златка на отухшего немножко режа.

― Ага, такого приворожишь! Увезёт в прокуренную гостиницу: любовь-морковь ― и ночью выгонит, как дворовую собачонку. А вдруг оставит, так на утро не вспомнит имя… А ты потом лечись и проклинай себя, использованную дуру…

― Это да… ― вдруг, выдыхает Златка и опускает плечи. ― Эх, Нюрка: это видела бы ты, как я живу…

― Невезучие мы с тобой, подруга…

― Точно… Неужели так и пропадём?..

― Мы же хорошие девчонки были ― в школе… Весёлые, боевые… А как играли, помнишь?! Пели на театре!

― Нас все «Колокольчиками» звали!

― Танцевали как! А помнишь макулатурный цех?!.

― Кто его забудет!

― Прости меня!

― И ты ― меня!

И подруги, вдруг, кинулись друг к другу, обнялись, прижались крепко грудью, слёзы-кипяток причудливыми ручейками потекли, смывая грим на светленькие платья…

― Дуры мы с тобой, подруга, дуры… ― рыдает Златка на плече подруги.

― Дуры… А умные советуют нам только в свою пользу…

― Прости  меня… Не плачь: наш век ещё не весь ушёл…

― Здесь нам житья уж не дадут…

― Давай махнём в Сибирь? На стройку целлюлозно-бумажного комбината: работать мы умеем, неприхотливы, здоровы пока ещё, детей нет…

― Бумажного?!. Давай!

― Я тебе, Нюрка, позвоню. Клянусь: ноги Тамбукаки твоего не будет в Голландском доме, или я его посажу…

― Как: посажу?! За что?..

― Потом расскажу. А это кто с тобой? Прекрасный грим! Артист?

― Потом расскажу. У меня для отъезда всё готово ― только скот продать. Дожить бы до весны ― я с тобою, Расчудашечка, хоть на край света!

― Ты даже помнишь, как меня звали в детстве?! И я с тобою, Зацепишка, на любой край пойду!

― Договорились, Расчудашечка моя!

― Тогда, Зацепишка, всё! Назад хода нет: хватит с нас!

― Как мне с тобою хорошо!..

― Я тоже к весне завершу дела ― и хвост дыбом! А здорово ты изобрела ― с платьем!

― Сама коноплю чесала!

― Я как увидела: ну, обрядилась меня травить ― сейчас убью! У тебя, Зацепишка,  просто безупречный вкус! Как я тебя люблю! Будто этих семи лет и не бывало!

― А ты самая красивая в районе, даже когда морда в обувной ваксе!

― Брось: ты лучше сохранилась. А, не секрет, как ты со своим… начальством: живёшь ещё по его указке?

― Теперь ― он по моей: вчера угостила кое-чем… ― сегодня у него большой пронос!

И ну подруги, сквозь слёзы, заливаться смехом ― ну прям изнемогают! Народ опять стал нас окружать: смех ― одна-единственная счастливая зараза, на большее для нас природа не расщедрилась. Только презрев внимание толпы, девы обнялись уже по-любовному и стали целоваться неистово, до окровленья губ: снова «колокольчики» лучшие подруги!

Отмечу, как смакователь жизненной фактуры: велика Сибирь, а мои девы собрались на стройку ЦБК: тянет, значит, в подсознанье, к запаху бумаги. Таков ассоциативный ряд из годов подростка, когда именно формируется личность, а практическая жизнь познаётся в «библиотеках».

Наконец, Златка, взглянув на часы, локтём подталкивает заскучавшего режа:

― Пойдём, богема, гримироваться твоей ваксой…

Скандал и примирение удались на славу. Настасья Филипповна из-под пера Фёдора-нашего-Достоевского билась бы в истерике от зависти на такую сцену! Чего-чего, а здравого смысла русским женщинам хватает. Да здравствуйте, мои Расчудашечка и Зацепишка, меценатствующая проститутка и трудящаяся содержанка ― будущие строители бумажного величия Сибири!

Огладываю поле боя. Откуда что в типичной провинции вдруг взялось?! Вижу красивых и разодетых в пух и прах улыбающихся дам. Вижу скинхедов в белых костюмах и париках ― они со старанием вживаются в образ алчущих культуры граждан. Жалейка-Электро грузит местных дам своим неописуемым прикидом по мотивам волчьей стаи с Жабьего болота, шествует линкором, держа в одной руке японский веер, в другой ― работы блядуновских мастеров винтажную корзинку со свежей клюквой. Роза Абрамовна с седьмым номером блистает почище хрустальной люстры: как ёлка обвешана бриллиантами с головы до пояса и даже на туфлях что-то весёленько блестит. А вот и моя временно неправильная девочка, уже без очков ― надела, значит, в туалете линзы. Пеночка во всём походно-театральном, местами сильно обнажена, и оттого сразу по роковому повзрослела: хоть сегодня ночью головою в омут с перспективой наутро ― замуж. Глаза у моей Пеночки сияют, грудь вперёд навстречу творчеству, и сама готова плодотворно жить! Маню её кивком к себе ― подлетает, рассыпая кудри по плечам и шелестя капроновым чулком на полной ножке…

В сей же миг взвывает пожарная сирена ― в смысле первого звонка. О безопасности забота! Я не факир, но бываю для публики огнеопасен! Двери, стуча, распахиваются ― и мы заходим в священный зал. Высокий такой прямоугольный зал-залище с плоским потолком и сплошным, подпёртым колоннами, балконом буквой «п», а оттого, кажется, забит людьми до самой крыши. Занавес тёмно-зелёного бархата: ещё советский, с пооблезшими несколько в золоте серпом и молотком. Не сильно стоптанная сцена из доски сибирской лиственницы искусно украшена по сторонам корзинами с цветами из Голландского дома ― их сразу узнаю. На сцене ― только, столичные театралы, не падайте в обморок со своих диванов! ― узорной ракушечкой, поднимается настоящая суфлёрская будка, кои сохранились в Москве лишь в трёх театрах. Из будочки торчит предупредительно начищенный конец пожарного брандспойта. От шумных зрителей несёт волнами свежевыпитого пива, по залу гуляет лёгкий матерок, в рядах тесновато, кресла в лучшем случае жалобно скрипят, в столпах света от прожекторов клубится пыль. Это я ещё занавес, весь в дырах, опускаю! Впрочем, всё это родные неудобства…

Правильная девочка моя, естественно, без места, а на внос стульев из фойе в зал от пожарников решительный запрет: хватит с них на этот год взысканий за сверхплановых погорельцев и вообще! Тогда Пеночку себе сажаю на колени. Это так для культуры всегда пишется и говорится: «Села ему на колени». Вы-то, понятливый читатель мой, представляете сию архитектуру: женщина всегда садится мужчине именно на ляжки, и поглубже, с прицелом в пах ― для достижения триединой инстинктивной цели: для остойчивости своего тела, для исчерпывающего овладения источником дармового тепла и дабы обрести уверенность в будущем своём. Тем паче, юной правильной девице сама природа властно повелевает умаститься попой в самый-самый пах завидного мужчины, тесно прижаться к его животу и свою выгнуть спинку. Моя Пеночка юна, но отнюдь не миниатюрна. Дабы коленями не затолкать передний ряд, она вжалась в меня спиною и увесистой, как оказалось, попой: считайте ― придавила. Приятно бывает чуять даму в угнетённой позе! Но самому оказаться придавленным телесами пухлячка… И куда, проказливый читатель мой, прикажете мне свои руки деть: не держать же их поднятыми вверх! Положил руки, естественно, на те места, где и у девицы спрятано самое тепло, тем паче, что мужские ладони сии местечки очень гармонично заполняют… Как усядется на колени дева такая ― помирать не охота! Только Нюра сразу приобнимает меня за плечи и, с игривой укоризной и тёплой влагой, шепчет в самоё ухо:

― Умоляю, Онфим, не напрягайтесь: на хутор вернёмся только в полночь… Поберегите себя… Вчерашние труды в лесу вам на пользу не пошли… С принцем и с министром я окончательно порвала ― хватит с них, останемся «друзьями»… К нашему возвращению старшина истопит баню ― я наказала. Буду парить вас в душистой травке, смою с вас эту черноту… И тогда, желанный мой, вживайтесь в образ хозяина и мужа как и сколько захотите…

Нет, Нюра всё же дура! В публичном месте приревновать меня к правильной девочке в очках и за целых четыре или пять часов до шёлковых простыней и мягоньких подушек столь беспощадным образом бодрить! Ну вот: Пеночка восчувствовала грядущую мою бодрость и принялась умащиваться задом по второму разу…

Бедный я! Ну попробуй, попробуй, автор, с такой фактуры написать серьёзный мемуар! А подробности совсем опустишь ― засушишь, обезличишь, пропадёт интрига. Противный критик объявит непременно: товарищ Бодряшкин в погоне за тиражом и в маниакальным стремлении перевестись на японский своими амурами опошлил заявленную тему о российском начальстве и его народе! Мой ответ дурному критикану: мемуар безгонорарный, пишется не по внешнему заказу, а по веленью совести и сердца, ― что хочу, пишу!

Наконец, раздаётся третья пожарная сирена, где-то за кулисами грохает рубильник и в зале гаснет свет. Тогда на освещённую сцену выходит глава местному всему: новый мэр города тире глава администрации района ― товарищ Самоваров. Он при экстравагантном галстуке и, что для едва вступившего в должность характерно, почти абсолютно трезвый. Я бы даже сказал: от этаких-то новичков нарочитой трезвостью на расстояние разит!

В лице зрителей, присутствующих в сим прекрасном зале, товарищ Самоваров поздравил район с успешным завершением сельскохозяйственного сезона и, под шквал аплодисментов с криками и грохот катящихся бутылок по полу, объявляет: в связи с возможным прибытием высочайшего начальства, в район пришли дополнительные бюджетные трансферты, поэтому, товарищи, ура! «Ур-р-ра!!!» Язык положу на рельсы, если завтра же не снимем с консервации злополучный ремонт горбольницы! «Не горбольницы, а ʺВарягаʺ! ― кричат из зала. ― У нашей больницы имя собственное есть!» И вообще, хорошо бы превратить Скукожильск в портовый курортный город ― с тёплым морем, пляжами, отелями, бунгало, своей таможней ― и все дела, ура! «Ур-р-ра!!!» Обещаю восстановить бассейн и городскую баню, они сгорели прошедшим летом, а заодно и пожарную каланчу ― она час тому назад упала… «А-а-ах!!!» Пострадавших нет! Все пожарники заблаговременно с дежурства сняты и находятся в оцепление пожароопасного спектакля. «Сами затушили бы: выпито не всё!» А чтобы прибывающие высокие лица не подумали о городе как о какой-то пустяшной глухомани без понятий о мировой культуре, мы пригласили лучших столичных артистов с авангардной постановкой нашумевшей ранее пьесы англосаксонского Шейкспира «Атэлла»! «Ур-р-ра!!!» Только верные новой администрации люди доложили: в зале готовится акция с целью сорвать премьеру. По-хорошему прошу акционистов не делать этого: дом культуры окружён взводом милиции и батальоном сотрудников дружественных новой администрации частных охранных предприятий. И ещё ротой доблестных пожарников, а их брандспойты, если следовать инструкции, уже давным-давно следует промыть ржавой водой… Да и, товарищи скинхеды, сочувствующие им и всегда готовые примкнуть: перед столичными артистами просто неудобно. Они сплошь невиданные таланты! Представляемую сегодня пьесу приезжая богема одним составом может сыграть как оперу, оперетту, балет или драму ― на выбор принимающий стороны. Вот и давайте выберем! Я же обещаю: в этой районной столице и даже во всём почти Скукожильском районе решать будешь ты, народ, я ― только исполнять твою волю! «Ладно врать! Ур-р-ра!!!» Народ, так как будем в части жанра волеизъявляться?!

Ну, жребий, с всеобщим воодушевлением и падением новых бутылок на пол, тут же отвергли, как недостойный скукожильчан волеизъявления приём. Тогда глава всему напомнил: в прошлом году, на губернском конкурсе по силе аплодисментов в закрытых залах, Скукожильск заняли почётное второе первое место. Да и ладошки надо бы потренировать пред спектаклем: артисты прибыли из-под самих Кремлёвских стен, пёрлись в этакую даль, в холод, в дождь, а бедную южанку, Дездемону, по линии простуженного низа свезли даже в горболь… простите, на «Варяг» ― срочно пришлось актрисе искать местную замену…

По силе аплодисментов зрительного зала, выбор жанра пал, конечно же, на оперетту! «Да! ― водевиль есть вещь, а прочее всё ― гниль». Тогда, сменяя главу местного всего, на сцену выплывает полноватый и вальяжный конферанс: этакая столичная штучка в потёртой выездной модели лоснящегося фрака. На его круглящемся лице заочно начертано выражение неизбежной жертвы сонма знойных местных дам по ходу грядущего банкета, уж не говоря про «после»… Премьера водевиля Шекспира ― патриотичный забирает тон! ― состоялась ещё до исторического материализма, а именно, 1 ноября 1604 года ― это когда ваш гостеприимный град Скукожильск цвёл, свистел и даже мнил себе, что верит в бога. С тех пор водевиль ставили бессчётное число раз, но осталась заковырка! Чёрномазые актёры уже давно играют белых Гамлета и Ромео. А вот роль Отелло, мавра-генерала из Венеции, всегда отдают почему-то негру ― а это, вы меня понимаете, друзья, это запрещённая в мире дискриминация актёров и публики по расе! В США, во времена гражданской войны Севера и Юга, бытовало мнение: буде Шекспир жив и заявись он из метрополии к нам, в штаты, полезно было бы ― для правильного воспитания гражданского общества ― публично линчевать его как оголтелого расиста. Негр укокошил невинную белую девицу: для Америки того времени ― это чудовищный по расизму сюжет! Сегодня мир стал более чем политкорректен: ревность даже у либералов не имеет уже цвета кожи. Тогда почему уже четыре сотни лет на всех подмостках мира какой-то афро-итальяшка ― дешёвый наёмник, иммигрант ― почему дикий ниггер душит, колет, режет, а в иных постановках даже, как мясник, с плеча рубит пополам или в лапшу крошит белую девицу из коренного населенья?! Русскому зрителю, навидавшемуся за триста лет Кавказа, сей чернявенький Отелло с кухонным кинжалом у большого гульфика вообще представляется каким-то бледноватым,  холодным и смешным. В нашей же постановке, Отелло ― «белая ворона» среди чёрных. Это первое ―  авторское! ― прочтение! Это наш вызов чёрному расизму на подмостках! Мировая премьера! И где: не в Венеции, не в Лондоне ― у вас! Скукожильск для нас, господ артистов, загадочная театральная Мекка. Значит, ваше начальство заслужило! Оно ― полюбуйтесь на балконы! ― восемь прожекторов из местной тюрьмы организовало! Живём буквально под лучами его солнца! И отопление включило ― ещё утром: всего одну актрису не уберегли ― на сквозняке в холодном туалете слишком засиделась. Поаплодируем вашему новому начальству!

Тут я вскидываю руки над головой и первым ударяюсь в ладоши. Оратор, хотя и конферанс, зрит в самый корень: не поэт ― администратор «наше всё»! С поэтом, кто его поймёт, счастливым всплакнёшь однажды и всего на одну минутку; с талантливым администратором всяк проживёт в тепле и счастливо всю жизнь!

Сам я, витийствует далее жертвенный конферанс, исполняю в водевиле роль Яго…

Яго?! Ну конечно! Мечта любого актёра ― играть мерзавца. Положительного героя, поди, сыграй. А тут Яго! Есть где актёру оторваться: пусть зритель увидит, мол, в творимых гадом гнусностях личное несчастье ― и простит! Такую вот не русскую надуманную вольность допускает Шекспир в трактовке преступленья и наказанья тож. Напиши «Отелло» Фёдор-наш-Достоевский, Яго удавился бы в петле собственной рукой: соорудил на венецианской гондоле мачту, да повыше, закинул на неё крепкую пеньковую верёвку, импортную, из допетровской Руси, и ― назидательно! ― влез в петлю.

― А вы из какого, собственно, театра? ― вопрошает, вдруг, провокационный голосок с галёрки ― и опять бутылка покатилась в притихшем от грядущего восторга зале.

Вот неудобняк! Вопрос ― не бутылка. Дабы на сей один вопрос ответить, нужно задать десять наводящих. У нынешнего столичного актёра трудовая книжка лежит в одном театре, а играет в дюжине других, плюс студии, камерные сцены… ― откуда он в район за куском явился, фиг поймёшь…

Выручает конферанса фонограмма. Поочерёдно врубаются ещё прожектора и занавес, причудливо играя густой пылью в столбах света, расходится, упрятывая в складках дыры. Ого! Как смело сценограф на местячковом материале поработал! На заднике сцены привычной российскому, морального облика туристу, никакой Венеции и в помине нет: только сложенные друг на друга тюки спрессованной макулатуры! Объясняю шёпотом отухшей от увиденного Нюре: вон та куча ― это дворец Дожа, а там дом купца ― папаши Дездемоны… Нет, не видит ― в глазах ностальгия, слёзы: под настроенье, вспомнила, верно, макулатурный цех, куда школьницей ходила за прочтением книги первой своей любви… Да и несёт со сцены вовсе не сырой летней венецианской вонью из узеньких каналов, а сухой бумажной пылью ― взрывоопасной и родной. Тонкая авторская находка! Пожарники бдят за кулисами и даже из суфлёрской будки, где замест «шептальщика» сидит самый опытный боец: вот для чего пожарников так вовремя сняли с упавшей каланчи, знать, судьба ― не пострадали за высокое искусство! Выходит, всего за один день узнал сценограф, что добрая половина невинных дев Скукожильска через макулатурный цех прошла. Ещё на сцене рта никто не открыл, а по одной сценографии скукожильчане убедились: гастролёр явился из столицы, значит уникален! За то ему и щедро платят на местах. Если талант и скор на руку ― а это у нас большая редкость! ― значит, у кассы получай! Такому бы сценографу, подумалось мне сей миг, мешок на голову ― и в багажник Наны: пару дней со мной в Потёмках поработал бы на имидж государства ― и свободен.

Водевиль идёт, всё хохочут, всё бы ничего, но когда Отелло, вдруг, принялся душить Дездемону, в ком сочувствующий весь зал признал свою красавицу Златку, первыми завелися скины. Ведомые Малютой, они запрыгнули на сцену и оттащили бледнолицего покусителя Отелло от чёрной сеструхи своего вождя, обезоружили и принялись лупить. Пожарники, пытаясь отбить атаку, включили брандспойты на всю мощь. Тогда на подмогу патриотам на сцену рванула и толпа. Нюра тоже полезла выручать подругу, чтоб не задавили. Больше всех, по справедливости, досталось Яго ― настоящей чёрной сволочи, с чёрно-пречёрною душой: он, сами знаете, кроме Дездемоны, подставил ещё лейтенанта Кассия и втюрившуюся в офицера Бьянку. Конферанса-Яго скины из самой гримёрки приволокли на сцену и заставили всенародно каяться, что взялся за гнусную такую роль…

Жизненная правда скукожильчан победила литературный вымысел Шекспира. Но и доказала: Отелло ― не наивный, он ― дурак. У них, на Западе, такое с женералами случается частенько.

Правильную девочку я еле удержал на коленях: автографов и интервью у актёров ей в такой суматохе уже не взять, зато мне ноги отсидела…

Выбрались из ДК «Картонажник» все мокрые и смешные. У машины заднее стекло разбито, Нана ограблена вторично ― и, естественно: подаренного от души самогона нет!.. Пеночку запихали в автобус на Непроймёнск, а сами ― я и Нюра ― тронулись на Потёмки…

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Приёмы создания образа литературного героя

Приёмов создания образа литературного героя ― множество. Вот несколько приёмов, часто встречающиеся в русской классической литературе:

  1. Повтор противительных конструкций.
  2. Обилие уменьшительных слов.
  3. Драматургическое самораскрытие.
  4. Раскрытие характера через предметный мир.
  5. Художественное преувеличение (гротеск, гипербола).
  6. Понижающее соседство.
  7. Сигналы высокого и низкого.

Эскиз костюма Петра Верховенского к спектаклю «Николай Ставрогин», 1913 г.

Приём повтор противительных конструкций, применённый Достоевским при изображении дисгармоничности, обманчивости внешнего облика Петра Верховенского:

«Никто не скажет, что он дурён собой, но лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие. Выражение лица словно болезненное, но это только кажется. У него какая-то сухая складка на щеках и около скул, что придаёт ему вид как бы выздоравливающего после тяжёлой болезни. И, однако же, он совершенно здоров, силён и даже никогда не был болен».

Применение приёма обилие уменьшительных слов позволяет Достоевскому изобразит персонаж ― Кармазинов ― в резко ироническом освещении:

«Это был очень невысокий, чопорный старичок, лет, впрочем, не более пятидесяти пяти, с довольно румяным личиком, с густыми седенькими локончиками, выбившимися из-под круглой цилиндрической шляпы и завивавшимися около чистеньких, розовеньких, маленьких ушков его. Чистенькое личико его было не совсем красиво, с тонкими, длинными, хитро сложенными губами, с несколько мясистым носом и с востренькими, умными, маленькими глазками. Он был одет как-то ветхо <…> Но по крайней мере все мелкие вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пуговки, черепаховый лорнет на чёрной тоненькой ленточке, перстенёк были такие же, как у людей безукоризненно хорошего тона».

Достоевский по-разному трактует разные группы своих персонажей. С одной стороны ― овеянные дымкой загадочности центральные трагические персонажи, одержимые великими необузданными страстями или мучительно бьющиеся над разрешением вековечных мировоззренческих проблем: здесь действует приём драматургическое самораскрытие. С другой стороны ― средние обыкновенные люди, вроде Лужина, Епанчина, Верховенского, Ракитина: они трактуются так, как это «положено» персонажам классического русского романа.

Персонаж Фёдор Павлович Карамазов трактуется Достоевским с позиций эстетики, идеологии и этики: безобразен (эстетическая оценка), не прав (идеологическая оценка), воплощает зло (этическая оценка).

Для того чтобы вызвать нужную эмоцию, Достоевский не даёт подробных описаний, а лишь название: угол, стена, забор, рассчитывая на ассоциативный ряд ― нет дороги, душно, одиноко. Открытое широкое пространство ― природа, небо ― сопровождает только лучших его героев. Полная восторга душа Алёши «жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звёзд. С зенита до горизонта двоился ещё неясный Млечный Путь…»

Гоголевский приём раскрытие характера через предметный мир употреблял и Достоевский, но у Гоголя вещь характеризует именно данное лицо и к другому уже не применима, а у Достоевского вещный мир тяготеет не к индивидууму, а к более общим определениям человека и его жизни: характеризует нищету, странность, душевный беспорядок, пошлость, иногда нечто, что трудно определить словом, но что хорошо чувствуется как настроение, которое ложится на описываемую ситуацию, углубляет, оценивает её. Комнаты Раскольникова, Сони, Лебядкиных, Смердякова: безобразная неправильность формы, закоптелость, обшарпанность стен, «обшмыганные», «истасканные», «ободранные» обои, сборная мебель. Это знак отчуждённости от быта, неустроенности героев. В интерьере постоянная деталь ― тряпьё. По обоям у Смердякова ― тараканы-пруссаки в страшном количестве, мебель «ничтожная». Замечу, у Сони мебель тоже «ничтожная», но слово это не употреблено рядом с Соней. О комнатах Лебядкиных можно сказать «гаденькие», а о Сониной ― нельзя, так как это противоречило ореолу почтения и нежности, которым окружена Соня в романе. В её комнате одна вещь «от себя» ― синенькая скатерть; при описании её комнаты Достоевский использует уменьшительную форму и вызывает этим чувство чего-то милого, жалкого. У Смердякова скатерть «с розовыми разводами».

Художественное преувеличение ― гротеск и гипербола ― являются наиболее частыми приёмами в сатирической типизации. Художественное преувеличение, сознательно нарушающее правдоподобие, становится средством более выпуклого отношения сущности изображаемого (лилипуты и умные лошади в «Путешествии Гулливера» Дж. Свифта, образ Органчика в «Истории одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина, бравый солдат Швейк у Гашека).

Про Версилова из «Подростка» в процессе обдумывания романа Достоевский писал, что именно потому, что так близок Ставрогину и читатель уже знает его, нужно найти те черты, которые их друг от друга отличают. Нужно прежде всего снять с его лица ставрогинскую маску, «сделать его симпатичнее».

Достоевский в «Подростке» при обдумывании образов хотел сделать «молодого князька» простодушнейшим и прелестно-обоятельным характером в контраст томительной сложности противоречивой души «хищного типа» (Версилова). И в этом бы заключалась его притягательная сила. Задача должна была казаться тем более осуществимой, что в художественном прошлом Достоевского такой опыт уже был: в «Униженных и оскорблённых» возлюбленный Наташи Алёша Валковский, противостоящий угрюмой сложности Ивана Петровича. Но попытка эта показалась Достоевскому сомнительной. «Победить эту трудность» ― записал Достоевский. Но «трудность» очень скоро представится непобедимой и тогда началась работа над образом «князька» в сторону, совершенно противоположную тому, как он дан в окончательном тексте: вместо простодушия тупая ограниченность.

Понижающее соседство. Три примера.

1) У Достоевского в романе «Братья Карамазовы» чёрт Ивана Карамазова ― отнюдь не «сатана с опалёнными крыльями», а самый обыкновенный мелкий бес «с длинным хвостом, как у датской собаки», ― должен опошлить все его революционные протесты, воплотить всё лакейское, что есть в душе Ивана, принизить этот образ. Тема философствования Ивана Карамазова «неотразима» ― это бессмыслица страдания детей, из которой герой выводит абсурд всей исторической действительности, и тем отрицает смысл божественного мироздания.

2) В 1 главе «Мёртвых душ» Гоголя описывается сцена обеда семейства Маниловых, включая малых детей с именами великих греков, и Чичикова:

«— Какие миленькие дети, — сказал Чичиков, посмотрев на них, — а который год?

— Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, — сказала Манилова.

— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.

— Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил всё внимание на Фемистоклюса, и казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».

— А у нас какой лучший город? — спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

— Петербург, — отвечал Фемистоклюс.

— А ещё какой?

— Москва, — отвечал Фемистоклюс.

— Умница, душенька! — сказал на это Чичиков. — Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, — в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребёнке будут большие способности.

— О, вы ещё не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?

— Хочу, — отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо и налево.

В это время стоявший позади лакей утёр посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля.»

Эти «жуя хлеб и болтая головой направо и налево» и «посторонняя капля», готовая с носа упасть в тарелку супа, понижают будущего российского посланника и отлично описывают бессмертный тип «маниловщины», выведенный Гоголем.

В продолжение сцены обеда Гоголь добивает образ сопляка, в котором Манилов-папа, без всяких к тому предпосылок, видит будущего посланника:

<…> «Фемистоклюс укусил за ухо Алкида [своего младшего брата], и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привёл рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром.»

3) В романе С.С. Лихачева «Наперегонки со смертью» есть сцена, описывающая «уход» распущенного актёра театра (отрицательного персонажа Полонского) на «великое дело». Врач-реаниматолог Ямщиков предложил Полонскому применить свои артистические таланты в новейшей технологии реанимации больных, находящихся в коме.

«― Да!.. ― с внушительным сожалением сказал Ямщиков. ― На пустяки расходуете силы и талант, дражайший Иннокентий Маркович, на пустячки-с. Разве это ваш масштаб ― под юбки нимфеткам лазать да роли второстепенные играть? Ни почёта, ни денег ― одни «мстители»…

<…>

― Дожил! Дожил! ― Полонский ёрзал на переднем сидении в машине и при каждом вскри­ке толкал локтем сидящего за рулем Клямкина. ― Верил я, верил: распахнутся когда-нибудь двери, войдут люди и скажут: «Пойдём с нами, Иннокентий Полонский! Без тебя ― конец!» И я уйду на великое дело! Брошу всё и вся ― и уйду! У меня как раз три дня без спектакля… А аванс дадите?»

«Уйду на великое дело!» ― и сразу два понижения: «У меня как раз три дня без спектакля…», «А аванс дадите?»

Сигналы высокого и низкого.

Приём миграция жеста. Толстой часто возвращается к однажды схваченной детали ― Стива Облонский распрямляет «грудной ящик», Вронский показывает «сплошные зубы», новая привычка Анны Карениной ― «щуриться», когда дело касается интимных сторон её жизни.

Очень эффектны детали, подчёркивающие человеческое естество персонажа. Например, детскость, почти ребяческую наивность Бакланова в «Разгроме» Фадеев отмечал по манере мыть голову, пить молоко, молочному следу на верхней губе.

В «Хаджи Мурате» Толстого Маша гуляет ночью с молодым офицером. За ними ― луна, и герои обведены сиянием луны, чертою сияния. Это выделение героя, подчёркивание его прекрасности ― необходимый для определения человеческих качеств сигнал высокого. У Катюши Масловой в романе «Воскресение» голубизна белка и цвет глаз, похожий на цвет чёрной смородины, и то, что глаз косил ― эти детали образа задуманы Толстым для узнавания красивого, трогательного, точного.

Сигнал низкого в человеческих качествах ― у Достоевского это, например, пыльная лампа, похожая на кокон в романе «Братья Карамазовы», в сцене, когда Митя Карамазов приходит в дом к покровителю Грушеньки, купцу Самсонову, занять денег «на увоз» Грушеньки. Купец принимает его в зале. Зала эта «была огромная, угрюмая, убивающая тоской душу комната, в два света, с хорами, со стенами «под мрамор» и с тремя огромными хрустальными люстрами в чехлах.

«Зала эта, в которой ждал Митя, была огромная, угрюмая, убивавшая  тоской  душу  комната,  в  два  света, с хорами, со стенами «под мрамор» и с тремя огромными хрустальными люстрами в чехлах.»

«Митя сидел на стульчике у входной двери» ― в этой фразе и тоска героя, и угрюмая бесчеловечность хозяина, уменьшительная форма ― «стульчик» ― вызывает жалость к Мите Карамазову.  А эти навечно зачехлённый люстры в доме Самсонова напрямую соотносятся с запертым для собственной семьи, и тем более чужих людей, характером героя-купца, чуждым открытому характеру «капитана» ― Дмитрия Карамазова.

«Это был злобный, холодный и насмешливый человек, к тому же с болезненными антипатиями. Восторженный ли вид капитана, глупое ли убеждение этого «мота и расточителя», что он, Самсонов, может поддаться на такую дичь, как его «план», ревнивое ли чувство насчёт Грушеньки, во имя  которой  «этот сорванец» пришёл к нему с какою-то дичью за деньгами, ― не знаю, что  именно побудило тогда старика, но в ту минуту, когда Митя стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, ― в ту минуту старик посмотрел на него с бесконечною злобой и придумал над ним посмеяться. Когда Митя вышел, Кузьма Кузьмич бледный от злобы обратился к сыну и велел распорядиться, чтобы впредь этого оборванца и духу не было, и на двор не впускать, не то…

Он не договорил того, чем угрожал, но даже сын, часто видавший его во гневе, вздрогнул от страху. Целый час спустя старик даже весь трясся от злобы, а к вечеру заболел и послал за «лекарем».»

Митя, ожидая Самсонова в зале дома купца, сначала видит эти страшные повешенные мешки, вместо люстр, ― этой деталью интерьера Достоевский даёт ясный сигнал низкого; таковым ― низким ― вскоре и показывает себя хозяин дома, спустившись из своих покоев на втором этаже.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают не более 6 месяцев — на первом этапе, общем для всех . Второй и главный этап обучения — индивидуальное наставничество: литературный наставник (развивающий редактор) работает с начинающим писателем над новым произведением последнего — романом, повестью, поэмой, циклом рассказов или стихов.

Приходите: затратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского и поэтического мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных. 

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь: Сергей Сергеевич Лихачев

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

00-7-846 2609564 ― для звонков из Азербайджана, Молдовы

Интересы Школы представляет ООО «Юридическая компания «Лихачев»

 

Метки: , , ,