RSS

История двух семей за 200 лет. Книга, написанная на заказ

Сотрудники Школы писательского мастерства Лихачева (Самара) написали на заказ очередную биографическую книгу. Она будет издана (макет готов) и отпечатана в Самаре.

Предлагаем ознакомиться с началом этой книги.

*****

Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный

 (Евангелие от Матфея 5:48)

Вступительное слово

Для чего же рождается человек, для чего живёт, работает, рожает и воспитывает детей? Это не правило подражания природе лосося: вылупился из икры, прожил, дал потомство икрой и потом умер.

О нас мы должны оставить память потомкам своими делами и своими примерами.

И это чувство стремиться и достигать и совершенствоваться должно быть в каждом человеке. Скорее всего, оно заложено в каждом из рода Горкуновых и Гавриловых, только, конечно, в разном объёме и в разных количествах.

Путь к совершенству любого человека не имеет конца, и нет у него начала, этот путь идёт от прошлых поколений к будущим.

Стремление человека быть лучше, быть лучшим заложена Господом в его природе.

У меня сначала была моя мечта быть самым лучшим трактористом в деревне, как мой родственник дядя Коля Горкунов, потом хотел стать лучшим директором, потом освоил правило, что если что-то делаешь в бизнесе, то ставь цели сделать это лучше всех. И вот стать лучше всех, это внушила и привила мне как основное жизненное правило моя мама из рода Гавриловых. У нашей Мамы Натальи Алексеевны была мечта и страстное желание вывести нас с моим братом Сергеем в люди. И, мне кажется, её мечта сбылась.

Гавриловы самые деятельные в нашем роду люди. Они ещё в позапрошлом веке поднялись всей семьёй и через всю страну пошли в Сибирь искать лучшей доли, свободной земли, успеха и сытой жизни.

Мой дедушка Гаврилов Алексей Сафронович отказался от православной веры, поверил в коммунистическое будущее, принял Революцию в 1917 году, хотел изменить мир к лучшему, но не получилось. И всё равно он исполнил свою мечту, достроил мельницу в своей деревне, родил своего последнего сына Павла, вместо погибшего на фронте сержанта Гаврилова Павла Алексеевича. А ведь неизвестно откуда у человека силы берутся? В 1938 году сидел в Омской тюрьме, где его пытали, издевались и били, сделали инвалидом на всю жизнь, но он чудом выжил, не затаил злобу на людей, а вернулся в свою деревню, построил дом и отошёл по старости ко Господу, в которого никогда не веровал.

Мне говорили, что я даже внешне похож на своего дедушку Алексея с его неуёмным характером и желанием добиться бóльшего в  своей жизни. Никому не известно, как судьба распорядится моей жизнью, но я выбрал для себя путь и жизненное правило: лучше больше сделать, чем дольше прожить. На кого я должен быть похож, на кого мне равняться и кому подражать? А может, на дядю Якова Гаврилова, который весь израненный и контуженный пришёл с войны, где командовал ротой штрафников и которого знали — или слышали про него — на всех фронтах?

Мой дед Горкунов Максим Иосифович, чью фамилию я ношу, тоже человек с тяжёлой судьбой.

Ушёл в начале войны на фронт, попал в плен, сидел в лагере смерти Маутхаузене, бежал, ловили, снова бежал, снова ловили, прошёл все круги ада в немецком плену. Потом сидел в советских лагерях, реабилитировали.

Но странно было для всех, что наш дед Максим всё равно остался в памяти у родных как весёлый и светлый человек.

Воистину, правдивы и поучительны слова для моих потомков, что времена не выбирают, в них живут и умирают.

Не успеете пожить в своё удовольствие и на пользу своей семье — вы тоже обернётесь в прах.

Так успейте же что-нибудь сделать для себя и для людей, чтобы вас запомнили и рассказывали о вас из поколения в поколение.

Вот я оставляю о себе память, хотя бы тем, что создаю и передаю своим родственникам, друзьям, детям и внукам историю нашего рода Горкуновых и Гавриловых. Я делаю это для того, чтобы вы знали: мы не из графьёв и не из княжеских родов, но при желании и старании, каждый из нас может добиваться больших успехов и высоких целей в этой жизни!

Храните память о своих родителях, бабушках и дедушках и постарайтесь сделать что-то в своей жизни хорошее.

И не нужно думать, что сложно будет в следующих поколениях победить такие наши родовые проклятия, как пьянство и лень, как зло и несчастие, переходящее из поколения в поколение хроническое заболевание всего рода Горкуновых. Всё возможно и всё достижимо!

Каждый человек должен знать своих предков, поэтому старайтесь собирать материал о своей семье, записывайте семейные рассказы. Знайте свои корни родовые, берегите реликвии, храните письма и фотографии. Изучайте историю своей семьи, рассказывайте и пересказывайте её своим детям и внукам. Это пригодится вашим потомкам, поможет сформировать ответственность и гордость за свою семью и оставить хорошую память для своих потомков.

 Всем тем поколения Горкуновых и Гавриловых, которые после нас будут стремиться достигать лучшего для себя, для людей и для своих родственников, и посвящается эта книга.

                                                                                                                 Борис Горкунов

Грань первая

Гавриловы. «Самоходы» на путях Сибири

В самом конце XIX века большая крестьянская семья Гавриловых покинула родные места — деревню Баевку Ржевского уезда Тверской губернии. Они искали лучшей доли, и путь их лежал в Сибирь.

География — это судьба. Родные ландшафты неизгладимым отпечатком остаются в душе человека и народа. Баевки сегодня нет, только название сохранилось в списке заброшенных деревень нынешнего Селижаровского района Тверской области. Но остались здешние холмистые равнины, речки, что по большей части впадают в Волгу: Песочня, Селижаровка, Малая Коша, Большая Коша… Здесь расположено крупнейшее из Верхневолжских озёр — Волго. В некоторых местах по высоким речным берегам встречаются выходы известняков. Из-под них нередко бьют ключи — так называемые «кипятки» с водой-«здоровцом». Ключи не замерзают круглый год, некоторые славятся как святые источники.

Это лесной край, в Средневековье известный как Оковский лес. Здесь мало земель, годных для сельского хозяйства. А между тем Ржевский уезд считался густонаселённым. Выживать на малоземелье тверичанам помогали предприимчивость, умение и охота заниматься самыми разными промыслами. Здешнюю деловитость питало и выгодное серединное положение Тверской губернии между Петербургом и Москвой.

В богатой лесом местности многие становились искусными плотниками, рубили и сплавляли по здешним рекам строевой лес и дрова, гнали дёготь. Почиталось кузнечное ремесло. Гавриловы потом не раз проявят эти наследственные ремесленные умения в Сибири.

Однако ремесло ремеслом, но для крестьянина ничего нет важнее земли. И в этом главном, заветном деле обманула тверского мужика отмена крепостного права, эпоха «великих реформ». Крестьянские наделы были невелики, выкупные платежи порой неподъёмны. Землю с помещиками пришлось делить на таких условиях, что за два десятилетия «воли» в Тверской губернии меньше стало и зажиточных крестьян, и «крепких хозяев» со средним достатком. По губернской статистике, почти половина крестьянских хозяйств выживала от урожая до урожая. До интенсивного землепользования с машинами и прочими усовершенствованиями большинству мужиков было далеко, как до звёзд. Промышленность России, можно сказать, только зарождалась, и не могла принять-поглотить тех работников, кого уже не кормила земля.

Гавриловы были до 1861 года «владельческими», помещичьими крестьянами, и до «воли», и после реформы жили в своём лесном углу немаленьким и, по-видимому, дружным кланом. Свидетельство тому — метрические книги Покровской церкви села Озаново за 1888–1897 годы. Это была приходская церковь для жителей Баевки — деревянная, с престолами Покрова Пресвятой Богородицы, Святой Мученицы Параскевы и Знамения Божией Матери. До наших дней здание не сохранилось. Поселение без церкви лишилось статуса села, ныне именуется деревней Азаново и существует скорее номинально. Согласно переписи населения 2010 года в Азаново жил один человек. Участь немногим завидней, чем у сгинувшей Баевки.

Историческая родина рода Гавриловых: деревня Баевка Ржевского уезда Тверской губернии. Отсюда семья Гавриловых в 1893 году переехала в деревню Дмитриевка Ишимского уезда Тобольской губернии

В метрических записях указанного времени отобразились самые важные события в жизни целого поколения семьи Гавриловых — предположительно четырёх братьев и двух сестёр. Гавриловыми они звались, скорее всего, по крестильному имени своего деда по отцовской линии — Гаврилы или Гавриила. В ту эпоху это прозванье, как и у других крестьянских родов, ещё не застыло в статусе полноценной фамилии. Многих крестьян в тех же метрических записях именуют по отчеству, и это затрудняет установление родственных связей.

Братья Сафрон, Николай, Евстигней и Сергей, их сестры Евдокия и Акилина венчались, крестили своих детей, упоминались как восприемники от купели и поручители при венчании родственников и свойственников.

Гавриловы, судя по всему, были «крепкими хозяевами». Но и для них каждый день речь шла о выживании. Для того, чтобы удовлетворить свои элементарные потребности, приходилось работать без просвета. Крестьянская судьба часто испытывала «крепких хозяев» с разительной жестокостью. Метрические записи запечатлели трагедию молодой семьи Максима Сергеева, предположительно сына Сергея Гаврилова и Стефаниды Ильиной. Максима называли в метрических книгах Сергеевым по имени отца — это к теме отчества-фамилии.

5 мая 1988 года бесстрастным официальным языком обозначена в метриках смерть дочери Максима Сергеева, младенца Евфимии. Девочка восьми месяцев от роду скончалась от грыжи. Менее чем через год после этого печального события в семье Максима Сергеева родился сын, которого назвали Фёдором. Мальчик тоже пришёл в этот мир ненадолго — «сгорел» от простуды 1 мая 1890 года. В августе того же года появилась на свет его сестра Наталия. Только эту упорную частоту деторождения крестьяне могли противопоставить смерти. Но семья Максима и Фёклы потерпела в этой схватке быстрое и безнадёжное поражение. В ноябре 1891 года Максим Сергеев умер от грыжи, как его первая дочка. А в конце марта 1892 года корь унесла маленькую Наталию.

Позже, в 1897 году, простуда сгубила Акилину Гаврилову. Без матери остались двое детей.

«Крепкие хозяева» хоронили детей, жён, сами на пределе сил справлялись с жизнью, которая становилась всё непонятнее и суровее. А многие и не справлялись, падали надорвавшись. Но жизненная энергия была неистребима, надежда поддерживала в самых крайних обстоятельствах. И росла эта надежда не на пустом месте. Ведь в российской пореформенной жизни были перемены не только к худшему, но и такие, что открывали новые пути мужику.

В 1889 году правительство Российской империи приняло закон, который разрешал переселяться из центральных, слишком многолюдных губерний в пустующую Сибирь. Он сдвинул с места тех, кто жаждал изменить жизнь. Переселяющиеся в Сибирь могли рассчитывать на беспрецедентные льготы, ссуды на продовольствие и покупку семян. Их освобождали от казённых сборов и арендных платежей за отведённые земельные наделы на три года. С них снимались все недоимки в местах исхода по казённым, мирским и земским сборам, а также выкупные платежи за полученные после 1861 года наделы. Кроме того, переселенцы получали отсрочку воинской повинности. При этом ходили слухи, что жизнь в Сибири замечательна, на деревьях чуть не калачи растут, а мужики все ходят в сапогах.

Переселяться было выгоднее семьям, в которых преобладали мужчины. Ведь земельный надел из расчёта 15 десятин (0,5 десятины под усадьбу, 7 десятин полевого надела, 7,5 десятин общинных угодий; напомним, что десятина — русская мера земельной площади, равная 1,09 га) полагался только на мужскую душу.

Сельские общества, откуда отбывали крестьяне, с радостью делали пометки об их отъезде. Ведь им отходили земли выбывших, которые можно было сдавать в аренду. Но не всё было так просто.

Чиновники на местах, в том числе и на землях 4-го земского участка Ржевского уезда — к нему относилась Баевка — не очень-то хотели, чтобы слишком много людей устремилось с их территории в обетованную Сибирь. Ведь «наверху» могли подумать, что местные власти просто не справляются со своими обязанностями, оттого и бежит в Сибирь недовольный народ. Начальник 4-го земского участка в бюрократической переписке утверждает: охота к перемене мест вовсе не от безземелья. Это корыстные соседи подбивают на авантюру лентяев и необстоятельных, легкомысленных односельчан — рассчитывают поделить освободившуюся землю.

Конечно, была в этом и доля правды. Сибирь поманила своим далёким сказочным блеском самых разных людей. Среди переселенцев были те, кого вела счастливая вера в утопию — неведомое, в сущности неземное Беловодье, Белую Арапию. Хватало и просто легковерных, непрактичных, плохо ладящих с реальностью персонажей. Но среди переселенцев много было и крестьян среднего достатка, они умели и хотели работать, но в условиях пореформенной общины не могли улучшить своё положение.

Серьёзные люди не полагались на слухи о баснословных богатствах и чудесах дальнего края. Многие будущие поселенцы писали в Сибирь землякам, которые уже сумели там обжиться. Очень по-деловому, иногда строго по пунктам, расспрашивали о главном: почём аренда земли, можно ли землю купить, какого она качества, целина или залежь (ранее была под посевом), сколько одна десятина родит пшеницы, ржи, овса, гречи, проса, гороху, картофеля, и какие на всё это цены, дóроги ли работники и подёнщики… И получали подробные, дельные ответы.

А как же Гавриловы переживали этот поворотный момент в судьбе крестьянства, как они пришли к своему решению? Кое о чём можно судить, пусть и не с полной уверенностью, по тому, что сказано в сохранившихся документах. И по тому, о чём не сказано. В ноябре 1896 года заявки на переселение подала 51 семья, относящаяся к 4-му участку Ржевского уезда, и ещё 10 семей собирались сделать это в ближайшее время. До этого подобных разрешений никто из здешних крестьян не получал. С другой стороны, после 1893 года в метрических книгах Покровской церкви села Озаново больше не упоминается никто из семьи Сафрона, равно как из семейства его брата Николая. Значит, 1893 год — самая ранняя веха, с которой может быть связана дата отъезда Гавриловых в Сибирь. А уже знакомый нам начальник 4-го земского участка сетует в официальной переписке, что три семьи Пыжовской волости покинули родные места весной 1896 года. Эти крестьяне на новом месте получили в пользование хорошие земли, «казённую нарезку», и своим положением на сибирской земле они были довольны. Их пример вдохновлял односельчан на переселение. Нельзя исключить, что в числе самовольно переселившихся были семьи Сафрона и Николая.

Итак, два брата оказались самыми решительными из всей немалой семьи. Что же было причиной тому, что они выделились из общего ряда? Почему не захотели и дальше влачить существование от урожая до урожая, у самой черты, за которой ждали нищета и погибель, а толкнуть в пропасть могла любая случайность? Крестьяне жили простейшей одинаковой жизнью, и всё-таки в каждом была особенная закваска. Кто-то смирялся, а некоторые были готовы ломать определённые судьбой рамки, как только появится для этого хоть малая возможность. Во все времена рождаются люди, у которых есть такие стремления и сила претворить их в жизнь. Важно не отречься от этого, не поддаться инерции и малодушию.

Гавриловым, без сомнения, не были свойственны идеализм и пламенные религиозные чаяния искателей Беловодья, а уж тем более взбалмошное легковерие. По тому, как потом сложилась их жизнь, скорее представляешь, что они глубоко обдумывали и обсуждали меж собой достоверные известия о «земле обетованной».

То, что мы знаем о двух братьях, подсказывает: скорее всего, мозгом и душой их рискованного предприятия был Сафрон. В некоторых метрических записях он назван солдатом, в более поздних материалах Всероссийской переписи значится как отставной унтер-офицер. Если он родился в 1844 году, призываться в армию должен был в середине шестидесятых. Скорее всего, участвовал в русско-турецкой войне. Данных как будто немного, но за ними встаёт судьба, круто развернувшаяся задолго до отправления в Сибирь.

В позапрошлом веке для русского крестьянина служба в армии — исход в другую жизнь. Какова была она? Не всегда «солдатчина» становилась безысходной трагедией, многое зависело от смены исторических эпох. Суворов учил ценить достоинство воина, его инициативу, боевое содружество офицера и солдата. При Николае I утвердилось грубое пренебрежение к личности солдата, жестокая палочная дисциплина. Это, в числе других причин, предопределило фиаско Крымской войны. После 1861 года одной из так называемых «Великих реформ» с неизбежностью оказалась реформа военная. С 1863 года юридически были сведены до минимума телесные наказания для солдат. С 1867 года нижних чинов начали в обязательном порядке обучать грамоте.

По новому «Уставу о воинской повинности» 1874 года призыву в армию подлежало мужское население всех сословий, достигшее 21 года. Часть его, по жребию, зачислялась на действительную службу, остальные — в ополчение.

Срок действительной службы в армии для основной массы призываемых устанавливался в 6 лет с последующим пребыванием 9 лет в запасе. Таким образом, общий срок военной службы исчислялся в 15 лет.

Сафрон Гаврилов служил в разгар этих перемен и успешно освоил всё, что обновляющаяся армия могла ему дать. Именно тогда он выучился грамоте — кажется, единственный из клана Гавриловых в те времена. После крымской катастрофы солдат учили не только выступлениям в блистательных шоу парадов и смотров, но и тому, что пригодится на войне. А такая серьёзная подготовка к серьёзному делу означала личностный рост для человека, прежде замкнутого в тесном круге однообразных впечатлений и задач. В армию после реформы приходили люди разных сословий, товарищи по службе открывали друг другу в своих рассказах жизнь огромной империи. Это неминуемо расширяло кругозор солдата. Сафрону присвоили чин унтер-офицера — значит, был у него солидный и успешный опыт службы, а сверх того — необходимые качества ума и характера для решения сложных задач.

А участие в русско-турецкой войне 1877–78 гг. многократно приумножило и возможности познания жизни, и духовные ресурсы солдата. Конечно, нет смысла описывать сплетение проблем, из которого, как из неистребимого корня, каждую четверть века вырастало новое столкновение России с османами. Уж точно не разбирался в этом нижний чин, недавний крестьянин из тверской глуши Сафрон Гаврилов. Но в народе жило сознание того, что в этой войне русский воин защищает христианскую веру и страдающих единоверцев, честь державы и монарха. А самое главное, что с началом военных действий солдаты вступили в жестокую и сложную реальность. В ней надо было выживать, сражаться и побеждать. А ещё русскому мужику в солдатской шинели открывалось такое многообразие мира, какого он раньше и представить не мог. Сафрон Гаврилов, хоть и грамотный, не оставил никаких записей о своей жизни. Но некоторые унтер-офицеры той войны умудрялись вести дневники. В них много интересного о том, что они видели и испытали. Наверное, всё это отложилось и в душе Сафрона. Нижним чинам приходилось кровью и пóтом искупать просчёты в подготовке к войне — а их было много, несмотря на усвоение уроков Крымской кампании. У турок вооружение оказалось лучше и запас патронов у каждого солдата доходил до тысячи, а российский пехотинец нёс их с собой всего шестьдесят. Наши воины хоронили погибших, видели тех, кто раненым попался туркам и был замучен.

Уже надеясь на возвращение домой, солдаты услышали, что скоро придётся идти на Константинополь. И думали, что, скорее всего, лягут под его стенами, но принимали неизбежность. Вместе с наградами получали не славословие за подвиг, а простое напутствие: «Ребята, вы теперь Кавалеры. В случае чего вы не должны ударить лицом в грязь, должны показать себя, что вы достойны награды».

После всего этого Сафрон Гаврилов должен был вернуться домой не таким, каким уходил. Родилось новое чувство собственного достоинства. И не пугали уже перемены, перспектива начать жизнь заново в непривычных, необжитых местах. Не пугали трудности и та, возможно, высокая цена, которую придётся заплатить за лучшее будущее.

У Сафрона и его жены, Надежды Григорьевой, в начале девяностых годов было уже два сына и три дочери. Работником мог считаться только старший, Степан. Младший из детей, Алексей Сафронович Гаврилов, появился на свет 10 марта 1891 года. Окрещён был на следующий день.

Метрическая книга с записью о рождении Алексея Сафроновича Гаврилова. Первая колонка (дети мужского рода), № 12, Алексей

Его восприемником стал родной брат, Степан, «той же деревни солдатский сын», а восприемницей, судя по совпадению отчеств, — тётя по отцу, Евдокия Гаврилова. Если Гавриловы оставили Баевку в 1893 году, Алексею тогда исполнилось лишь два года. Сестра Матрона была всего на два года старше. Надо было думать об их будущем, о том, чтобы не росли они лишними ртами на безземелье, чтобы им не досталась на долю вечная нищета. Страшно пускаться в дальнюю дорогу с такими маленькими детьми, но лучше пойти на это, чем терять их, сидя на месте, как случалось в семьях родственников.

Итак, Сафрон принял решение трогаться в Сибирь. Он более других Гавриловых способен был оценить практические, даже юридические аспекты этого грандиозного предприятия и не убояться трудностей. Но очень важна была и поддержка брата Николая.

Николай, согласно позднейшим разысканиям сибирских краеведов, был искусным плотником. Гавриловы, люди опытные, понимали, как нужно это ремесло там, где придётся всё строить с нуля. По опыту переселенческого движения, семьи нескольких братьев общими силами лучше справлялись с трудностями освоения новых земель. У Николая Гаврилова и его супруги Параскевы Никитиной тоже росли дети. Младший сын Николая Захар в 1893 году был младенцем нескольких месяцев от роду.

Подчеркнём ещё раз: братья Гавриловы, судя по всему, отправились в Сибирь «самоходами», «самовольцами», не дожидались неохотного официального разрешения. Тем самым они отказались от льгот, что полагались законопослушным переселенцам, но выиграли время — торопил их, наверное, крестьянский страх опоздать к раздаче хорошей земли. Их потомки одобряли такое проявление собственной воли и сохраняли память о том, что в их роду были решительные, независимого характера люди. Яков, внук Сафрона, в Великую Отечественную прошёл с боями по местам, где, он предполагал, жили его предки. И говорил потом родственникам: правильно, что уехали, там одни сопки, пахать нечего, жить нечем.

Решение Сафрона и Николая разделило единую большую семью. Их братья и сёстры остались в родных местах, там же до сих пор живут их потомки. Каждый выбрал себе судьбу.

Итак, они в дороге. Впереди огромные пространства, бездорожье, ненастье, голод и болезни, порою — чиновничье равнодушие. Очень скоро путь станет мукой. Люди не стремились к подвигу, но ради выживания им пришлось его совершить. В день одолевали по 35–40 вёрст. Кто мог, так и шёл рядом с телегой, из необходимости беречь лошадей. Быстро снашивали обувь, шли босиком или наворачивали на ступни тряпьё. Конечно, разбивали ноги, страдали от ревматизма. Умирали в пути.

А Гавриловы дошли до цели. Преодолели все круги дорожного ада. И хватило на это душевных и физический сил, помогло умение держаться вместе и стоять друг за друга, что бы ни случилось. Сибирь испытала и приняла эту крепкую, смелую, трудолюбивую породу, дала начать новую жизнь.

И вот уже знакомые персоны объявляются в бланках Первой всеобщей переписи населения в Российской империи 1897 года по Ишимскому уезду Тобольской губернии и пофамильных списках поселенцев участка Дмитриевский за тот же год. Семья Сафрона Гавриловича Гаврилова, по этим данным, состояла тогда из трёх мужчин и четырёх женщин: сам Сафрон Гаврилович 53-х лет от роду; его жена Надежда Григорьевна 43-х лет; их дети Степан 20-ти лет, Алексей 5-ти лет; дочери Вера 14-ти лет, Агриппина 12-ти лет, семилетняя Матрона.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Деревня Дмитриевка, Ишимский уезд, Тобольская губерния. Гавриловы

Сафрон и Надежда сумели сохранить в дороге всех детей. Наверное, благодарили за это бога, но знали: помощь свыше посылается тому, кто сам может порадеть за себя и близких. Не уберечь бы Гавриловым себя и потомство, не будь у них ответственности, воли, народных медицинских знаний и тех азов санитарной культуры, которые тогда уже начали распространяться в крестьянской среде. Конечно, и хорошая наследственность помогла, хотя такого слова тогда не знали.

Упоминается в названных документах и Николай Гаврилович Сафронов. Именно здесь впервые подчёркнуто, что он плотник. И это было очень кстати. Ведь пофамильные списки поселенцев составлялись всего-то через год от начала массового начала заселения участка Дмитриевский. Там Гавриловы получили землю. Жизнь здесь только начинала строиться, и толковые плотники на целине были нарасхват. Да и любые способные к работе руки.

По воспоминаниям очевидцев подобных картин можно представить, как семьи двух братьев выглядели в конце пути. Разваленная телега, при такой же измождённой лошадёнке с веревочной сбруей. Сами переселенцы в оборванной и замызганной одежде, больше напоминавшей кучу тряпья. Зато, наверное, тихо радовались, десятками вёрст не встречая поселений. А кругом сколько свободной земли — главная мечта крестьянина-переселенца.

Пашни на участке Дмитриевский во многих местах шли гривами и островами среди леса. По составу почвы земля — опять же не предел мечтаний, но и не бросовая, суглинок с примесью чернозёма. Словом, было чем жить, особенно если не слишком кружило перед тем голову предвкушение сказочных сибирских богатств. Но обустроиться здесь можно было ценой изнуряющего труда — особенно в первые годы, пока хозяйство не встанет на ноги. Эти трудности в полной мере пришлись на долю Гавриловых. Получалось, что без помощи коренных сибирских мужиков не освоишься на новом месте. В шести верстах от Дмитриевского участка располагалось село Ситниково. Своё название село получило по фамилии первого переселенца. Изба Панкрата Савватеевича Ситникова была построена в начале 1800 года, а к 1808 году уже было 15 дворов. Первые жители Ситниково — крестьяне, бежавшие от помещиков из центральной части России, выселенные казаки, ссыльные.

Деревня Дмитриевка Ишимского уезда Тобольской губернии. Сюда переселилась семьи Гавриловых в конце XIX в. из Ржевского уезда Тверской губернии

Здесь селились выходцы из Смоленской, Орловской, Курской, Ярославской, Тамбовской, Тверской, Витебской, Черниговской, Харьковской и Полтавской губерний. Потому и в домостроительстве соседствовали традиции разных мест — взять хоть те же мазанки.

Среди жителей Дмитриевского было достаточно грамотных людей, в основном мужчин. Они учились в родных местах, а их дети стали посещать уже Ситниковскую школу, с 1909 года — Шаньгинскую земскую. Наверное, в Ситникове учились младшие Гавриловы. Грамотный Сафрон не мог оставить детей в невежестве, понимал, что без знаний не продвинешься в жизни.

В списке населённых мест Тобольской губернии за 1903 год бывший участок значится как посёлок Дмитриевский (Димитриевка) в Усть-Ламенской волости Ишимского уезда. Затем его отнесли к Ситниковской волости.

В 1897 году в Дмитриевском 27 домов, в 1902 — уже 115, к началу Первой мировой войны — 183 двора. Появился на левом берегу Солоновки выселок Дмитриевский из двух усадеб, затем — улица с многозначным названием Самодуровка.

И недаром продолжали селиться в Дмитриевском люди, не случайно всё более обустроенной становилась здешняя жизнь. Продержавшись первые годы, крепкие работящие семьи Гавриловых начинали пожинать плоды своих трудов. В Тобольской губернии настолько процвело скотопромышленное хозяйство, что в некоторых уездах крестьянство сплошь ходило в кожаной обуви. Так обернулись явью рассказы про сибирских мужиков в сапогах, многих сманившие из родных лапотных старорусских мест. В светильники заливалось сало, на упряжь шла кожаная, а не верёвочная сбруя. Часто ели мясо. Самый «недостаточный» крестьянин держал две или три коровы, лошадь или даже двух, овец и свиней. У зажиточных были стада в две сотни коров и не менее ста лошадей.

Люди внутренне менялись, когда понимали: они стали хозяевами своей судьбы. Наблюдательные современники отмечали: мужик приходил «из России» забитым, смотрел исподлобья, тихо говорил, опасался властей. А через год-другой он уже на местный лад покрикивал, «ревел», как говорили старожилы. Распрямлял спину. По мнению многих, даже обретал некоторое преимущество над теми же старожилами. Коренной сибиряк привык надеяться только на себя и своих родственников. А переселенцы опирались на своё сообщество, коллектив, и благодаря этому они большего добивались от властей.

Сафрон Гаврилов с его армейским прошлым, с гордостью унтер-офицера  запаса и в прежней жизни, надо думать, не был забитым мужиком. Можно не сомневаться, что и он, и брат, и подрастающие сыновья не только сумели поднять хозяйство, но и заняли достойное место в жизни сельского общества, в решении главных вопросов дмитриевской жизни. Ещё тогда проходил школу лидера и организатора народной жизни Алексей Сафронович Гаврилов, потом он, как сумел, попытался применить эти уроки в другое время, в другой жизни. Но об этом речь впереди.

В своём зрелом, затем преклонном возрасте Сафрон Гаврилов вполне мог чувствовать себя настоящим патриархом. Когда-то он решился на перемены — и оказался прав. Семья обрела достаток и поддерживала его неустанным трудом. Дети вырастали, обзаводились собственными семьями, исправно вели хозяйство.

У старшего из детей, Степана, и жены его Елизаветы Фёдоровны за первые двадцать лет XX века родились не менее шести детей: Макар в 1902 году, Пётр в 1903, Анна в 1905, Мария в 1907, ещё одна Мария в 1909 — её назвали, видимо, именем умершей к тому времени сестры. Младшая, Анастасия, появилась на свет в 1911 году.

В Сибири сходились дороги людей, которым не случилось бы встретиться при обычном порядке тогдашней жизни. Правда, Агриппина, дочь Сафрона, вышла замуж за земляка — Дементий Иванович Модестов, был, как и Гавриловы, выходцем из Тверской губернии. А вот её сестра, Матрона, стала женой Харитона Васильевича Косолапова, происходившего из-под Смоленска.

Алексей, младший сын Сафрона Гаврилова, женился на своей ровеснице Иустинии Корневой — так значилось в церковных метриках, а в жизни её звали Устиньей. Фёдор Ефимович Корнев, её отец, при основании Дмитриевского значился в списках переселенцев из Орловской губернии. Тогда семья Корневых жила в собственном деревянном доме, крытом соломой. Мать Устиньи — Федосья Фёдорова, братья — Лаврентий, Никанор, Парасковья, Федосья. Грамотным был Лаврентий — один за всех.

За долгую и непростую их жизнь у Алексея и Устиньи родились 13 детей, не все из них выжили, не все имена помнят потомки. Назовём пока тех, кто увидел свет до этапного 1917 года. Старшая, Лидия, рождена 2 августа 1909 года. В 1910 году появилась Иулита, она не прожила долго. Были ещё Гавриил и Евдокия, умершие в младенчестве.

В метрической книге Екатерининской церкви в Ситникове за 1912 год отмечено появление в семье Алексея и Устиньи сына Якова. Младенца окрестили на следующий же день после рождения. В восприемницы ему была выбрана родная тётя по матери — Феодосия Корнева, младшая сестра Устиньи Фёдоровны. Крестным отцом Якова стал его дядя, муж Матроны, Харитон Васильевич Косолапов. Подобное можно прочитать и в других «гавриловских» метрических записях. Дети Сафрона были дружны между собой даже после того, как у них появились собственные семьи. При крещении в восприемники своим детям Алексей и Степан нередко выбирали своих родных сестёр или их мужей. Вспомним, что так же было заведено и у предыдущих поколений Гавриловых, ещё в Ржевском уезде. Что-то главное нерушимо сохранялось в их семейной истории. А между тем близилось то, что навсегда изменило жизнь Гавриловых и всех их соотечественников.

Грань вторая

Алексей Гаврилов

Первая четверть XX века — самое, быть может, сложное время в истории нашей страны. До сих пор сшибаются, как на поле вечной битвы, версии и оценки тогдашних событий. Алексею Гаврилову пришлось в эту пору взрослеть, строить жизнь, принимать свои главные решения. Но времена, как известно, не выбирают.

Грандиозная и многоликая Сибирь во всём была наособицу. И перед революцией 1917 года дела здесь обстояли не так, как в других частях Российской империи. Не вздыбливали здешнюю жизнь беды Европейской России — малоземелье, противостояние крестьян и крупных собственников, владевших землёй не по праву труда на ней. Зажиточный край, казалось, должен был стать гарантом стабильности государства, сложившегося порядка вещей. Но, как тектонические разломы, обозначались и углублялись противоречия между аграрными группами с разной историей и юридическим статусом — старожилами, казаками, старосёлами и новосёлами. Гавриловы попали в число «старосёлов», тех, кто не так давно приехал, но успел на свободные земли до столыпинского нашествия переселенцев. Им завидовали бедолаги-«новосёлы», которым в начале XX века совсем уж трудно пришлось на новом месте. Правительство в трудных обстоятельствах пыталось как-то упорядочить сложившееся «по обычаю» земельное право. Это не нравилось тем, кто успел прочно утвердиться на земле.

Предприимчивые мужики, которых было много среди энергичных сибиряков, спешили включиться в товарное хозяйство. Позже Алексей Сафронович свидетельствовал: его отец в предреволюционные годы тоже решил стать предпринимателем. Одним из тех, кого Владимир Иванович Даль в своём словаре описывает так: «…с малыми денежками ездит по деревням, скупая холст, пряжу, лён, пеньку, мерлушку, щетину, масло». Это, кстати, у Даля один из разделов словарной статьи к слову «кулак». Оно никогда и ни в каких значениях не было особенно ласковым. Крестьянское сознание осуждало попытки разбогатеть не «от земли». Отставной унтер-офицер, впрочем, не разбогател. Не хватило, может быть, железной ростовщической хватки, с помощью которой умели составлять капитал тогдашние «мироеды». Сафрон своими этическими представлениями был связан прежде всего с трудом на земле, торговля оставалась лишь подспорьем в хозяйстве. Но посёлок Дмитриевский всё равно втягивался в новые экономические отношения. У станции Голышманово построенного в 1913 году железнодорожного перегона Тюмень — Омск селились купцы из окрестных деревень. Они почувствовали выгоды и перспективы «чугунки», строили дома, лавки, деревянные цеха для выделывания кож, варки мыла, маслобойки, пимокатки, вели крендельное и конфетное производство, занимались переработкой  мяса на колбасу. Братья Фельдмоновы построили маслобойный завод, магазин, паровую мельницу. Машина работала на дровах, молола зерно на крупчатку. Вполне возможно, что её видел юный Алексей Гаврилов и задумал тогда бизнес-проект, который почти воплотил в двадцатых годах.

О Степане Сафроновиче, старшем брате Алексея, сохранилось одно лишь воспоминание: он ходил «на заработки», и в какой-то связи с этим его убили. Правда, неизвестно, в какие годы это случилось. Даже человек из крепкой небедной семьи не мог обойтись без приработка на стороне и стал жертвой насилия, оно копилось в воздухе страны предгрозовой тяжестью.

Как поступал в рамках этих обстоятельств Алексей Гаврилов? По возрасту и темпераменту ему недостаточно было приспособиться и смириться с обстоятельствами. Наверное, как многие достойные молодые люди в разные времена, хотел жить по своему разумению, но в ладу с людьми и совестью. И резкий протест вызывало у него всё, что этому мешало, то есть общественное устройство империи. Изобильно одарённая натура: кузнец, слесарь, плотник, краснодеревщик — самые нужные ремёсла «были у него в руках». Вместе с другими мастерами построил в Ишиме деревянный мост — серьёзное свидетельство профессионального мастерства. Играл на гармони, вечерами собирал вокруг себя молодёжь, давал людям порадоваться и отдохнуть душой. Совсем ещё молодым как раз на такой «вечёрке» выбрал себе жену, высокую, видную — сам был коренаст, но очень крепок и силён, «проволоку рвал». Знал лечебную силу трав. Знахарем не заделался, но близким при случае помогал. Сохранилась легенда, что однажды даже вылечил лошадь от бешенства — но это уж действительно что-то сверхъестественное. Жена была ему под стать, умела выхаживать заболевших детей.

Алексей и Устинья согласно работали в своём хозяйстве. Перед революцией засевали 15 гектаров, держали пять лошадей, три коровы, мелкого скота 12 голов. Были в хозяйстве косилка, веялка, два плуга.

В этом перечне кроется загадка. Сибирские мужики с таким вот середняцким, скромным, но вполне достойным имущественным цензом не были, прямо скажем, социальной опорой большевиков. Между тем Алексей Сафронович, когда пришло время, принял сторону «красных», «красным» остался в памяти деревни. Эта его слава досталась в наследство детям и внукам. Почему он сделал такой неочевидный выбор?

В семье сохранились самые общие и отрывочные сведения о том, что перед революцией Алексей Гаврилов оказался — ни много ни мало — в Москве. И примкнул там к идейным борцам за новую жизнь. Как-то дошёл через целый век даже живой диалог из тех времён: «А потом, когда революция случилась, у него спросили: «Ну что? Как ты?» А он всё спал и видел деревню, и говорит: «Нет, ребята. Вы городские, а я деревенский. Я пойду в деревню, в народ. Буду советскую власть в деревне укреплять. А вы оставайтесь в городе»». Какие события могли породить это предание? Во всяком случае, в нём сохранились важные черты духовного склада молодого Алексея Гаврилова.

Мы знаем из истории Сафрона Гаврилова, как армейский опыт расширяет кругозор. И есть многочисленные свидетельства, что со службы молодые сибиряки из зажиточных семей, случалось, возвращались большевиками. Уставшие от войны мужики в солдатских шинелях стали в это время мощной революционной силой. Возможно, Алексей побывал в предреволюционной армии. Одно можно сказать с уверенностью — в истории о московской жизни отразилось стремление Алексея выйти за тесные горизонты крестьянской жизни, постичь смысл того, что происходит в большом мире, найти общую для всех правду. В его душе как-то соединились утопически понятые социалистические идеи и крестьянские извечные представления о справедливости. При этом он понял, что его место — не на острие борьбы за разрушение старого мира. Ему суждено было вернуться к земле, благословению и проклятью крестьянина, чтобы делать на ней тяжёлую работу, без которой всему миру не жить. Только вот время выдалось такое, что путь к предназначенному делу всё-таки лежал через борьбу.

Быстрей, чем в Европейской России, в Сибири были сметены старые царские учреждения. Местное крестьянство с полным сознанием своего права взяло от революции нужные ему установления — свободу от налогов, независимость от непонятного города.

И всё же очень многие историки согласны в том, что Сибирь после революции, в 1918 году, нельзя назвать ни опорой новой власти, ни очагом контрреволюции. Многим пришлось определиться с позицией в дни власти белого адмирала Колчака. И часто, в силу ярких особенностей власти «правителя омского», люди делали выбор не в его пользу.

Алексей Гаврилов в 1919 году, следуя логике таких народных настроений, «ходил за красных». О том, что он мог видеть и пережить тогда, рассказывают воспоминания комбрига А.М. Будницкого. «Бои проходили главным образом по линии железных дорог и трактам. 3-я бригада 51-й дивизии 3-й армии, в которой я служил, вела наступление по линии железной дороги, а 2-я бригада 27-й дивизии пошла левее тракта Ишима… Задачей было возложено перехватить красных военнопленных, эвакуированных Колчаком с Тюменской тюрьмы, каковых исчислялось около 1000 человек. Колчак, чувствуя, что военнопленных не угнать, в селе Абатском устроил над таковыми зверское избиение, заставив самих военнопленных выкопать яму, и начал штыками колоть. Когда наша бригада захватила Абатское, то ужасу не было слов. В этой яме сотни красных копошились как в муравейнике, кто был мёртв, кто полуживой, и стону не было конца. Большинство были настолько изуродованы, что на человека не похожи. Увидев такое зверство, бригада настолько взволновалась, что командование не в силах были нас удержать, и мы беспощадно погнали Колчака, уничтожая всё, что нам мешало в пути…» Описанные события происходили по соседству с местами, где жили Гавриловы.

В эту пору одно из озёр близ Дмитриевского получило название Комитет. Там скрывались от преследования коммунисты и активные деятели Советов. Может быть, случилось быть среди них и Алексею Сафроновичу. На берегу здешней реки Сапожницы расстреляли и закопали под берёзами двух попавших в плен раненых красноармейцев. В деревне запомнили, что один из них всё жевал по пути на расстрел хлебную корку.

Первые свидетельства его жизни после революции — документы Дмитриевского сельского общества Ситниковской волости Ишимского уезда Тюменской губернии 1920 года. В это время при Дмитриевском сельском обществе вёл свою деятельность сельский Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Он представлял собой первичный орган советской власти.

Сохранившиеся документы упоминают Алексея Сафроновича как секретаря собраний. Это непреложное свидетельство того, что он был достаточно грамотным, пользовался уважением и доверием земляков. Более того, Гаврилов входил в исполком сельсовета. Он, видимо, поверил, что пришло время строить свободную крестьянскую жизнь, и никак не мог остаться в стороне.

Отношения новой власти с крестьянскими массами между тем ухудшались. У большевиков была идея устройства жизни на свой лад и воля воплощать эту идёю твёрдо, зачастую жестоко, вопреки желаниям и настроениям крестьянства. Лишь у него можно было взять продовольствие и прочее сельскохозяйственное сырьё для голодных, замерзающих городов и армии. Крестьянам это представлялось грабежом, угроза голода подступала и к ним.

Поднималось сопротивление, которое быстро переросло в мощное крестьянское восстание. Весной 1921 года повстанческие отряды уже действовали на огромной территории, собрали под свои знамёна, по разным оценкам, от 30 до 150 тысяч человек.

С лета 1921 года повстанцы после серьёзных поражений перешли к партизанской тактике борьбы. В Ишимском уезде тогда начался массовый голод, он продолжался и в 1922 году. Вспыхнула эпидемия холеры. Разгулялась стихия чистого бандитизма. По уезду орудовали мелкие разбойничьи шайки, случались грабежи и убийства без всякой идеологической подоплёки. Последние очаги восстания ликвидировали к концу 1922 года.

Алексей Гаврилов оказался в большой опасности среди этого разгула стихий. По семейным преданиям, он не хотел вставать на ту или другую сторону. Может быть, считал, что у каждой — своя правда и свои грехи. Он не просто слыл «красным», а официально представлял исполнительную власть. У многих это вызывало ненависть к нему. С другой стороны, его, представителя власти, могли толкать к репрессивным действиям против земляков. Например, включить в состав продотряда, изымавшего последнее у односельчан. Отказ от этого мог ему дорого обойтись. В довершение трагического сумбура его мобилизовали в повстанческое войско, но продолжалась служба только четыре дня.

Выход был один — бросить дом и скрываться. Это тоже грозило бедой. Когда Алексей прятался на сеновале друга в селе Тёмном, какие-то два бдительных брата-повстанца из соседней Медвежки его арестовали и долго вели по дороге мимо знакомых деревень. Алексей решил, что смерть ждёт в любом случае, рискнул напасть на конвоиров и вырвался на свободу. Спасибо сибирским лесам и болотам, они дали убежище Алексею и нескольким его собратьям по судьбе — вроде бы трём коммунистам и одному беспартийному, просто державшему нейтралитет. Жёны по очереди носили им еду. Устинья оставляла дома на свекровь и старших девочек грудную дочь Александру, которую родила 4 апреля 1920 года. Бог миловал, лесных сидельцев не выследили, ничьей крови они не пролили и перед победившей властью оказались безвинны.

После подавления восстания понесли наказание обе стороны конфликта. Над теми, кто особо отличился в продотрядах, прошли показательные процессы. Активных участников восстания расстреляли, а их имущество конфисковали. Жизнь подтвердила: Алексей Гаврилов в тяжёлых обстоятельствах избрал самую мудрую линию поведения — прошёл по лезвию бритвы.

Победу власти нельзя считать безоговорочной. Невозможно было совершить прыжок от России крестьянской к промышленному госсоциализму и к манящему коммунизму, что попытались сделать большевики. Невозможно было и обойтись без сильного централизованного государства в стране, разорённой войной, окружённой врагами. В кровавой борьбе родился компромисс, который примирил обе стороны. Большевики при помощи регулярной армии подавили восстания и подчинили крестьянство власти государства, но при этом пошли на уступки. В рамках новой экономической политики они отменили продразвёрстку и установили требуемую крестьянами свободу торговли.

Алексей Гаврилов с полным основанием мог считать, что пришло его время и сбылись мечты о свободе. Не о свободе прожигать жизнь или неправедно наживаться. Он мог теперь работать на земле, развернуть без препятствий свои деловые способности. Конечно, мечтал о достатке — справедливом воздаянии за труд, хозяйственность и понимание законов жизни.

Судя по записям в так называемых похозяйственных книгах, в начале двадцатых годов Алексей Сафронович с матерью, женой и детьми переселился в деревню Малиновку. Может быть, были житейские практические причины для переезда. Возможно и то, что после страшных лет гражданской войны и разгромленного восстания не было ему спокойной жизни в Дмитриевке.

В Малиновке родились младшие дети Алексея Сафроновича и Устиньи Фёдоровны. 5 сентября 1922 года появилась на свет Мария. В промежутке между 1922 и 1925 годами родился мальчик, потом трагически погибший, в 1925 году родился сын Павел. И самой младшей стала Наталья, рождённая 1 июня 1927 года.

На новом месте Алексей Сафронович начинал трудно. Его крепкое прежде хозяйство оскудело, расстроилось за годы смуты. Но очень скоро, в 1922 году, он уже продавал, как разрешила власть, «излишки», оставшиеся после внесения продналога. Наверное, в его растущей семье и не было «излишков», но волевой глава семейства решительно обозначил главные цели. В следующие два года он сумел приобрести две молотилки. Стал сдавать их в аренду. Высоко ценившуюся крупчатку, муку самого тонкого помола, Алексей Сафронович возил на продажу в Тобольск. На вырученные деньги покупал в городе рыбу, другой товар, всё это продавал сельчанам. Деревня всегда пристально следит за теми, чьи дела идут в гору. Люди старательно посчитали и потом в нужный момент припомнили, что к 1928 году у него было до 40 гектаров посева, два постоянных батрака и до десяти сезонных рабочих. А ещё три плуга, по две сеялки, веялки и косилки, шерстобитка, своя кузница. Шесть коров и шесть быков, больше двадцати голов мелкого скота. Ещё Алексей Сафронович построил для семьи хороший дом. Батраки батраками, но секрет успеха был в том, что сам хозяин, его супруга и дети трудоспособного возраста работали день и ночь.

Стержнем его жизни в то время стала мечта построить мельницу. Это было экономически выгодно, дальновидно — и как-то красиво, основательно, общеполезно. Мельницу он хотел оснастить по последнему слову техники, приобрести локомобиль — компактный передвижной паровой двигатель для неподвижных сельскохозяйственных машин. Привёз в Малиновку два тяжелейших жёрнова, выводил мельничный сруб. За брёвнами, как говорили, ездил в лес вместе с беременной женой — судя по срокам, тогда она ждала Наталью. Мельница, будь она построена, приносила бы доход Алексею Гаврилову и его наследникам. Но ведь нужна она была всей округе.

А между тем приближалось время нового резкого поворота. Предстояла индустриализация, и в поисках средств на великий проект государство снова начало перестраивать крестьянскую жизнь.

Сибирское крестьянство было более зажиточным, чем крестьянство Европейской России: здесь преобладали средние по достатку хозяйства, и весьма обеспеченные. Поэтому убедить крестьян-сибиряков в необходимости серьёзных изменений было очень сложно. Большинство сибиряков не поддерживало коллективизацию. Идея объединения привлекала часть наиболее бедных крестьян, неимущих батраков, которым действительно нечего было терять. О новой жизни мечтала и молодежь, которой старорежимный крестьянский труд казался слишком тяжёлым и однообразным.

Алексей Гаврилов рано и остро почувствовал угрозу. Большое хозяйство, да ещё со множеством техники и наёмными работниками, почти наверняка должны были в скором будущем объявить кулацким, и последствия можно представить. Попасть в разряд кулаков было совсем несложно. Ведь в глазах приезжего уполномоченного, бедняка-активиста, недавнего переселенца сибирские мужики, носившие сапоги, а не лапти, имевшие несколько лошадей и крепкий дом, сплошь были кулаками.

Понимая это, Алексей Сафронович не стал прятать голову в песок, а действовал, как всегда, решительно и обдуманно. Ещё в 1928 году распродал дразнящие излишки имущества. В 1930 году переехал с семьёй в совхоз, который создавали недалеко от Малиновки. Снова ему приходилось скрываться от прошлого. Но и на новом месте он не чувствовал себя в безопасности. В 1931 году продал совхозу остатки имущества и повёз семью туда, где их уж точно никто не знал. Теперь он был свободен от собственности истинно по-пролетарски. Впервые в жизни не чувствовал под ногами прочной опоры — своей земли, которой так радовался последние годы. Но было ремесло в руках, вера в себя и сильный характер. Такой человек не растеряется, не опустит рук, пока может бороться за жизнь.

В семье вспоминают, что беглецы ехали не в заранее выбранное место. Удивительно, как из поколения в поколение сохраняли Гавриловы эту волю разом изменить жизнь, устремится в неизвестность. Как их предки, Алексей Сафронович и Устинья Фёдоровна везли с собой маленьких детей. Наталье было четыре года. Видимо, они сели в поезд и двинулись по Транссибу в сторону Иркутска. На станциях поезд в те времена стоял подолгу, Алексей Сафронович везде расспрашивал, нет ли работы. В Черемхове она нашлась, здесь и решили остаться.

Городок расположился на плоскогорье Иркутско-Черемховской равнины. Здесь на нескольких шахтах добывали каменный уголь. Умелые руки Алексея Сафроновича были очень нужны, его прошлое никого особо не волновало. Яков пошёл работать на шахту. Может быть, здесь им было спокойно, но вряд ли хорошо. Город лежит в низине, в ней, как в котле, застаивалось всё, что выбрасывали в воздух трубы этой большой промзоны. Уголь здесь добывали открытым способом, карьеры съедали землю. Это не могло нравиться крестьянам из более тихого лесистого края. И, наверное, «природный пахарь» Алексей Гаврилов всё время помнил о своей земле, о том, как ещё недавно кипела на ней работа.

Он понимал, что по-прежнему не будет, и всё-таки через неполных три года решил вернуться в Малиновку. Нельзя не признать — ему мудро удалось обойти не только опасность раскулачивания, но и всю ломку коллективизации. В 1933 году уже сложился новый строй жизни, и с высоты этой победы Алексею Гаврилову не стали припоминать его кулацкое прошлое. Оказалось, что его хозяйский ум, разносторонняя умелость, трудолюбие, общественный темперамент очень нужны колхозно-совхозной деревне. Он вступил в колхоз «Первое мая». Сначала работал в кузнице. Потом ему доверили пост кладовщика, значит, надеялись на его высокие моральные качества и стойкость перед искушением «материальной ответственности».

А собственное хозяйство ему опять пришлось создавать из ничего. Согласно семейным преданиям, дом Гавриловых после их отъезда отдали под Малиновскую начальную школы. Здание было добротное, деревянное, с печным отоплением. В нём разместились две классные комнаты и три квартиры школьных работников. Теперь об этом завидном жилище оставалось только вспоминать.

Но Гавриловы жили не воспоминаниями. Во второй половине тридцатых у семьи уже был дом постройки 1909 года, деревянный, крытый тёсом, деревянный же сарай под соломенной крышей и железный пригон, крытый соломой. Из скота — одна корова, телята и бычки, свиноматка с несколькими поросятами, баран, до трёх овцематок и ягнята… Сажали три сотки овощей, до 70 соток картофеля, до трёх соток льна и 20 соток конопли — из неё делали пеньковую верёвку. Немалое хозяйство, хотя с прежним размахом не сравнить. Гавриловы всегда много работали и умели трудом создать какой-никакой достаток.

Вернувшись в Малиновку, Алексей Сафронович нашёл на прежнем месте жернова, которые покупал для мельницы. Такую тяжесть никто в своё время не купил и потом не присвоил. И, самое удивительное, он снова начал стройку своей мечты — теперь для колхоза. И построил. Эта мельница потом прослужила не одно десятилетие. Человек вступил в возраст, когда не остаётся места иллюзиям. Уже не было у него своей земли, и пришло, наверное, понимание: не сложилась и не сложится жизнь так, как он мечтал смолоду. И всё-таки он почему-то взялся за дело, которое не сулило выгоды, но было нужно всем.

И в этом же русле — его необычайно насыщенная общественная жизнь. Она отразилась в документах Малиновского сельсовета с 1934 по 1937 годы. Как всегда, эта «низовая» историческая конкретика говорит о времени больше, чем любые историософские, идеологические схемы. Местное самоуправление занято было самыми разными вопросами. Это и спущенные «на землю» государственные установки, и насущные вопросы хозяйства. Можно предположить, что Алексей Сафронович увидел возможность свободного творчества жизни — несмотря на то, что для него пространство свободы заметно сузилось с завершением вольницы НЭПа.

 
Оставить комментарий

Опубликовал на 01.03.2019 в Биографии, Биографию к юбилею напишет наёмный писатель, Биографию напишет наёмный писатель, Заказать написание биографии, Заказать написание мемуаров, Как заказать написание биографии, Как заказать написание мемуаров, Как написать биографию, Как написать мемуары, Кто напишет биографию к юбилею, Кто напишет историю моей семьи, Кто напишет мои мемуары, Кто напишет мою биографию, Кто напишет обо мне книгу, Кто поможет написать биографию, Кто поможет написать мемуары, Мемуары, Мемуары напишет наёмный писатель, Мемуары спортсмена напишет наёмный писатель, Напишем биографию артиста, Напишем биографию дипломата, Напишем биографию предпринимателя, Напишем биографию спортсмена, Напишем биографию судьи, Нужно написать биографию, Нужно написать мемуары, Школа писательского мастерства Лихачева

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Фэнтезийный роман для подростков «Великолепные земляне» вслед за Самарой издан в Москве

Трое русских подростков путешествуют в космосе, организовывают союз дружеских цивилизаций и, овладев трасформатором тёмной энергии, спасают Землю от гибели в чёрной дыре.

Вот такой необычный для себя большой (560 страниц) роман для новых молодогвардейцев я написал в соавторстве со своей ученицей Школы писательского мастерства, Юлией Обуховой. В советское время такой патриотический роман обязательно экранизировали бы. Либералам-космополитам, захватившим власть в стране, патриотизм российского юношества без надобности, так что пока только читать.

 

Курсы писательского мастерства в 2019 году. Старейшая частная дистанционная школа писательского мастерства в России

Многие авторы учатся писать сами. Такое самообразование занимает много времени, слишком много, а дороже времени в жизни человека ничего нет. Разумнее потратить немного денег и подучиться в специализированной на писательском мастерстве Школе, и обзавестись там собственным редактором (развивающим и стилистическим) и литературным наставником. У начинающих писателей-самоучек личного редактора, знающего творчество и способности автора, как правило, нет, и это плачевным образом сказывается на качестве творчества начинающего, погружает многих авторов в хроническое состояние неуверенности и пр.

Самая старая в России частная Школа писательского мастерства Лихачева, работающая с октября 2010 года, предлагает занятым людям дистанционное обучение писательскому мастерству. Тот, кому некогда самому годами рыться в интернете, кто не хочет покупать дорогие учебники и вариться в собственном соку вне писательско-редакторской среды, кто хочет обрести развивающего редактора и литературного наставника, тот может обратиться к редакторам из группы Лихачева. В нашей Школе учатся в основном взрослые занятые люди, предприниматели, администраторы, пенсионеры, есть также талантливые домохозяйки и студенты, и, конечно, русские иммигранты, проживающие ныне в США, Канаде, Германии, Дании, Китае, Австралии, Эстонии, Казахстане и других странах. Учатся в нашей школе и россияне, живущие на территории других государств, а также граждане стран СНГ, желающие совершенствовать свой русский литературный язык.

Записывайтесь на первый курс и начните учиться немедленно, с тем, чтобы за зиму-весну освоить писательский инструментарий и уже весной сесть за собственный большой проект, и под присмотром развивающего редактора написать его по всем правилам, используя оригинальную методику, разработанную в Школе писательского мастерства Лихачева. Без учёбы качество творчества начинающего писателя остаётся на одном ― весьма низком ― уровне, не меняясь десятилетиями, это пустая трата времени, сиречь жизни. А ведь есть занятия поинтересней, чем годами набивать миллионы знаков эпистолярного мусора.

Школа писательского мастерства Лихачева нацелена на практическое освоение начинающим приёмов писательского мастерства. В Школе учатся не 5 лет очно или 6 лет заочно, как в Литературном институте им. Горького в Москве (это удовольствие стоит немалых денег), и не 2 года, как на Высших литературных курсах, а 5 месяцев дистанционно и 6-12 месяцев занимаются индивидуально с наставником над проектом собственного нового произведения. За 1 год наставничества на выходе начинающий автор может написать, к примеру, черновик романа на 500000 знаков или, по крайней мере, поэпизодный или посценный план романа, который останется только дописать и прислать нам на редактуру и корректуру.

Учиться можно начать в любой день ― с даты зачисления оплаты. Школа работает без выходных. Оплата курсов наличная, безналичная, рублями и валютой (доллар США, евро). Оплата принимается как от физических лиц, так и от юридических лиц. В последнем случае заключается договор, стороной договора услуг выступает моя компания ООО «Юридическая компания «Лихачев».

Обращайтесь в Школу, мы не кусаемся. По меньшей мере, за полгода-год обучения и работы с литературным наставником мы поможем вам определиться: есть в вас задатки писателя или нет, а если всё-таки писатель, то какой, на что вы можете рассчитывать.

Авторам, имеющим готовую рукопись, предлагаем услуги литературного редактирования — развивающего и стилистического — и корректуры.

Сергей Сергеевич Лихачев

Мои романы

Фэнтезийный роман «Великолепные земляне» (написан в соавторстве с моей ученицей Юлией Обуховой)  http://magnificentearthlingsblog.wordpress.com

Абсурдистская сатирическая пьеса «Античная Россия»:  http://wp.me/p21nOB-5

Обращайтесь:

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

Школа писательского мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202, ООО «Лихачев» (сюда можно приезжать с рукописями или за «живыми» консультациями по вопросам литературного наставничества, редактирования и корректуры)

book-writing@yandex.ru

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , ,

Напишем историю вашей семьи. Write your family history

История казачьей семьи за четыре века: 1637-2017 гг. The history of the Cossack family for four centuries: 1637-2017. Книга, написанная с нашей помощью

Материалы к этой редкой для России книги собирались 6 лет. Ниже приводим выдержки из текста и отдельные фотографии

Моим читателям

Все мы получаем в наследство историю своего Рода. Она живёт в нас осознанной памятью и запечатлена ― помимо сознания ― во всём нашем существе. И очень многое в жизни человека определено ещё до рождения.

Скажем, не боясь высоких слов: родословная — то, что связывает каждого из нас с Большой Историей, с тем, что прожито страной и всем человеческим сообществом. Надо только увидеть такие связи. Это поможет каждому из нас в череде событий своей жизни отыскать объединяющий стержень смысла, понять, как события выстраиваются в судьбы.

Эти истины представляются данными раз и навсегда, настолько непреложными, что их проговаривание кажется необязательным, хуже того ― «пафосным». Но напряжённая боязнь впасть в пафос видится мне свидетельством инфантилизма. Человек, много переживший и что-то сделавший в жизни, осознаёт, что для него важно ― и не должен бояться сказать об этом.

В пору молодости, профессионального становления и подъёма к вершинам карьеры человек сосредоточен на самоутверждении, именно этому отдаёт силы ума и души. А потом приходит понимание: покорённые высоты, богатство личных жизненных впечатлений ― это далеко не всё, что определяет твоё место в мире. В том, что было до тебя, ― целые миры, неисчерпаемое богатство характеров и обстоятельств, «судьбы скрещенья», породившие то, что есть сейчас и составляет твоё неповторимое счастье жизни. И ещё: ограниченная предустановленными рамками земная жизнь всё-таки разомкнута в будущее ― благодаря детям. Прошлое нужно познать ради себя и ради них. Ведь мир так стремительно меняется, унося не только полноту ушедшего бытия, но даже те знаки памяти, которые она оставляет после себя. Собрать их ― высокая ответственность и большой труд.

Вот что я понял с течением лет ― и решил взять этот труд на себя. В первую очередь потому, что мне это по-настоящему нужно и нет без такой ответственности за свой род полноты ощущения себя как личности, полноты «самоидентификации», как ныне принято говорить.

Есть у меня убеждение: если я не соберу воедино того, что сегодня можно узнать об истории моего рода, этого не сделает уже никто и никогда. Хотя бы потому, что материальных свидетельств и живых свидетелей остаётся всё меньше и меньше. Нелёгкое дело такого собирания стало для меня настоящей страстью. 20 декабря 2010 года ― важная для меня дата: в этот день я начал работать над этими воспоминаниями, собирать материалы. Я не профессиональный историк, но открыл для себя, как это упоительно ― жить прошлым, прочувствовать и осмыслить его.

В книге, которая у меня получилась, я иду естественным путём познания себя и своих корней. Сначала расскажу о том, что пережил сам. Ведь именно из этого складывается у человека ощущение бытия во всей его прекрасной полноте и уникальности. Дорогие воспоминания, любовь и семья, труд и счастье родительства, работа и успех, важные уроки, вынесенные из жизненных перипетий ― об этом пойдёт речь в начальных главах. А затем ― погружение в океан событий и смыслов, которые отделены от моего непосредственного опыта преградами времени.

Преодолевая эти преграды, я нашёл так много того, что помогает лучше понять историю нашей страны, извечные законы человеческой жизни с её торжествующим во всех обстоятельствах созидательным началом. Ещё я понял, из чего родились, в каких почвенных глубинах обретали поддержку и силу мои жизненные принципы. Обо всём этом я хочу рассказать родным и близким людям, прежде всего ― моим детям, всем тем, кому в будущем предстоит продолжать историю нашего рода. Мне помогала в работе вера, что эту книгу будут хранить представители разных его ветвей, как раньше хранили в доме семейную Библию. Я стремился сберечь все найденные в анналах времени родные имена ― это наши предки, и других у нас не будет.

Сегодня, так много узнав о них, могу сказать с полным правом и ответственностью: мы можем гордиться своими предками! Они прожили жизнь, за которую нам не стыдно, а это во все времена было непросто. Постараемся же и мы жить достойно, пример предков нам должен помочь.

И, конечно, я надеюсь, что история нашего рода может быть интересна более широкой читательской аудитории. Ведь я старался, чтобы моя летопись получилась как можно более полной и объективной ― говоря попросту, честной. Я не подгонял фактуру под заранее известное «решение задачи», под почтенные красивые мемуарные клише. Свою миссию видел в том, чтобы сохранить каждый след минувшего, который мне дано было отыскать. Из таких граней рождается знание о нашем прошлом, общее для всех моих соотечественников ― во всяком случае, очень нужное как объединяющая сила.

Олег Соколов

Грань первая. Начало

Я родился на благословенной земле, в городе с гордым названием Владикавказ (Владей Кавказом) ― так Екатерина Великая окрестила российскую крепость, построенную в 1784 году для удобного и безопасного сообщения Кавказской линии с Закавказьем. Несколько советских десятилетий (1931‒1944 годы и 1954‒1989 годы) город носил имя Орджоникидзе, с 1944 по 1954 назывался Дзауджикау. В этих краях не один век жили и умирали мои предки. Любовь к этому городу, этой земле у меня унаследованная, врождённая и вечная.

День рождения у меня ― 15 апреля, самая середина весны, и до сих пор это моё любимое время года. Зима в Осетии довольно мягкая. Хотя в горных реках появляется прибрежный лёд, а водопады застывают голубыми ледопадами, по тёплым местам в январе можно встретить подснежники, фиалки, маргаритки. Но даже после такой зимы весне радуются как чуду. Сквозь низко нависшие тучи начинает проглядывать голубое чистое небо. Таким прозрачно-синим оно может быть только в горах и только весной. По земле бегут звенящие ручьи, с каждым днем они всё полноводнее, их всё больше. Они переполняют водой бурный весенний Терек. Птичье пение и звон капели заполняют мир, в котором так долго властвовало зимнее молчание, всё выше поднимается снеговая линия в горах.

И вот расцветают яблони, абрикосы, нектарины, тюльпаны. В конце апреля, бывает, солнце греет уже так, что можно ходить в рубашке с короткими рукавами… Вот он, этот образ-чувство, оставшийся навсегда и что-то на глубинном уровне определивший в моём отношении к жизни ― город как цветущий сад. Он весь зеленел и цвёл парками. Самый наверное старый и прекрасный парк ― тот, что заложен был в XIX веке и назывался Комендантским, Городским, Треком (в честь построенного там велодрома), Монплезиром, Пролетарским, а с 1939 года носит имя великого осетинского поэта Коста Хетагурова. Там были пруды с лебедями, павильоны и беседки, тихие аллеи, набережная вдоль Терека.

Семья, в которой я рос. Сидят (слева направо) дедушка, я, брат Серёжа, бабушка, отец, стоит мама. Город Орджоникидзе, 15 мая 1972 года

Но для меня, ребёнка, средоточием города и мира стал родной дом. Мои родители, Валерий Николаевич Соколов и Галина Ивановна Соколова (в девичестве Покровская), родились во Владикавказе. Здесь же работали ― на одном заводе, он электриком, она приёмщицей. После свадьбы молодая семья жила в доме маминых родителей, по адресу улица Комсомольская, 41. Здесь родились мой старший брат Сергей и я. Жили все в одном дворе и очень дружно (об этом особом патриархальном укладе расскажу больше в главе, посвящённой истории Покровских). А я помню дом на проспекте Мира. Это дом моей бабушки и её второго мужа Ираклия Давыдовича Одишвили, который заменил мне дедушку. Родной дедушка, Иван Иванович Покровский, умер в 1971 году, поэтому о нём я знаю только из рассказов родственников.

В душе остался по-детски субъективный и по-детски яркий образ, воплощающий для меня жизнь в этом доме: рядом трамвайная остановка, мы просыпались утром под грохот колёс и засыпали, когда проходил последний трамвай. По всем статьям ― неудобство, но удивительным образом оно придавало особую прелесть жизни в доме, трамвайный шум звучал в его уютной замкнутости как музыка большого мира.

Да, ребёнок живёт в собственном мире, всегда по-особенному ярком. И так трудно покидать его, когда этого требует судьба, воплощённая в воле взрослых! Родители после учёбы, как часто бывало в советское время, получили распределение далеко от дома, в Карелию, в город Сегежа на берегу Выгозера. Там ещё до Великой Отечественной войны построили «гигант первых пятилеток» ― Сегежский целлюлозно-бумажный комбинат. Туда отца и распределили ― работать электриком.

Карелия нам, южанам, показалась настоящей северной страной, непривычной и чужой поначалу ― но как она была хороша! Леса на камнях, покрытых мхом, карликовые берёзы и сосны, изысканно красивые. Наступишь ― моховой ковёр рвётся под ногой, под ним ― жёлтый песок. Клюква и маслята в таком изобилии, что их можно собирать сидя на одном месте. Огромные озера, чистейшие, тёмные, богатые рыбой. И среди этой красоты шла хорошо налаженная, правильная жизнь под сенью комбината-гиганта. Семье молодого специалиста предоставили жильё, правда, это была всего лишь комната в коммуналке с общей кухней, санузлом и тремя соседствующими семьями в двухэтажном, на два подъезда деревянном доме.

Дом, в котором мы жили. Город Сегежа, ул. Мира, 7

Мне казалось, все в этом доме вставали и ложились в одно время. Утром он представлялся детскому воображению кораблём, выходящим в плавание, а к вечеру «возвращался в гавань». Весь дом слышал, если кто-то поднимался по лестнице на второй этаж, о шагах за стеной и говорить нечего. Очень быстро мы научились на слух определять, кто идёт.

Мой брат Сергей пошёл в школу, которая была рядом с домом, а меня определили в детский сад № 12. Там было красиво, много игрушек, просторно ― большая игровая площадка, отдельная спальня в нашей группе. Воспитатели водили нас на спектакли и концерты, устраивали экскурсии, предлагали множество интересных занятий ― помню, как учился танцевать. Поэтому в садик я ходил с радостью. Правда, зимой приходилось добираться туда в любую погоду, часто в мороз и вьюгу, а преодолеть надо было полкилометра.

До сих пор помню: каждый день в шесть утра под гимн Советского Союза из радиоприемника меня будят, полусонного, поднимают с постели, одевают, и мы выходим на улицу, освещаемую тусклыми фонарями. Падает пушистый снег. Я иду рядом с родителями или меня везут на санках. По пути мой шарф успевает заледенеть от дыхания, иней нарастает на ресницах.

И вот мы приближаемся к дому с колоннами, который тогда казался мне огромным. Это наш детский сад. Внутри всегда было тепло, пахло ватрушками, пышной запеканкой и киселём, нас встречали воспитатели, всегда такие добрые. И друзья появились в садике, по которым успевал соскучиться со вчерашнего дня… Самый близкий друг ― Богдан. В спальне наши кровати стояли рядом, обедали мы за одним столиком. Оба с нетерпением ждали прогулки. Во дворе построили много домиков, лестниц. Особенно нам нравилось забраться в деревянную машину, «покрутить баранку». Мне не просто нравилось проводить время с Богданом ― если ему грозила опасность, я всегда защищал его, тихого, доброго мальчика.

Всплывают в памяти, но опять же какими-то фрагментами, праздники и новогодние утренники в детском саду. Девочки в образах снежинок и снегурочек. Мальчики — зайчики и красноармейцы, в островерхих будёновках, склеенных из картона. Хором мы зовём Деда Мороза. Он приходит со Снегурочкой, мы читаем по их просьбе стихи почему-то хором, как будто нет времени на сольные номера, и получаем подарки из мешка, стоящего под ёлкой.

В детском саду. Сегежа, 1977 год

Обаянию новогодних праздников противостоять невозможно и незачем, особенно в детстве. Помню, как мы всей семьей отправлялись по магазинам за ёлочными игрушками, новогодними подарками для всех домашних и за вкусностями к новогоднему столу. Домой из таких походов возвращались поздно вечером, нагруженные сумками и коробками. Предновогодние вечера посвящали украшению нашей большой комнаты и ёлки — игрушками, серпантином, сверкающим дождём, снежинками. Для всех нас это было любимое занятие. Мы с братом и мамой вырезали снежинки из бумаги, клеили их на окна и стены. Самодельные гирлянды из цветной бумаги и фольги пришпиливали к потолку. Мама учила меня делать ёлочные игрушки и прочие интересные сувениры из всего, что было под рукой. Она это прекрасно умела и вообще была большой выдумщицей. В заключение подготовки мама клала под ёлку пустой мешочек и обещала, что в новогоднюю ночь Дед Мороз собственноручно положит в него подарки. Праздничным утром, первым делом бросившись к ёлке, я находил обещанное.

А сколько радостей приносило лето! Нас часто возили в лес. Подъезжали большие автобусы (ЛАЗ-659Е, как мне известно теперь), все усаживались в них и отправлялись на излюбленное наше место. Это была огромная поляна слегка «утопленная», что позволяло воспитателям видеть и контролировать всех детей. С собой брали еду, покрывала, мячи. Мы валялись в траве, играли, ели на природе с большим аппетитом. И тихий час в такие дни отменялся ― и это особенно радовало. К вечеру возвращались домой, полные впечатлений, уставшие и счастливые.

Да, здорово жилось в садике. Но особенно любил я дни, когда мама забирала меня оттуда пораньше ― а случалось это весьма часто. Ещё продолжался тихий час, воспитательница подходила к моей кроватке и шёпотом говорила, что за мной пришли. И мы с мамой отправлялись в кафе, ели что-нибудь вкусное, пили соки. Заходили в магазин игрушек, если были деньги. Потом долго гуляли в парке. А когда возвращались домой, я бежал к друзьям показать новую игрушку, угостить конфетами и пирожными, которые купила мама.

Я был счастлив в своём мире, но снова, как при расставании с родным городом, пришло время перемен. И вот ― последний праздник в детском саду. Выпускникам дарили подарки, и главным даром был ранец с тетрадями, книгами, карандашами, ручками. С этим снаряжением я вступил в новую и очень интересную жизнь.

Выпускной день в детском саду, я посередине во втором ряду. Сегежа, 1978 г.

Первый класс в школе № 1, первый день учёбы ― тоже праздник с цветами, воздушными шарами и кучей сладостей в подарок. В сопровождении родных я первый раз иду в школу. Первые впечатления ― школьное здание большое, трёхэтажное, очень впечатляющее для маленького человека, и всё мне здесь нравится.

Народу тьма — почти в каждом классе больше двадцати человек. Из окна на втором этаже выставлен репродуктор, раздаётся бравурная музыка. Отдельной кучкой стоят чистенькие, аккуратненькие первоклашки в парадной форме, с огромными букетами цветов. Впрочем, цветы были не только у них, но практически у всех учеников — этого добра, как ни странно для советского Севера, хватало. Многих детей я уже знал по подготовительному классу, с некоторыми рядом жил, но были и новые лица.

Я присоединяюсь к группе знакомых. Пока мы делимся впечатлениями и мечтами о предстоящей школьной жизни, наши родители чуть поодаль разговаривают с учителями. Потом на площадке перед школой всех учеников строят по классам. Наш класс стоит посередине, напротив центрального входа. Начинается торжественная школьная линейка. Мальчик и две девочки из восьмого, выпускного класса, в парадных синих формах с красными пионерскими галстуками, в красных пилотках и белых перчатках, торжественно проносят вдоль шеренги учащихся знамя школы. Учителя по очереди говорят о самом лучшем образовании для детей в СССР, о том, что мы должны гордиться своей прекрасной страной. И, конечно, выполнять завещание любимого великого вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина: «Учиться, учиться и учиться!» Впрочем, это говорили нам и все последующие школьные годы. Пропаганда «лучшего в мире советского образа жизни» работала как часы.

И, честно говоря, это было неплохо. Мы твёрдо верили, что живём в лучшей стране мира — и все мечты её детей обязательно исполнятся.

Наконец речи закончены, настало время первого звонка. Церемония была отработана годами. Чтобы получилось торжественно и символично, выбрали ученика первого класса и выпускника-восьмиклассника. И вот восьмиклассник вручает первоклашке колокольчик, перевязанный бантом, берёт его за руку, и они обходят строй учеников.  Первоклашка гордо звонит в колокольчик.

Затем звучит подобающая торжеству музыка и нас, первоклашек, парами ведут в школу.

Нас ждёт молоденькая учительница, Светлана Петровна Зубкова, которая только начинает работать в школе — именно с нами, с первым в своей учительской биографии классом.

А уже в ноябре нас принимали в октябрята. На торжественную линейку собрались в помещении для отдыха на втором этаже, обычном месте для таких мероприятий. Пионеры, взявшие шефство над нашим классом, торжественно прикрепили нам на грудь пятиконечные рубиновые звездочки с портретом молодого Ленина. Затем весь наш класс поделили на «звёздочки». В каждую входило по четыре-пять человек. Как правило, каждый октябрёнок занимал какую-нибудь должность — командир звёздочки, цветовод, редактор стенгазеты, санитар. С детства нас приучали к общественной деятельности и работе в коллективе.

Маршем октябрят в стране стало стихотворение замечательной детской писательницы Ольги Высоцкой «Октябрята»:

«Мы — весёлые ребята,

Мы — ребята-октябрята.

Так назвали нас не зря

В честь победы Октября!

Старших все мы уважаем,

Слабых мы не обижаем,

Юных ленинцев отряд —

Октябрятам старший брат!

Все привыкли мы к порядку,

Утром делаем зарядку,

И хотим отметку «пять»

На уроках получать!»

В этот торжественный день после школы мы гордо шли домой в распахнутых пальтишках и куртках, чтобы все видели наши звёздочки.

Когда выпал снег, после школы мы стали подолгу задерживаться на горке возле Дома культуры. Старшие ребята каждую зиму раскатывали её до такой степени, что она становилась как ледяной каток. Этот скользкий аттракцион дарил нам необыкновенную радость. После уроков, благо на улице ещё светло, мы катались с горки кто на чём: на фанерках, на портфелях и ранцах, просто на ногах с плавным перемещением на задницу. Расходились уже совсем затемно.

Я с большим желанием ходил на уроки, тщательно готовился к занятиям, с удовольствием собирал портфель. Вообще был очень старательным собранным и заинтересованным. Радовался возможности каждый день узнавать новое. Первое время нам оценки не ставили, а награждали за правильный ответ или выполненное задание бумажным значком в виде красной звездочки ― это были пятёрки. Я каждый день приносил домой не менее трёх! Учителя меня хвалили.

Первый учебный год прошёл для меня очень быстро. Каждый день проживался как праздник, и один не походил на другой.

Но я не относился к породе «ботаников», всецело поглощённых учёбой. По выходным мы с друзьями играли в войнушку, ареной действа становились полуразрушенные дома и подвалы. А ещё каждый из нас чем-то горячо увлекался ― коллекционировали монеты, значки, марки… Иногда наши забавы бывали не очень умны и попросту опасны, но не забыть мне окрыляющее чувство свободы, беззаботного веселья ― ради этого и затевались авантюры.

Однажды осенью мы, человек пять, решили поиграть в пожарников. Одни поджигали сухую траву, сначала полив её бензином, другие тушили. Я выбрал роль пожарника. На мне было новое пальто… Поняв, что под рукой нет пожарного снаряжения, я принялся самоотверженно тушить траву обновкой. После нескольких часов такой игры пальто стало неузнаваемым. К тому же запах дыма въелся в ватин навсегда… И хоть я к приходу мамы предусмотрительно спрятал пострадавшее пальто в шкаф, запах горелого выдал меня с головой. Мама быстро догадалась откуда идёт аромат. Увидев, что стало с пальто, сдержать свой гнев она не могла ― и навсегда отбила у меня желание выступать в роли героя-пожарника. Подобные забавы могли закончиться куда плачевней: бензин, сухая трава и ветер ― такое сочетание чревато настоящей бедой.

Были и менее рискованные занятия: собирали металлолом, макулатуру, сдавали сырьё в приёмные пункты и получали за это жвачки, «холодки» (сладкие витамины с холодящей сердцевинкой) или деньги, которые тут же тратили на сладости.

Мы с братом часто ходили к маме на работу.  А работала она заведующей складом, который снабжал все городские Дома быта. Это царство «дефицита» для нас было необыкновенным пространством игр и приключений (поясню для представителей новых, постсоветских поколений: дефицит — это когда спрос на товары или услуги превышает их наличное предложение). На огромном складе мы часами играли в прятки. Обычно прятались в циклопических тюках ткани и мехов, на гигантских стеллажах вообще было очень легко затеряться. Случалось, мы засыпали прямо на шкурках песцов и норок ― настоящие герои приключенческой саги, усталые и счастливые, мужественно равнодушные и к роскоши, и к лишениям…

Склад и впрямь располагался в необычном месте ― на краю города, почти на берегу Лындозера. Там в озеро впадает река Сегежа. По ней в огромном количестве сплавляли лес для целлюлозно-бумажного комбината, который находился поблизости. Мы ходили поглядеть на огромные баржи. Они шли бесконечным потоком, а мы, сидя на берегу, неустанно смотрели им вслед, завидовали людям на борту и мечтали оказаться рядом с ними.

А в мире взрослых обстоятельства менялись, готовя перемены и в нашей детской жизни. В 1979 году умер в Белоруссии дядя моего отчима и оставил ему в наследство дом. Отчим был добрым, весёлым, работящим человеком. Не обижал нас, воспитывал не сентенциями, а своим примером. Любил технику, спорт, рыбалку и лесные походы ― и нас вовлекал в свою орбиту. Я любил ходить к нему на работу. Когда он был трактористом, пахали и дисковали вместе, а для домашнего хозяйства заготавливали дрова на зиму.

Родители быстро приняли решение переехать туда, где появились свой дом и земля.

И вот поздний июньский вечер… Ночной железнодорожный вокзал, тихо подходящий к перрону поезд с охрипшим гудком, ослепительный свет фар и белый дым от тепловоза, облаком окутавший вокзал. Наш вагон со скрежетом затормозил прямо напротив здания вокзала, как раз там, где мы стояли в ожидании. Поднялись в вагон, и почти сразу поезд медленно тронулся с продолжительным гудком. Он набирал ход, а родители из-за спины проводника прощально махали своим друзьям, которые остались на перроне. Мы навсегда покидали Карелию. Я ещё не знал об этом, но, словно предчувствуя окончательность разлуки, неотрывно смотрел в окно, прощался с городом, который оставил в душе только хорошие воспоминания.

Станция Сегежа, 1980 год

Этот переезд как-то подчеркнул в моём сознании переход в новую пору жизни ― отрочество.

Грань вторая. Отрочество

Сведения о деревне Пуховичи впервые встречаются в письменных источниках XVI века. Тогда она относилась к Новогрудскому воеводству Великого княжества Литовского. В 1802 году упоминается в документах как деревня Мозырского уезда Минской губернии. Согласно ревизским материалам 1816 года владел Пуховичами в это время помещик Ф. Лянкевич. В 1885 году в деревне действовали церковь и школа. Жители занимались рыбной ловлей и торговали рыбой в Минске, Житомире, Слуцке, других городах. По данным переписи 1897 года в селе числились хлебозапасный магазин, три ветряные мельницы, трактир. Первого октября 1905 года в наёмном доме открылась земская школа.

После революции здесь всё шло по общему для страны сценарию. В 1930 году организованы колхозы имени И.В. Сталина и «Красный Берег». Хозяйствовали здесь по-прежнему основательно, работали кузница и ветряная мельница.

Как и для всей Белоруссии, временем трагических испытаний для жителей села стали годы Великой Отечественной войны. В январе 1943 года в Пуховичах базировался штаб партизанского соединения С.А. Ковпака. На льду озера Червоное была взлётная полоса. В феврале 1943 года каратели полностью сожгли деревню и убили тридцать пять жителей. Тогда в боях около Пуховичей погибли четыре партизана, их похоронили в братской могиле в центре села. В действующей армии и в партизанской войне погибли шестьдесят три жителя Пуховичей. В память о них в 1972 году установлен обелиск.

После войны с великим трудом и терпением заново строили жизнь. В 1959 году, по свидетельству очередной переписи, в селе насчитывалось 897 жителей. В центральном колхозе «Заря» действовали Краснополесский рыбный участок Мозырского рыбзавода, 9-летняя школа, Дом культуры, библиотека, фельдшерско-акушерский пункт, ветеринарный участок, отделение связи, магазин. В 1994 году насчитывалось 303 хозяйства и 827 жителей. Наша семья жила здесь с 1979 года по 1986 год. Согласно статистике, на этот период времени приходится самый пик роста населения и экономики Пуховичей, как и всей Белоруссии. Работали колхозы и совхозы: выращивали рекордные урожаи, досрочно выполняли пятилетние планы и побеждали в социалистических соревнованиях.

В 1979 году ничего этого я, конечно, не знал, просто с нетерпением ждал, когда уже приедем на новое место. Мы сошли с поезда на станции Марьина Горка, до Пуховичей ехали на автобусе. И вот улица Пионерская, дом 15. Открываем калитку ― и нас встречает сад с яблонями и сливами, они усыпаны плодами. За деревьями ― деревянный дом с покосившимся крыльцом, напротив него сарай, соединяющийся с хлевом.

 Пуховичи, ул. Пионерская 15. На фоне нашего дома. 1986 год

Пуховичи, ул. Пионерская 15. На фоне нашего дома 28 лет спустя. 2014 год

Прежний хозяин дома и сада ― дядя отчима, Михась Овсянников. В своё время он взял на себя заботу о рано осиротевшем племяннике. Михась прожил долгую жизнь, без малого век. Родился в 1889 году, с 1908 года служил в царской армии и дослужился до звания подпрапорщика. Об этом свидетельствует его мундир, который с почётом разместили в Минском краеведческом музее. На мундире не хватает одной пуговицы.

Овсянников Михась. Подпрапорщик на должности фельдфебеля в царской армии. Минск, 1912 год

Через два года после нашего переезда недостающую пуговицу мы нашли возле дома, когда вскапывали землю.

Служил Михась не где-нибудь ― числился в охранной службе царских палат, за что при новом строе был осуждён на шесть лет исправительных работ. И его, как обиженного Советской властью, во время оккупации назначили старостой. Так как деревня почти вся была сожжена, старосте разрешили жить в саду ― бывшем колхозном ― возле речки Свислочь, притока знаменитой Березины, на берегу которой погибла отступающая наполеоновская армия. В домике вместе с ним поселили лекаря-немца. В саду была пасека. Михась собирал мёд, гнал медовуху, которой упивались фашисты, стоявшие в деревне. Ходил с полицаями в рейды, присутствовал при арестах, допросах и казнях ― конечно, как свидетель, а не участник. В глазах односельчан он был предателем.

А после окончания войны Михася Овсянникова наградили орденом Красной Звезды. Наконец земляки узнали, что он помогал партизанам. Прятал в пчелиные ульи лекарства, продукты. Переплыв ночью через Свислочь, передавал в партизанский отряд ценные сведения о фашистах. В 1945 году орденоносцу Михасю дали коня и участок в двадцать соток, на котором он построил дом, завёл хозяйство. Но, видно, тень «предательства» витала над ним, деревенские сторонились бывшего старосту. Так и прожил он до глубокой старости бобылём, как говорили в старину. Но когда потребовалась помощь племяннику, взял его к себе и вырастил.

Да, в Белоруссии я попал в особый мир. Пережитое в войну со всей его трагической сложностью оставило неизгладимый отпечаток в душах, были в селе люди и семьи с непростой историей. Но за много лет они научились жить с этой памятью. В Пуховичах я прежде всего почувствовал: народ здесь простой и добрый.

Для меня самыми главными оказались, как сказали бы сегодня, проблемы социализации. Во второй класс я пошёл в белорусскую школу, причём белорусского языка не знал совсем. Конечно, поначалу пришлось нелегко. Но уже через год я получал неплохие оценки по «белорусской мове». От дома до школы было километра полтора, но это не удручало. Шли из школы обычно с новым другом Сергеем Солдатенко ― он жил ещё дальше меня, так что оставшийся километр после нашего расставания ему приходилось шагать в одиночестве. Зимой по дороге из школы мы любили срывать с деревьев забытые с осени, уже сморщенные, замёрзшие, но очень сладкие яблоки. Казалось, лучшего лакомства нет на свете!

 Сергей Солдатенко у стола рассказывает стихотворение, возле доски Олег Грихутик, за ним выглядываю я, ну и остальные мои одноклассники из второго класса. Пуховичи, 1980 год

Весёлый, озорной Сергей по характеру напоминал моего детсадовского друга Богдана. Я не помню, чтобы мы надолго ссорились, если и возникали размолвки, то ненадолго. Дружили мы с ним так, как дружат только в детстве. Расходясь по домам, прощались с чувством, будто больше никогда в жизни не увидимся.

Да, у меня появились новые друзья. Вместе с ними и старшим братом, который тоже был мне другом, столько пережито счастливых приключений!

В детстве жизнь представлялась нескончаемым, ярким, весёлым праздником. Но даже на этом фоне выделялись дни моего рождения. Стол со строем бутылок лимонада, тортом, пирожными, конфетами, фруктами… В те годы самыми популярными конфетками были «Гусиные лапки», «Раковые шейки» (обе — с кофейными начинками), кисленький «Снежок», молочная тянучка «Коровка», «Дюшес», «Барбарис», ириски «Кис-кис» и «Золотой ключик». С фруктами было сложнее — только летом начинался сезон благодати из собственного сада. Впрочем, весь год в магазинах свободно продавались яблоки. А вот мандарины, бананы или ананасы можно было достать только через знакомых или отстояв сумасшедшую очередь в магазине, если случайно оказывался там в нужный момент, когда «выбрасывали дефицит».

День моего рождения удавался независимо от особенностей реальной экономики позднего социализма. Я приглашал всех друзей и подружек. Мы не только ели всякие вкусности — то и дело вскакивали из-за стола, чтобы опробовать новенькую, только что подаренную игрушку или просто немного размяться. Долго сидеть без движения было выше наших сил.

Моя кроватка стояла так, что ранним летним утром тёплый солнечный лучик, скользя по лицу, будил меня. Хотелось тут же в одних трусиках бежать на улицу, к друзьям и подругам, придумывать удивительные новые игры. И я вскакивал, наскоро запихивал в рот булку с маслом, обильно посыпанную сахарным песком, выпивал стакан молока, натягивал шорты и бежал на соседнюю улицу, к своему другу Диме. Кричал «Димка, выходи!», пока его заспанная физиономия не появлялась в окне. Во двор не заходил — на посту у калитки несла сторожевую службу большая овчарка. Я всё время её подкармливал чем-нибудь вкусным, но лишний раз искушать собачье терпение не решался.

Наконец Димка выходил, мы уже вместе бежали будить остальных наших друзей и подруг, живших по соседству, а потом играли до позднего вечера, иногда забегая домой перекусить.

А вот ещё одно моё утро тех лет. Накануне договорились с друзьями пойти на рыбалку часов в пять утра. Как всегда, согласовал поход с мамой, тщательно приготовил накануне вечером еду и снасти. И наконец ― утро. Чуть светает, ещё не погасли звёзды, темно, тишина на улице. Чтобы не разбудить родителей, выпрыгиваю через открытое окно своей комнаты, иду будить друга, живущего по соседству. Таким чередом все и собираемся, идём через поле к речке. Трава росою холодит ноги. Речка недалеко, метров триста, её берега не видно, всё равняет густая молочная пелена тумана. Лишь за несколько шагов можно разглядеть силуэты коров и лошадей, пасущихся на выгоне ― они возникают из тумана и снова исчезают в нём. И вот мы переходим речку вброд, тихонько, чтобы не тревожить рыбу, подходим к своим уже насиженным раньше местам. Располагаемся, закидываем удочки ― одну, вторую ― и с нетерпением ждём поклёвки. Конечно, хочется первому поймать рыбу. И недолго ждать, пока определится первенство ― рыбы много, клёв всегда радует.

Часа через два уже почти не остаётся следа от туманной пелены. Солнце играет в каждой капле унизавшей траву росы, рассыпается золотыми бликами по речной глади.

Нарыбачившись вволю и хорошенько проголодавшись, мы дружно съедаем завтрак. Приятная усталость дрёмой наваливается на глаза, но дремать не приходится ― пора домой.

Потом родителям или друзьям рассказывали, у кого какая рыбёшка сорвалась с крючка. Тут уж положено у настоящих рыбаков, без фантазий и прикрас не обходилось!

В жаркие летние дни часто бегали на речку загорать и купаться.

Слева мама, справа Валя, соседка. Река Титовка, 1985 год

А ещё ― сад, который сразу поразил воображение и потом дарил нам радость. Чего только не росло в нём — и сливы, и вишни, и яблони разных сортов. В одном углу сада заросли малины, в другом кусты черной, красной, белой смородины. Несколько кустов крыжовника, грядки с клубникой, кусты чёрной рябины. Пока жили в этом доме, витаминов нам всегда хватало, поэтому выросли и я, и брат, и сестра такими здоровыми. Ели всё прямо с грядок!

Собрав по осени урожай яблок, мы всей семьей заворачивали их по одному в газетную бумагу и укладывали в чемоданы и ящики, чтобы дольше хранились. Запасов обычно хватало на зиму, даже при том, я постоянно таскал яблоки в школу и угощал одноклассников.

На углу возле дома рос наш любимый клён. Как только выдавалось свободное время, мы собирались в «штабе», залезали на дерево, где взрослым нас не разглядеть и не достать. А нам с клёна были хорошо видны подворья соседей.

Напротив нас жили бабушка Василиса, дед Василий и его немецкая овчарка Герда. Она не один наш мяч порвала, если он во время игры перелетал через забор. Но если соседи успевали укротить собаку, мяч возвращался. Старики были дружелюбны и приветливы. Всё решалось миром, люди ладили друг с другом.

Рядом с нами, справа, жил конюх Иван Гаврилка его жена доярка Маруся, двое дочерей Елена и Света и сын Вова, с ним мы стали друзьями.

Мой друг Вова Гаврилка, я и сестра Вика, слева клён. Пуховичи, 1983 год

В свободное время мы катались на лошадях ― верхом и на телеге ― благодаря особому статусу Вовкиного отца. Иван Гаврилка был на селе человек незаменимый ― целый табун лошадей у него в руках. По любой житейской надобности ― землю вспахать, что-нибудь перевезти ― все шли к Ивану, да не с пустыми руками. Вообще Гаврилка не чурался никакой работы, всегда помогал, если попросят. Частенько возвращался домой навеселе, это заканчивалось драками и скандалами с женой. Они оббегали друг за дружкой пару улиц, Маруся кричала «Ратуйце» (помогите). Потом пыл угасал, и утром, часам к четырём, как ни в чём не бывало шли они на работу ― Маруся доить колхозных коров, а Иван на свою конюшню или на очередную шабашку, откуда возвращался обычно за полночь.

Слева от нашего дома жили супруги Журанка и Жоржик, люди пенсионного возраста. Управившись к семи утра с хозяйством, подоив и накормив живность, они уходили на работу. Она работала продавцом в молочном магазине, он автокрановщиком в колхозе. Единственная их дочь вышла замуж и уехала в Минск к мужу. Но летом на выходные вся её семья приезжала в деревню ― помочь старикам. В составе семьи прибывали два внука, старший Дима, ровесник моего брата, и Коля ― моих лет. С ними мы проводили свободное время на улице, играя в разные игры, ходили на речку в лес.

Сразу за речкой начинался лес, очень красивый ― березовый и хвойный. Со времён войны там сохранились окопы. Мы ходили в лес всей семьёй. Туда шли налегке, обратно несли полные корзины ягод и грибов. На зиму варили варенье, солили грибы, сушили рыбу. А ещё нужно успеть управиться в саду: яблони, сливы, крыжовник, смородина требовали заботы. Моя трудовая школа каждый год начиналась с весны и, уверенно могу сказать, за девять лет деревенской жизни пройдена она основательно. Проливая солёный трудовой пот, я научился тому, что помогло устоять во всех будущих испытаниях. По прошествии лет понимаю: деревенские люди ― это герои труда, в деревне лентяев, кажется, вовсе не было. Белорусы ― очень трудолюбивый народ. И на каждом из детей лежала часть домашней работы. А кроме того, во время летних каникул мы ещё подрабатывали в колхозе на току. Романтика! Особенно когда оставались в ночную смену. Огромные яркие звёзды низко висели над землёй. Пахло соломенной пылью и горячим зерном ― мы ели его и под утро засыпали на этих же ещё не остывших кучах, как на тёплой мягкой перине. Ещё накануне это зерно было в колосьях, они качались над полем, впитывая щедрое солнце…

«На картошку» в селе начинали привлекать школьников с пятых-шестых классов, и продолжалась кампания с весны до поздней осени. Мы, дети, очень любили это время. Обычно собирались утром к семи возле администрации колхоза. Оттуда нас развозили по полям на бортовых грузовиках с пятью рядами скамеек в кузове. Под руководством учителей мы и свёклу с морковкой пололи, выдирая из земли проростки вместе с сорняками, и убирали колхозный картофель, а ещё ездили в молодой березняк веники для бань заготавливать. Хуже всего было убирать кормовую свёклу — тяжёлая она, зараза. Заканчивали полевые работы уборкой капусты уже после первых заморозков.

Без того, что дали моей душе эти ранние труды, насколько беднее оказалась бы жизнь! Прокалённая пыль дороги, аромат опавшей листвы в берёзовом лесу ― каждое время года открывается более ярко, глубоко, когда ты работаешь на земле. Большинство людей о земле ничего не знает, неведомы людям названия трав, деревьев, кустов, птиц, насекомых… А вот если живёшь в природе и работаешь в ней, как в мастерской (сравнение тургеневского Базарова), так многому можно научиться! Чем ближе ты к ней, тем ближе она к тебе. По песням начинаешь различать птиц, и весь мир звучит музыкой, которую раньше не слышал.

В этой музыке для меня заключён дух времени, неповторимой юности. Уверен, что тех, чьё детство и молодость пришлись на пору расцвета Советского Союза, часто гложет ностальгия по тем временам. После распада СССР мы многое потеряли, в том числе особое единение, которое даётся общим трудом, утратили естественность и близость к природе.

В нашу жизнь тех лет, полную разнородных впечатлений, естественно вписывались древние установления и традиции. Каждый год мы ждали праздника Ивана Купалы (он же купальская ночь, Иванов день).

Отмечается Иван Купала в ночь с 6 на 7 июля. Жители деревни и всего района готовились к нему заранее. Свозили в одно место на выгоне негодные автопокрышки, дрова, столы, скамейки и прочую ломаную мебель. Вкапывали в землю длинный столб. К нему пирамидой крепились длинные жерди, и всё это обкладывали покрышками Подготовка длилась неделю, каждый район готовил свой костёр. Праздновали широко, с застольями, с песнями и танцами, которым не один век. Со времён языческой древности славяне отмечали победу света над тьмой, расцвет сил природы и единство всего живого на земле. Центральное место в праздничном обряде занимает купальский огонь: его пламя способно побороть всё дурное и злое, очистить человека. В купальскую ночь природа живёт особенной жизнью, и легко поверить во всякие чудеса: в то, что у трав появляются волшебные свойства, что вода озёр и рек исцеляет и очищает. А ещё люди веками верили в разгул нечистой силы на Купалу. И потому до сих пор вешают над входом в дом крапиву или острые, колющие предметы: ни одна ведьма не осмелится переступить порог такого дома.

Это всё высокие материи, а для детей праздник был интересной игрой. В купальскую ночь по обычаю мелкие должны были незаметно подобраться к чужому костру, выкрасть припасённые для него покрышки и прикатить их к своему костру. Тем самым соперник лишался запасов горючего материала, а у нас они увеличивались, и наш костёр мог гореть дольше. Но если тебя в это время неприятель ловит, то обмазывает сажей и публично бросает в реку прямо в одежде. Такое случалось и со мной. Все охраняли свои запасы, но это не всегда получалось — очень много народа. Победителем «купальского фестиваля» считался тот район, у которого костёр был самый большой и горел дольше всех (обычно все догорали к 9‒10 часам утра). Устраивались костры так, чтобы все друг друга видели издалека, и победитель определялся без сомнений. В конце праздника уже все ходили в гости друг к другу и веселились вместе.

Праздник Ивана Купалы

Купальские костры обещают счастье, и оно приходит. Летом на всю деревню гремели свадьбы. Веселились целыми улицами, от угощений столы ломились. Всю деревню до самых окраин наполняла живая музыка, и детвора отовсюду сбегалась на эти звуки.

Зима приносила свои радости. В доме Михася была русская печь, в ней готовили в чугунках супы и каши, пекли пироги. Она и обогревала половину дома, и лечила, если случалась простуда. Я спал на большой печной лежанке, она хорошо прогревалась и сохраняла тепло до утра. Любил поваляться на печи с книжкой, особенно в непогоду.

Печка с духовкой обогревала вторую часть дома. Мне очень нравилось садиться возле её дверцы и делать письменные школьные задания под треск дров, в алых всполохах. Если полено попадалось сырое, оно шипело и брызгало искрами. Поленницы стояли во дворе, небольшие охапки колотой берёзы заносили в дом на просушку. Понятно, что дров на зиму приходилось запасать много.

Сергей, мама, я и на заднем плане сестра Вика. Наш огород, заготовка дров на зиму. Пуховичи, осень 1983 года

Подготовка к зиме была своего рода соревнованием с соседями ― кто быстрее подготовится к снегам да морозам. Готовились всю осень: возили лес, пилили, кололи, складывали поленницы.

Мы с братом ходили на каток играть в хоккей. Коньки у меня были старые, но неплохие. Мчишься на них по гладкому льду под восторженные крики деревенских мальчишек, яростно вгоняющих шайбу в ворота ― только лёгкий морозный ветерок студит раскрасневшиеся щеки. Домой возвращались в штанах почти негнущихся, заледеневших от мороза. Большего счастья в то время не было.

Очень любили строить из снега крепости, скорее это были даже снежные дома с комнатками, как у народов Севера. Внутри больших сугробов вырывали домики-пещеры. Каждый вначале устраивал домик для себя, а потом мы соединяли эти пещерки тоннелями и лазили потом друг к другу в гости. Как только на нас не обваливались эти снежные громады?! А ещё часто ходили кататься с горок на лыжах и санках.

Тёплыми зимними днями катались на лошадях. Запрягали их в сани и мчались по снежному полю. За нами снег столбом, а мы нарочно на полном ходу падали с саней прямо в пуховые сугробы. Как-то пошли на колхозную конюшню взять коня, точнее, тайком увести его на время, чтобы покататься. Зашли в конюшню, выбрали лошадь, уже собираемся выводить ― и вдруг распахиваются ворота, заходит не то сторож, не то конюх, явно выпивший. Он сразу сообразил, в чём дело, и с криком кинулся к нам, перекрыв выход из конюшни. Толкая друг друга, мы бросились туда, где заметили окошко в стене. Старшие выскочили первыми, мы едва успели за ними, но не без потерь ― одна моя галоша слетела с ноги и осталась в конюшне. Поначалу, на волне адреналина, потеря показалась нам мелочью. Потом все стали думать, как вернуть галошу. Но снова лезть в конюшню ни смелости, ни желания ни у кого не нашлось. Естественно, дома я получил взбучку за утерю имущества.

 Выпуск 3Б класса Пуховичской средней школы. 1981 год

Выпуск 4Б класса Пуховичской средней школы. 1982 год

Как-то в зимние каникулы друзья пришли ко мне домой. Нам было лет по двенадцать. Сидим мы все в комнате и мечтаем, как летом отправимся в двухдневный поход, сплавляясь по реке на плоту. Планы серьёзные и конкретные: как и из чего сделаем плот, что взять с собой из вещей и продуктов. Мама в той же комнате что-то вязала. И я, увлёкшись идеей, спросил, не откладывая в долгий ящик, отпустят ли меня в поход. Она глянула на меня и уточнила, на сколько дней. Я ответил: всего на два. Мама слегка задумалась и кивнула: «Ну, если на два, то ладно». Я был на седьмом небе от счастья. Друзья, услышав такой ответ, обрели надежду, что их тоже отпустят родители. Правда, расходясь, они всё же признавались, что опасаются отказа. Наступил июнь. Увы, мой и моих друзей летний отдых снова состоял из огорода, прогулок в лес за грибами и ягодой и семейных походов на речку. Сейчас я вспоминаю эти наши мечты и надежды с улыбкой, а тогда обиделся на маму. Обида по большому счёту несправедливая ― ведь мамина стратегия позволила все эти полгода мечтать и увлечённо готовиться к ответственному походу.

Были у нас занятия менее динамичные, требующие последовательности и сосредоточенности. Речь о том, что я, не боясь преувеличений, могу назвать коллекционированием.

Мы с братом, как многие наши сверстники, собирали разные интересные нам вещи — значки, марки, пачки из-под сигарет. Как истинные коллекционеры, радовались тому, что само приходило в руки, вели поиск, обменивались с друзьям тем, что для нас почему-либо оказывалось лишним.

Мы росли до эпохи компьютерных игр, проводили много времени на улице, жили заботами и радостями реального, а не виртуального мира, за что я до сих пор благодарен судьбе. Но всё же было интересно, да просто необходимо так или иначе выходить за пределы этой эмпирики. Предметы из коллекции были для нас знаками многообразия мира. Помня об этом, я не расстался с нашим собранием и выйдя из детства. Коллекция значков хранится у меня до сих пор. Марки я передал своим детям, они часто их рассматривают и дотошно выясняют, при каких обстоятельствах попала ко мне каждая из них. Особенная радость ― снова мысленно переживать эти обстоятельства, счастливые моменты давнего увлечения.

Наши значки

Став постарше, мы с Сергеем, как и многие наши друзья, занялись моделированием. У меня это было связано с увлечением военной историей и техникой, которое началось с рассказов родителей о дедушке. Он воевал в Великую Отечественную в танковых войсках.

Родителям как-то удавалось покупать комплекты для сборки моделей — тогда это был дефицит. Первой моделью, которую я сам изготовил, была миниатюрная копия шведского истребителя Saab 35 Draken. Этот комплект для сборки мне подарили на Новый год. Вторая модель — танк Т-34 1942 года. На день рожденья подарил его другу, но к нему приехал племянник, и моё произведение после этого превратилась в кусок пластмассы. Я взялся за восстановление, заменил ходовую часть и кое-какие детали корпуса. Так постепенно всё глубже втягивался в это дело.

Работа над каждой моделью была особенным процессом, и время на неё всякий раз уходило разное. Можно было собрать и за день, а можно — за несколько месяцев. Тут многое зависело от настроения.

Перед сборкой я узнавал историю «оригинала» — соответствующего типа техники и старался сделать свою модель похожей на конкретный самолёт, танк, корабль.

Если в плохую погоду приходилось сидеть дома, больше всего я любил смотреть по телевизору мультфильмы. У нас в те годы уже был телевизор «Рекорд». Само собой, чёрно-белый — о цветных мы тогда даже не мечтали. И выбор каналов минимальный, всего два, которые так без затей и назывались — первый и второй. Зато детских передач было в те годы уже довольно много: мультфильмы, фильмы-сказки, детские телеспектакли. Уже в те годы показывали передачу «Спокойной ночи малыши», которую я очень любил. Интересно отметить, что многие мультфильмы воображением ребёнка воспринимались как истории с живыми персонажами. Например, я в раннем детстве смотрел несколько раз «Волшебника изумрудного города», и мне казалось, что вижу на экране живых людей. А вновь посмотрев этот мультик через много лет, с удивлением открыл, что в нём действуют куклы.

Образы с телеэкрана становились примерами для подражания. Следователь Знаменский, инспектор уголовного розыска Томин и эксперт Кибрит (ЗНАТОКИ) найдут выход из любой, даже самой сложной ситуации. Берегитесь, воры, бандиты, расхитители социалистической собственности — «Следствие ведут знатоки»! Именно так назывался сериал, которому была суждена долгая и счастливая жизнь во времена Советского Союза.

Для наших милиционеров, мне казалось, не существует преград. Они работают быстро и энергично, давая отпор тем, кто «честно жить не хочет», как пелось в песне. Такие, увы, ещё оставались. Но, положа руку на сердце, без злодеев не было бы детективного сюжета, а побеждали их так решительно и безусловно, что это давало чувство защищённости, уюта нашей жизни.

А как представить эту жизнь без любимой всеми, мгновенно разошедшейся на цитаты комедии «Джентльмены удачи»! И сегодня можно услышать: «А в тюрьме сейчас ужин — макароны», или «Деньги ваши — будут наши», «Всю жизнь работать на лекарство будешь!», «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!» Не всегда сразу и вспомнишь, откуда эти слова — настоящий фольклор!

Многие мои сверстники наверняка помнят сатирический дуэт Вероники Маврикиевны и Авдотьи Никитичны. Их тоже любила вся страна, с нетерпением ждала появления колоритных старушек на каждом праздничном «Голубом огоньке». Работали они на контрастах: Авдотья Никитична в исполнении актёра театра «Сатиры» Бориса Владимирова — простая бабуля, в меру хитрая, весёлая и совсем тёмная, но с характерной народной смекалкой. Её подруга Вероника Маврикиевна — интеллигентная старушенция, наивная, доверчивая, очаровательная и весьма воспитанная дама, образ одновременно искусственный и узнаваемый, удавшийся эстрадному артисту Вадиму Тонкову. Веселили анекдотические диалоги, простые, но действенные комические приёмы, например, характерный смех каждой из героинь, точные детали внешнего облика (на глазах публики Владимиров мгновенно превращался в Никитичну, повязав цветастый платок, водрузив на нос грубоватые очки и выдвинув по-старушечьи челюсть, а Тонков преображался с помощью ондатровой круглой шапочки, платка поверх неё и ридикюля, да ещё поджимал губы бантиком). При этом дуэт позволял себе достаточно смелые шутки — высмеивал бракоделов, дефицит, рост цен, бюрократизм, «падение нравов» и прочие приметы «застоя». Народная любовь в значительной мере защищала артистов от цензуры. Да и удачно придуманные маски защищали. Что взять с разболтавшихся бабулек — таких полстраны, в каждом дворе судачат о том о сём.

Члены политбюро приглашали звёздный дуэт для выступлений на своих «ближних дачах». Главной их поклонницей была дочь генсека ЦК КПСС Галина Брежнева.

В семидесятых «взрывали» концертные площадки СССР вокально-инструментальные ансамбли. Выходили пластинки, появлялись культовые группы и в телевизоре.

Одним из самых любимых был ВИА «Самоцветы». Их песни не только слушали, но и пели ― дома в застольях, в походах у костра. Композиция «Мой адрес Советский Союз» побила все рекорды ротации на советском радио и телевидении. Были и другие хиты с весьма романтическими названиями: «Школьный вальс», «Там за облаками», «Первая любовь», «Не повторяется такое никогда», «Снег кружится», «Как прекрасен этот мир».

В разное время в состав группы входили Владимир Пресняков-старший, Елена Преснякова, Алексей Глызин, Владимир Винокур, Андрей Сапунов, Дмитрий Маликов, Вячеслав Добрынин, Владимир Кузьмин. ВИА «Самоцветы» стал удачной стартовой площадкой для многих советских артистов эстрады, сделавших впоследствии удачную сольную карьеру. Дети СССР помнят, как под голоса «Самоцветов» начиналась любимая передача «Будильник».

Песни времён моего детства и юности живут до сих пор, их слушают, придумывают всё новые кавер-версии. Значит, есть живой отклик на чувства, которыми эти песни рождены.

Важный сюжет моей жизни начался с того, что в Пуховичах стали набирать желающих в секцию спортивного интерната по вольной борьбе. Я сразу же записался в неё и шесть лет, до самого отъезда из Белоруссии, с удовольствием и со рвением занимался. Ежедневные тренировки закаляли физически и морально. Мы ездили на соревнования, в спортивные лагеря. С нами работали замечательные люди: тренер-преподаватель заслуженный мастер спорта Лазарь Борисович Лейкин и тренер-преподаватель отделения вольной борьбы Леонид Александрович Страх.

 Лейкин Лазарь Борисович. Минск, 2011 год

Страх Леонид Александрович. Марьина Горка, 2009 год

Они учили нас преодолевать трудности, честно бороться и достойно побеждать.

Весной 1986 в Минске проходили соревнования по вольной борьбе, в которых участвовал и я. Нашу команду повезли на экскурсию в Хатынь. Утро, хоть и весеннее, выдалось мрачным, но нам было весело после вчерашних побед в соревнованиях. На трассе Минск — Витебск обыкновенный дорожный знак на синем фоне — «Хатынь 5». Повернули по указателю и вскоре увидели огромные цементные кубы с цифрами 1, 2, 3, 4, 5.

Вот мы и в Хатыни. С замиранием сердца слушаю рассказ экскурсовода. В ночь с 21 на 22 марта 1943 года партизаны обстреляли автоколонну фашистов. Погиб немецкий офицер, друг Гитлера. Рано утром 22 марта каратели ворвались в деревню. Жителей поднимали с постелей и под дулами автоматов гнали в сарай. Потом его подожгли. Люди пытались вырваться, под их напором рухнули двери сарая.  Выбегавших хладнокровно расстреливали. Погибли 149 человек, 75 из них — дети до 16 лет, самому маленькому было 6 месяцев. Нашли свою смерть и два человека из соседней деревни, которые были в гостях в Хатыни. Выжили трое — мальчики 7 и 12 лет и кузнец Иосиф Каминский. Обгоревший и израненный, он очнулся поздней ночью, когда фашисты уехали из деревни. Среди трупов односельчан нашёл своего сына, ещё живого. Мальчик умер у отца на руках.

Смотрим не отрываясь на то, что создано было после войны в память о погибших. Деревня была сожжена дотла. И теперь на месте каждого из 26 её домов — памятник-сруб, внутри которого обелиск в виде бетонной печной трубы с колоколом. К обелискам ведут тропинки под бетонными плитами. На стене каждого — таблички с именами сожжённых людей, живших когда-то в доме. Нет зелени, только серый цемент и чёрный мрамор. И ещё длинная полоска земли — летом она пылает красными цветами, но той весной мы их не увидели, по обочинам дорог ещё лежал снег.

Черная плита-крыша отмечает место, где находился сарай, в котором сожгли людей. Рядом их братская могила, на ней венок памяти со словами наказа мёртвых к живым. К обелиску ведёт дорога. Широкая вначале, она сужается и обрывается перед чёрной плитой, как оборвалась жизнь прошедших этим путём страшной ночью сорок третьего года.

За домами-памятниками — Кладбище деревень. Сюда из 185 сожжённых деревень, которые так и не возродились, привезли урны с землей.

Рядом с Кладбищем деревень — Стена Скорби, железобетонный блок с нишами, в которых находятся мемориальные плиты с названием лагерей смерти и мест массовой гибели людей. Экскурсовод рассказывает, как в лагерях смерти у детей с первой группой крови брали их ценную кровь и оставляли умирать. А других, с кровью менее универсальной, расстреливали.

Мы молча возвращаемся в наш «ПАЗик». Снова проходим через Хатынь. Всё тот же серый цемент и каждые 30 секунд звон колоколов…По трассе ехали молча, смотрели на дорогу. Не отпускало то, что увидели и узнали. Со мной это осталось на всю жизнь.

До четырнадцати лет я каждое лето хоть один месяц проводил в лагере. Вспоминаю об этом с ностальгической грустью.

Жизнь в лагере была чётко организована. Уборкой занимались дежурные по отрядам и дежурный отряд по лагерю. Мыли полы в палатах и коридорах корпусов, убирали территорию. Было и дежурство в столовой, когда за всех очищали тарелки, протирали столы, подметали пол, чистили картошку. Но зато Золушки-дежурные первыми садились есть и наливали себе по два стакана компота, тогда как все остальные скулили под дверью и ждали своего часа. Наконец звучал горн «Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед», и вожатые организованно приводили свои отряды в столовую.

Все эти картины сменяли друг друга, подобно кадрам фильма про лето и счастье, под совершенно особую «звуковую дорожку». Строгие режимные моменты — подъём, обед, линейка, отбой — сопровождались и преображались волнующими звуками пионерского горна. Ещё были речёвки (в реальности, скорее, кричалки — а для кого-то и пыхтелки):

«Кто шагает дружно в ряд?

Пионерский наш отряд!

Сильные, смелые, ловкие, умелые.

Ты шагай, не отставай,

Громко песню запевай!»

Домой привозили боевые шрамы на коленках, новые забавные выражения. И, конечно, воспоминания. Несмотря на все правила и запреты, в лагере были романтика и свобода. А ещё постоянное общение, очень искреннее, живое и интересное, именно такое, какого хотелось душе. И почти все, вернувшись домой, жили с мечтой о том, что на следующий год летнее чудо обязательно повторится!

Я не счёл бы таким уж большим преувеличением фразу: «Спасибо Леониду Ильичу Брежневу за наше счастливое детство!» Да, конечно у взрослых того времени были проблемы, но я говорю о детях.

Вот ещё одна история. Трудно как-то обобщить её смысл, может быть, она просто о том, как трудно даётся взросление, о том, как порой тяжела, но необходима и неотменима мужская ответственность. Итак, мне было лет тринадцать. Мы с мамой пошли на местный рынок в деревне, купили там три небольших арбуза и каких-то фруктов. Мне мама доверила нести один арбуз. Не прошли мы и двадцати шагов, как арбуз выскользнул у меня из рук, упал и раскололся на мелкие кусочки. Я очень огорчился, и, надеясь реабилитироваться, вызвался нести второй. К сожалению, план реабилитации не сработал: и этот арбуз разбился буквально через десять шагов. Видя мои страдания, мама, хоть и с упрёками, всё-таки отдала мне последний. Этот арбуз я нёс так бережно и сосредоточенно, как никакую другую ношу за всю жизнь. Бросая взгляды на маму, я понял, что она смягчилась, подобрела, видя мои старания. И уже дома, первым поднимаясь по ступенькам, чтобы открыть входную дверь для мамы, я споткнулся… Арбуз уже нельзя было спасти. Его падение я не раз видел во сне, словно замедленное особенной оптикой. В сновидениях я успеваю поймать арбуз, и мама хвалит меня за то, что такой верткий и шустрый стал. А тогда, наяву, не сдержав возмущения, она назвала меня «балбесом безруким».

Время шло, и всё больше появлялось серьёзных дел, которые делали меня как будто ровней взрослым. В пятнадцать лет, как уже сложилось прежде, в летние каникулы пошёл работать в колхоз. С председателем мы жили по соседству, он меня хорошо знал. Знал, в частности, и то, что я хорошо ориентируюсь на местности, все колхозные поля мне известны, да и с лошадьми умею управляться. И на этот раз он предложил мне ответственную работу сразу на всё лето ― возить по полям агронома. Эту молодую девушку, только что окончившую институт, направили в наш колхоз. Мне выделили коня по кличке Цыган с длинной чёрной гривой, необходимую сбрую и телегу. Конь был очень высокий, спокойный, не любил быстрой езды.

Цыган, запряжённый в телегу, готов к работе

Счастью моему не было предела. К тому же, поскольку выезжать приходилось рано, в семь утра, мне разрешили держать коня в нашем дворе. Мама не возражала, чтобы он пасся на нашем большом огороде (который это животное и затоптало в благодарность за доверие).

С понедельника по пятницу мы ездили по полям, отбирая пробы пшеницы, ржи и других культур для направления в лабораторию. А в выходные дни я садился верхом на Цыгана, мы с друзьями ехали на речку купаться и купать лошадей. Брат Сергей в это время служил в Германии и частенько в конвертах с письмами присылал мне наклейки с изображениями красивых женщин и иностранных авто ― ими тогда было модно оклеивать чемоданы, холодильники, машины. Эти символы красивой жизни я отдавал знакомому парню постарше, шофёру Мише ― взамен он учил меня водить ГАЗ-51, на котором работал. Я очень хотел освоить вождение, да и просто посидеть за рулём было радостью.

 Газ-51, первая машина, которую я научился водить

Мы договорились о таксе ― за одну наклейку мне разрешалось ездить пять минут. Однажды в очередной раз пришёл на урок вождения. Осень, дождь, грязь. Как всегда, отдал наклейку Мише, он сказал: «Ну ты покатайся минут пять вон на пустой площадке, а я рядом в столовой перекушу. Ключи принесёшь». Миша ушёл. Я трогаюсь и езжу, как всегда, кругами. Но не даёт покоя идея поездить восьмёрками ― всё же какое-то разнообразие. И я попробовал. На площадке мне с восьмёрками оказалось тесно, и я выехал на обочину дороги, где ходят стада коров. Машину потащило с дороги через месиво грязи пополам с навозом и стало засасывать всё глубже и глубже в перепаханное поле, словно в болото. Я не сдавался, всё жал на педаль газа и надеялся на чудо. Но чуда не произошло. Из колхозной столовой, крича и размахивая руками, бежал любитель наклеек. У столовой росла толпа зевак: люди вышли после обеда покурить и с огромным удовольствием наблюдали теперь за происходящим. Михаил бегал по дороге взад и вперёд, объясняя, что мне делать, чтобы выбраться. Я выполнял все команды, но безрезультатно, только собирал всё больше зрителей. Наконец Миша снял свои сандалии и с отборным матом пошёл по навозной жиже к машине. Я быстренько перелез из кабины в кузов, чтобы отдалить встречу с разъярённым другом. Вскоре машину вытащил подъехавший трактор, а я на ходу выскочил из кузова, дал дёру и не являлся на глаза Мише недели две.

Подошло и для нас с друзьями время более подробно изучать женскую природу, для чего мы в субботние и воскресные вечера стали ходить к нашей общественной бане. Окна на первом этаже были закрашены белой краской, но кое-где были открыты форточки, просветы, иногда и стекло наружное разбито — а внутренние стекла не закрашивали. И мы, прильнув к этим щёлкам, всё пытались рассмотреть сквозь клубы пара, что же там происходит.

Иногда мы узнавали кого-то из одноклассниц, которые в выходные частенько ходили в баню с мамами. Интересно было даже не столько посмотреть на них — всё равно ничего нельзя было разглядеть сквозь пар, — сколько поприставать к ним на следующий день в школе, задавая неприличные вопросы, вгоняющие их в краску. Правда, и доставалось нам от девчонок учебником или даже портфелем по голове, но это, как говорится, неизбежные риски.

Частенько перед уроками физкультуры мы с мальчишками прокрадывались к женскую раздевалку и, выключив свет, влетали гурьбой в темноту. Раздевалки у нас находились в бомбоубежище без окон. В темноте каждый из мальчишек пытался нащупать кого-нибудь из противоположного пола и, несмотря на визг и удары кулаками, правда не сильные, так, для приличия, залезть своими шаловливыми ручонками куда только возможно.

Стоит сказать, что о строении человеческого организма мы имели в те годы весьма смутное представление. Это сейчас детки с малолетства могут без труда найти в интернете фотографии обнажённых мужчин и женщин и даже порноролики. В наши годы ничего этого, конечно, не было. Мы даже не догадывались, что есть на свете порножурналы. Наше половое воспитание ограничивалось созерцанием в музеях обнажённых мраморных статуй. И сексуальность наших игр проистекала скорее из любопытства, исследовательского интереса.

Бесшабашные забавы, метания, увлечения — сквозь время всё видится как часть жизни, часть тебя, от которой невозможно отказаться, которую нельзя забыть.

Переносясь в сегодняшний день, скажу: после долгого отсутствия я снова приехал в Белоруссию только зимой 2014 года на встречу выпускников нашей школы. Когда поезд Адлер ― Минск приближался к станции Пуховичи, самые разные чувства, воспоминания и ожидания одновременно владели мной. И вот я схожу с поезда. Мороз 22 градуса, поселковая гостиница холодная, старая, полы и двери скрипят. Утром взял такси и поехал по своим «военным тропам». Встреча выпускников состоялась первого февраля и ознаменовалась бурным застольем до утра с весёлыми беседами и танцами. Ранним утром меня отвезли в гостиницу ― в 10 часов отходил мой поезд. Провожала меня одноклассница Наташа Балаховская. Ностальгическая тоска по прошлому была удовлетворена. Её сменила согревающая душу благодарность за то, что мне довелось снова встретиться с детством и ранней юностью. Ничего не исчезает, прошлое остаётся с нами ― иначе не осталось бы и нас, какими нас сделала жизнь.

Грань третья. Юность, молодость

Мы уехали из Белоруссии в феврале 1987 года.

26 апреля 1986 года произошла авария на Чернобыльской АЭС. Расположена атомная электростанция на территории Украины, но от Пуховичей это недалеко.

Взрыв на четвёртом энергоблоке АЭС был подобен по воздействию мощной «грязной бомбе» — основным поражающим фактором стало радиоактивное заражение. Радиоактивные материалы разнесло на огромные расстояния, а вблизи от места катастрофы последствия были самыми тяжёлыми ― и при этом не сразу ощутимыми. Когда в Пуховичах узнали об аварии, люди поначалу особо не волновались. О масштабах трагедии и степени опасности официально не сообщали, а самостоятельно оценить этого никто не мог. О случившемся говорили между прочим, сельчан больше заботила посевная. И всё-таки уже в первые дни некоторые из тех, кого особо ничего не держало в деревне, уехали, но таких осторожных нашлись единицы. Настала летняя пора, созревал урожай, наливалась соком лесная ягода. Как всегда, в эту пору люди приезжали в дома отдыха, санатории и лагеря, которых много было близ нашей деревни. Мы знакомились с ровесниками, заводили друзей, играли в футбол и волейбол. У нас, подростков, чернобыльские события вызывали только интерес, как всё, что из ряда вон. А вот взрослые всё больше тревожились, осознавая опасность. Приезжали эвакуированные с территорий в радиусе двухсот километров от эпицентра, становилось ясно, что закрывать глаза на беду нельзя.

Авария изменила судьбы тысяч людей, и наша семья была среди них. Так как отчим работал вахтовым методом в тюменском городе Лангепас на трубоукладчике, на укладке газопровода, на семейном совете вся семья решила туда переехать. Как-то удалось быстро продать дом. Хорошо помню чувства, с которыми поднимался по трапу ТУ-154. О расставании с прошлым не жалел, будущего не боялся, хотелось перемен. И не только особенности возраста (пожалуй, всем подросткам знакомо стремление вырваться из круга привычной жизни, увидеть новые края) были тому причиной. Я устал от деревенской жизни с её вечными трудами и заботами — их становилось всё больше по мере того, как я взрослел. Оказалось, так просто сбросить этот груз! Самолет за шесть часов перенёс нас через всю страну — из Минска в Нижневартовск. Прилетели вечером. Спускаясь по трапу, сразу почувствовали, что такое сибирские сорокоградусные морозы. Без уговоров мамы, из здорового чувства самосохранения мы кутались в шарфы и прятали руки поглубже в карманы.

Сели в «вахту» — автобус, который ехал до Лангепаса. По дороге я с жадным любопытством смотрел в окно, в протаявший от дыхания глазок. Но за ним виделась только нескончаемая чёрная тайга. Вдали горели факелы нефтяных вышек. Через два с половиной часа езды по заснеженной дороге мы прибыли на место. Автобус подвёз нас к общежитию, в котором жил отчим ― одноэтажное деревянное здание комнат на двадцать, с общим длинным коридором и вахтёром у входа. Шли в общежитие мимо деревьев, у которых кора скрипела и лопалась от лютого мороза. Снег, словно живой, повизгивал под ногами при каждом шаге, иней мгновенно покрыл не только шарф, но и ресницы.

Первое время наша семья жила во временно предоставленных двух комнатах. А месяца через два нам выделили вагончик. Город только начинал строиться, вагончик тогда приравнивался к отдельной квартире, хотя мало напоминал капитальное жильё. Мы от души радовались, что не придётся скитаться по общежитиям, что в нашем жилище есть центральное отопление и вода — не надо каждое утро бежать за дровами и к колодцу. В вагончике навели идеальный порядок. Он приобрёл жилой, уютный вид, а самое главное — в нём было очень тепло. На Севере учишься в полной мере ценить это величайшее благо.

Восьмой класс я заканчивал уже в Лангепасе. И здесь мне повезло со школой. Здание новое, большое. В коллектив влился быстро. Поток приезжающих не иссякал, в основном — молодые семьи с детьми всех возрастов. Люди ехали на Север со всех концов Союза — и очень дружно жили здесь, на «малой земле», как принято было говорить.

Через два года наша семья получила четырёхкомнатную квартиру — на шестом этаже, с большим балконом.

 Город Лангепас. Посередине фотографии дом, шестой этаж оранжевый балкон ― квартира, в которой мы жили

Наконец-то у меня появилась своя комната, в которой я любил проводить время с друзьями, играть на гитаре, слушать магнитофон.

Наш дом располагался в очень хорошем месте, в центре города. Рядом театр, магазины, городская площадь, на которой проходили все праздники. Зимой здесь ставили ёлку, вырастали ледовые городки и горки. Ежемесячно сдавались здания для размещения культурных, развлекательных, спортивных учреждений. Город рос не по дням, а по часам. Летом мы ходили на рыбалку — щуки на спиннинг ловились одна за одной. Ходили за грибами, за кедровыми шишками. Молодёжи — и не только ей — было чем развлечься в любое время года.

И всё-таки, когда я в 1987 году закончил восемь классов, не захотел остаться в этих суровых местах. Продолжать учёбу решил во Владикавказе. Родители этого не одобряли. Но как не швартуй корабль к пирсу, надёжно закрепляя его канатами и якорями, всё равно настанет время, когда он уйдёт в плавание. В пятнадцать лет я оставил родной дом, чтобы отныне самостоятельно выбирать свой путь.

В аэропорту Минеральных Вод меня встретил двоюродный брат Игорь — сын тёти Любы, старшей маминой сестры. Мы сели на рейсовый автобус и через три часа были во Владикавказе. Тетя Люба с мужем дядей Васей, дочерями Жанной и Оксаной и сыном Игорем жили на улице Морских Пехотинцев. А ещё во Владикавказе по-прежнему жили бабушка с дедушкой, мамин брат дядя Петя с женой Тамарой и тремя детьми — сыном Володей, дочерями Светланой и Леной.

Было с кем уже на месте обсудить будущее. А это было для меня очень важно, потому что открыт я был многим возможностям. В детстве мечтал быть водителем, мороженщиком, космонавтом, работать на шоколадной фабрике, чуть позже очень хотел стать спортсменом, по-детски верил, что профессия даст доступ к желанным благам жизни. А юношей романтически стремился стать моряком. Разделяли это желание и двое моих близких друзей. Мы собирались поступать в мореходку, отправиться в Махачкалу или Астрахань и когда-нибудь вместе уйти в плавание. Осуществил мечту только один из нас, его тоже звали Олег. Но это было позже, а в первые владикавказские дни я ещё не болел морем. Посоветовавшись с родственниками, решил поступать в строительное училище, СПТУ-5 — учиться на плиточника-облицовщика.

 На фоне ПТУ-5. Владикавказ, 2013 год

Училище находилось в новом городском районе под названием «БАМ», на улице Астана Кесаева, 10. Из окон учебных классов открывался завораживающий вид на Казбек. В тёплые солнечные дни многие из нас под мерно текущие рассказы преподавателей засыпали — не от скуки, просто атмосфера на занятиях была такая доброжелательная, свободная, по-домашнему расслабляющая.

Коллектив преподавателей исповедовал благородные педагогические принципы. Стремились не только обучить нас строительным профессиям, но и дать базовое общее образование, воспитать любовь к своему городу, своей стране. Конечно, во многом это определялось личными качествами и взглядами директора. Владимира Игнатьевича Подстановкина назначили на эту должность в 1985 году. Раньше он служил в армии, много лет работал военным руководителем, в училище преподавал математику. Был хорошим организатором, его команда сумела создать условия для того, чтобы мы учились эффективно и с радостью.

Историю преподавал Феликс Заурович. Этот особенный предмет я любил, ждал его уроков с нетерпением. Он мог часами рассказывать о прошлом родной Северной Осетии, об основании Владикавказа, о древних аланах, далеко уходя от темы урока. Мы с большим вниманием слушали его рассказы, погружаясь в их особенный мир.

С самых первых дней в училище я сдружился с Сергеем Мазуром, Маратом Томаевым, Михаилом Бораевым, Эдуардом Цораевым, Эльбрусом Харебошвили и другими ребятами. До сих пор мы поддерживаем связь: созваниваемся, переписываемся, встречаемся. Нам есть что вспомнить о своей ранней юности. Всей дружной пятёркой ходили на товарный двор разгружать вагоны ― денег подзаработать. Платили по три рубля каждому, и нас это вполне удовлетворяло. Один раз мы разгружали вагон с халвой. Коробки — килограммов по десять. Кто-то из нас уронил такую коробку, и она развалилась. Мы её спрятали и, пока работали, подкреплялись понемногу халвой из своего тайника. Закончив разгрузку, получили обещанные три рубля на каждого и коробку халвы в презент. Конечно, мы её взяли, хотя уже смотреть не могли на это восточное лакомство. И, возвращаясь с товарного двора, ели понемногу, кусок за кусочком, запивая водой. С тех пор я халвы не ем — при любой попытке сразу встают перед глазами этот вагон и пропитанные маслом коробки.

Летом с двоюродным братом Игорем на мотоцикле Ява ездили по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси. Когда обогнёшь подножие Казбека, открывается величавая панорама вершин-«пятитысячников», покрытых снежными шапками. А с перевала далеко внизу видны зелёные луга, быстрые горные речки, виноградники. Иногда срывались в Тбилиси просто поесть мороженого — оно там было особенно вкусным. Останавливались у нашего дяди в старом городе. Это удивительное место. Каменные мостовые, старинные постройки из глины и камня, увитые виноградом, синагога, мечеть, армянская церковь. Неповторимо многообразие этого мира, и создаётся из него единство, чувство полноты и гармонии жизни, неспешно текущей здесь из века в век. Всё это невозможно забыть.

Часто ездили на рыбалку с ночёвкой. Выезжали обычно вечером. Ехать нужно было километров за сто к бурной реке Фиагдон. Когда совсем темнело, по огню костра в поле находили стоянку чабанов и оставались там на ночлег. Нас всегда встречали дружелюбно, поили чаем, отводили место в хижине. Мы, впрочем, были неприхотливы и не доставляли особых забот. Устраивались на полу, на охапке сена, укрывались тулупом. На рассвете, когда туман ещё окутывал землю плотной пеленой, мы продолжали путь к реке. Возвращались всегда с хорошим уловом форели. Рыбалка в бурной, шумной реке — а таковы все реки Северной Осетии — занятие не из лёгких. Реки берут начало из горных родников, ловля форели в них продолжается круглый год и прекращается только после сильных дождей до спада и осветления воды. Традиционная снасть — трёхколенное бамбуковое удилище с двухметровой леской. Поплавок не предусмотрен, и потому рыбаку приходится тяжело. Он ориентируется только на ощущение удара, а это непросто при сильном шуме реки. Наш успех во многом определялся навыками Игоря. Он, как и его отец, был настоящим профессионалом в ловле форели, да и других рыб, водящихся в этих реках: жереха, белого амура, толстолобика, голавля, линя, сазана, леща, рыбца.

В феврале ходили в горы за черемшой. Дядя Вася знал хорошие места. Нужно было ехать рейсовым автобусом, потом попутным грузовиком, а напоследок пешком подниматься высоко в горы.

Черемша — это дикий чеснок, первый знак весны на Кавказе. Февраль как раз самый сезон, чтобы её заготавливать. Собирают деликатес для себя и на продажу. Черемшу любят практически все — люди разного возраста, достатка и социального положения. Но не всякий идёт за ней в горы. У кого есть возможность купить черемшу, тот не станет её собирать. Заготовка черемши — тяжёлый труд. Нужно тяпкой разгрести снег и выковыривать из мёрзлой земли зелёные жгутики, а потом тащить их в огромном мешке за спиной. На хороших местах можно набрать треть того, что вообще сможешь нести. За килограммом черемши в лес никто не ходит ― это промысел.

Из походов я возвращался на проспект Мира, 51, в дом бабушки с дедушкой, где жил все годы учёбы. Я уже рассказывал, что помню его с первых лет жизни, и с каждым годом он становился мне всё дороже. Место прекрасное, в ясную погоду из дома можно увидеть снежные вершины гор, и глаз от них не оторвать.

Город Владикавказ

Дом двухэтажный, построен буквой «П», при нём типичный кавказский двор. В глубине двора — бюст Сталина.

 Проспект Мира, 51, где мы жили. Владикавказ, 2005 год

В праздники накрывался общий стол. Утро начиналось с разноязычного гомона — в доме жили осетины, грузины, армяне, персы, русские, евреи. Языком общения был русский, расцвеченный разными акцентами. Большие ворота выходили из двора на проспект. Днём там не было свободного места на лавочках — мужчины почтенного возраста, и мой дедушка в их числе, играли в нарды, в шахматы, обсуждали последние новости.

Я и сейчас люблю бродить в воспоминаниях по хорошо знакомым улицам. Представляю, как ехали в конном строю мои предки терские казаки в бой или после боя по улицам города, основанного ими в далеком прошлом. Шагаю по главной улице — проспекту Мира, любуюсь бурлящим Тереком, разделившим город на левую и правую части. Стою у Лебединого озера в центре городского парка, который помню с детства, слышу духовой оркестр — он и в реальности до сих пор играет по выходным.

Городской парк во Владикавказе. 2001 год

Да, юность во Владикавказе была прекрасна и беззаботна, вот только я всё время помнил, что пора твёрдо становиться на ноги. Искать свой путь среди перипетий начавшегося времени перемен было трудно. И в жизни владикавказской молодёжи, кроме обычных радостей юности, была тёмная сторона — криминал, пьянство, как и везде в те годы.

И ещё несколько общих соображений о социологии молодёжных отношений и особенностях моего человеческого становления, моего темперамента. Со сверстниками я всегда не просто ладил — жил одной с ними, полной общих радостей и приключений жизнью. Но необходимость по-мужски утверждать себя в мире никто не отменял. И она по мере моего взросления становилась всё более настоятельной.

Дошкольником ни с кем не дрался — во всяком случае, не помню столкновений и конфликтов ни в садике, ни во дворе. А вот в школе поединки стали частыми. Я совсем не был задирой, но меня, признаю, было легко спровоцировать на драку.

Когда мы переехали в Белоруссию и я пошёл во второй класс, в новой школе меня никто не знал. В скромном мальчике никто не ожидал встретить рыцаря чести (или бретёра, это как посмотреть). А я обид не сносил. За неожиданный толчок в спину, за обидное словцо, за обвинение в трусости мог, не раздумывая, въехать. Побеждал в драках не всегда, но в большинстве случаев, а поражения не выбивали из седла. И занятия спортом укрепляли наступательный дух. Так что дрался в среднем заметно чаще своих сверстников, за что мне регулярно попадало от педагогов и родителей. Бывало, за день в моём активе накапливались две-три стычки, посещение кабинета директора и запись в дневнике с вызовом родителей в школу.

На переменах в итоге конфликта с каким-нибудь старшеклассников мне назначалась очередная встреча после уроков. Когда выходил из школы, натурально трясло от страха, ясно было, что почти неизбежно меня изрядно отдубасят. Но отступать было некуда. Уже в то время   слезу выбить из меня было сложно.

Дрались на пустыре за школой. Собиралось человек 10‒15 болельщиков, любителей зрелищ. Я падал и вскакивал, бил, попадал, пропускал удар, падал и снова вскакивал. Бывало, один глаз уже почти не видел, нос был разбит, губа кровоточила, но я снова и снова шёл вперёд. В какой-то момент замечал в глазах соперников страх, еще немного — и я их дожимал!

После таких встреч я сидел с друзьями на школьном футбольном поле ещё минут двадцать, приводя себя в порядок и обсуждая происшедшее. А потом шёл домой, по пути придумывая историю с падением на уроке физкультуры.

После четвертого класса мама покупала мне сразу по два костюма и трое брюк, а ещё около десяти галстуков. Символы принадлежности к пионерской организации в битвах рвались на клочки, особенно когда я находился сверху на лежащем сопернике. Он, видя перед собой концы галстука, хватал зубами и отрывал уголки.

В училище драки, обставленные вполне по-взрослому, случались тоже нередко и по причинам, которые казались тогда очень серьёзными. Такой причиной могло стать слово, некстати сказанное либо то, которое дали и не сдержали. Требовали сатисфакции за оскорбительное поведение, наглость, хамство, высокомерие, жадность, за всё, что не подобает нормальному парню. Конечно, многие поединки вспыхивали из-за девушек. Гуляя вечерами с избранницей, важно было продемонстрировать свой авторитет среди завсегдатаев улиц, это было непросто, порой опасно, если дело происходило в чужом районе. Чтобы обошлось без приключений, считали мы, нужно было быть просто нормальным правильным пацаном, хулиганить и драться без страха, уметь дружить и веселиться. Тогда и на чужой территории ты встречал друзей, таких же правильных пацанов. А девушки после таких прогулок начинали ценить твоё умение ладить с людьми, защитить себя и свою подругу.

Драки казались естественной частью нашего образа жизни, мы как-то и не рефлексировали по этому поводу. Во всяком случае, они помогали решать конфликты и давали чувство, что ты отстоял как мог свою честь. А ещё позволяли испытать страх и наслаждение, яркие и незабываемые, как при первой близости с девушкой. Эти битвы закаляли нас для тех испытаний, которые ждали во взрослой жизни.

После окончания училища по специальности я не работал, хотя успешно прошёл трёхмесячную практику — не где-нибудь, а в Западной Сибири, в Сургуте. По итогам практики мне присвоили квалификационный разряд — самый высокий из получаемых по специальности после конца учёбы. Я его получил единственный из всей группы. Этим, конечно, можно было гордиться. Но так или иначе в родном городе я не видел перспектив — плохо с трудоустройством, да и продолжать учёбу негде. В Краснодаре я бывал раньше, сохранил об этом городе хорошие воспоминания и теперь решил, что там смогу работать, учиться, найду возможности для реализации себя во всём.

В мае 1989 года я приехал в Краснодар. До сих пор помню, как мой вагон остановился напротив киоска «Союзпечать» слева от вокзала.

Вышел из вагона и первым делом в этом киоске купил газету с объявлениями для поступающих в вузы. День я посвятил поиску жилья. В снятой наконец-то комнате, поедая бутерброды и запивая их молоком, начал изучать газетные объявления из раздела «Куда пойти учиться». Выбрав место учёбы, на следующее утро двинулся навстречу своей судьбе. Первая попытка поступления в выбранный институт на экономический факультет успехом не увенчалась. Приёмная кампания уже заканчивалась, время поджимало. Узнав о недоборе в Краснодарский техникум железнодорожного транспорта, подал документы туда, и меня зачислили на заочное отделение факультета «Вагонное хозяйство». Сразу пошёл на курсы проводников и через два месяца уже работал на железной дороге.

В техникуме я учился 3 года и 10 месяцев. На первом курсе преподавали математику, физику, русский язык, литературу. Со второго курса начиналось знакомство со специальными дисциплинами — материаловедение, техническая механика и прочее. Это уже было гораздо интереснее, и я понимал, что специальные знания пригодятся в будущей работе. Старался самостоятельно и добросовестно делать все задания, курсовые работы и чертежи. Вообще учёба в техникуме мне нравилась, он стал первой ступенькой на лестнице профессионального роста.

Первые годы самостоятельной жизни научили справляться с житейскими проблемами. Квартиры снимал поближе к местам работы и учёбы. Ещё одно обязательное условие — столовая неподалеку, так как готовить себе было не с руки. В столовой меня как постоянного клиента знал весь персонал, так что я получал всё свежее и усиленную порцию. Зимой старался не брать положенные выходные — уезжал в очередной рейс другой бригадой. Первое время снимал что подешевле — летние времянки-«флюгарки». Они отапливались углём, я привозил тонны три угля на зиму, так и переживал холода, раза два чуть не угорел. Тогда мне казалось, что в Краснодаре самые холодные и бесконечные зимы в России. Потому и старался зимой проводить как можно больше времени на работе, при казённом тепле. Да и зарплата благодаря этому была больше, чем у всех коллег. Мерный перестук колес успокаивал, помогал забыть о бедах и заботах. И сегодня эта магия сохраняет власть надо мной — люблю ездить в поезде уже не как служащий железной дороги, а как пассажир, свободно выбравший способ передвижения.

После курсов проводников нашу бригаду определили на рейс в Волгоград. Бригада сложилась многонациональная: армяне, азербайджанцы, русские. Из рейса в рейс я постигал нюансы профессии, всё лучше узнавал коллег. На дворе стояли девяностые, в стране царила неразбериха. Необходимые жизненно важные товары были сплошь в дефиците. Люди не впадали в уныние и старались извлечь из хаоса некую пользу для себя, а заодно наладить хоть какой-то товарообмен. Из Волгограда везли мясо, икру, трикотаж, «белизну», из Краснодара — водку, сигареты, вино. Вышло так, что я сумел быстро вписаться в эту реальность как в родную стихию. С тех пор знаю: я способен в любых обстоятельствах не просто выжить, но обратить эти обстоятельства себе на пользу, победить и достичь своих целей. Очень быстро заработал на свой первый автомобиль ЕРАЗ — купил его по случаю у соседа. Намучился я с этим чудом техники, хотя машине было всего три года. Продал её через два года и приобрёл БМВ-316. Это уже совсем другое дело. Тогда я считал, что воплотил все свои мечты. Но оказалось, что это только начало. Чем больше приобретаешь, тем больше нужно усилий, чтобы просто сохранить имеющееся.

В это время самым близким человеком, а потом и другом стал для меня мой коллега Пётр Сеннов. Его родители-врачи воспитывали сына как потомственного интеллигента, он закончил музыкальное училище по классу аккордеона. Пётр, как и я, работал проводником, но разительно отличался от коллег. И эта «непохожесть» порой оказывалась практически полезной. Его оценки происходящего, его советы в некоторых случаях заставляли смотреть на события с новой, совсем неожиданной стороны и подсказывали правильные решения, да попросту выручали в трудных обстоятельствах. Именно он помог мне освоиться на стезе проводника. Пётр не был асоциальным фриком, как говорят теперь. Он хорошо играл на гитаре. К нему тянулись люди очень разные, но он всех понимал и был сам интересен им — настоящая душа компании… Пётр умер молодым, и жизнь его оборвалась трагически. Всё-таки не выдержал этот особенный человек сокрушающего давления времени.

Сейчас, вспоминая Петра, думаю: неизбежны потери, но всегда есть надежда, что на смену утраченному придут обретения. Без одного не бывает другого, иного пути обновления жизни нет.

В 1994 году я закончил железнодорожный техникум и переводом поступил на заочное отделение Ростовского государственного университета путей сообщения, на факультет «Строительные машины».

 Ростовский государственный университет путей сообщения

После окончания техникума учиться в университете оказалась не так трудно, как я ожидал. От пятилетней учёбы впечатления остались самые пёстрые. Процентов двадцать из предлагаемых к изучению предметов ничего общего с будущей профессией не имели. Были и некомпетентные преподаватели-халтурщики, которые преподносили материал неинтересно. На их лекции время тратить не хотелось.

Но по большей части наши наставники знали и любили свой предмет, сам процесс преподавания, лекции и практические занятия проводили на совесть. И много требовали от студентов ― для нашего же блага.

На заочном отделении ВУЗа народ всегда собирается разношёрстный. У нас на факультете особую группу составляли студенты-бюджетники. Стеснённые в средствах, но умные ребята, они держались вместе, не пропускали занятий. Другая группа — дети обеспеченных родителей, ребята не столь отчаянно целеустремлённые, но вполне толковые.

И, наконец, непонятная публика, те, кто мог бы спокойно учиться не только на любом другом факультете, но и в каком угодном вузе, потому что учёба таким в принципе безразлична, им просто нужен диплом.

С четвёртого курса началась практика, её разрешалось проходить по месту жительства при отделении железной дороги. По традиции, после окончания вуза многие остаются работать там, где проходили практику. Я перевёлся в Новороссийское ВЧД ― вагонное депо. География рейсов сразу значительно расширилась: Москва, Санкт-Петербург, Воркута, Мурманск… Было интересно — новые города, новые люди, новые пейзажи за окном. Возвращаясь из рейса, с нетерпением ждал следующего. В то время мы, вольные проводники, не понимали, как можно ходить на работу каждый день по одинаковому расписанию, по одним и тем же улицам. Перспектива такого однообразия приводила нас в ужас. Часто рано утром в окно вагона я смотрел на людей, идущих на работу в то время, как наш поезд проносился мимо. И не хотел оказаться на их месте, как и они, наверное, на моём. Видимо, и они, и я находились там, где должны были быть.

Работу проводника я всё-таки рассматривал как временную, удобную для студента и при этом не лишённую романтики. Удачно вышло, что эта «романтика» давала мне зарабатывать на жизнь. Увлекала и особая атмосфера, связанная с железной дорогой. Это отдельный мир, своего рода анклав: своя медицина, милиция, войска, прокуратура, зона отчуждения земли…

От этой обстоятельной временности я всё-таки постепенно шёл к более фундаментальному обустройству жизни. В 1994 году ко мне в Краснодар приехала мама. Она тяжело болела, хотела быть поближе ко мне и к нужной ей медицинской помощи — она каждые полгода ложилась в больницу. Я к тому времени приобрёл маленький турлучный домик ― примитивную мазанку без условий для нормальной жизни, нужную мне только для прописки в Краснодаре. Маме мы после недолгих поисков купили дом на улице Чкалова, вместе с ней и сестрой там жил и я. Старался маме во всём помогать. А она, даже когда ей было очень плохо, всё хлопотала, по мере сил пыталась взять на себя часть забот своих детей, хотя мы с братом уже прочно стояли на ногах. Она не могла по-другому. 13 февраля 1998 году мама ушла от нас. Ей было лишь сорок девять лет. В сердце образовалась пустота, которая никогда не заполнится. Мама единственный человек, которому я мог открываться до конца, делиться всеми радостями и печалями. Мамину нежность, заботу, сострадание, неустанный труд ради нас мы, её дети, не забудем никогда и постараемся, чтобы наши дети с любовью помнили о ней.

Скажу здесь несколько слов о тех, с кем навсегда связан любовью к маме, памятью о ней и нашем детстве.

Мой старший брат Сергей родился 26 декабря 1967 года во Владикавказе. После школы поступил в Минское строительное училище № 25, получил профессию столяра-плотника. Служил в ГДР, получил в завершение своей воинской карьеры звание старшего сержанта и должность заместителя командира взвода. После армии вернулся во Владикавказ, работал по специальности, женился. В 1989 году у него родился сын, которого назвали Паша, в 1993 году ― дочь Аня. В 2006 году по нашему совместному решению его семья переехала в Краснодар. Сергей трудится в моей фирме. Начав с должности монтера пути, затем стал прорабом. Он добрый, ответственный и надёжный человек, на которого я всегда могу положиться. Сергей много сделал для развития нашей фирмы, и в строительстве нашей дачи в станице Крепостная его заслуга очень велика. К брату и его семье испытываю самые тёплые чувства, готов помочь ему во всём и знаю, что эта любовь взаимна.

Сестра Вика была долгожданным ребёнком, общей любимицей. Она с детства очень добрая, даже слишком, честная, доверчивая, в жизни ей не раз мешала эта несовременная простота души. Мы очень любили помогать маме в воспитании Вики, стирали, гуляли с малышкой, водили в детский сад, в школу. Все вместе ходили на речку, в лес, мы были рады, что у нас такая весёлая, послушная сестрёнка.

Закончив школу, Вика поступила в Кубанский техникум экономики, потом работала в Краснодаре бухгалтером. В 2000 году познакомилась с будущим своим мужем Олегом, уехала к нему в город Королёв Московской области, там и сыграли свадьбу. В 2002 году у них родилась дочь, которую назвали Беатриса.

Каждый год мы все собираемся в Краснодаре на родительский день. То, что связывает нас, ничто и никто не может разрушить.

*****

В публикацию включены только три главы большой книги.

*****

За написанием истории семьи, биографии и мемуаров обращайтесь в Школу писательского мастерства Лихачева:

Лихачев Сергей Сергеевич

book-editing@yandex.ru

89023713657 8(846)260-94-64

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Курсы писательского мастерства в новом году. Литературный наставник «проведёт» вас через первый роман

Многие авторы учатся писать сами. Такое самообразование занимает много времени, слишком много, а дороже времени в жизни человека ничего нет. Разумнее потратить немного денег и подучиться в специализированной на писательском мастерстве Школе, и обзавестись там собственным редактором (развивающим и стилистическим) и литературным наставником. У начинающих писателей-самоучек личного редактора, знающего творчество и способности автора, как правило, нет, и это плачевным образом сказывается на качестве творчества начинающего, погружает многих авторов в хроническое состояние неуверенности и пр.

Самая старая в России частная Школа писательского мастерства Лихачева, работающая с октября 2010 года, предлагает занятым людям дистанционное обучение писательскому мастерству. Тот, кому некогда самому годами рыться в интернете, кто не хочет покупать дорогие учебники и вариться в собственном соку вне писательско-редакторской среды, кто хочет обрести развивающего редактора и литературного наставника, тот может обратиться к редакторам из группы Лихачева. В нашей Школе учатся в основном взрослые занятые люди, предприниматели, администраторы, пенсионеры, есть также талантливые домохозяйки и студенты, и, конечно, русские иммигранты, проживающие ныне в США, Канаде, Германии, Дании, Китае, Австралии и других странах. Учатся в нашей школе и россияне, живущие на территории других государств, а также граждане стран СНГ, желающие совершенствовать свой русский литературный язык.

Записывайтесь на первый курс и начните учиться немедленно, с тем, чтобы за зиму-весну освоить писательский инструментарий и уже весной сесть за собственный большой проект, и под присмотром развивающего редактора написать его по всем правилам, используя оригинальную методику, разработанную в Школе писательского мастерства Лихачева. Без учёбы качество творчества начинающего писателя остаётся на одном ― весьма низком ― уровне, не меняясь десятилетиями, это пустая трата времени, сиречь жизни. А ведь есть занятия поинтересней, чем годами набивать миллионы знаков эпистолярного мусора.

Школа писательского мастерства Лихачева нацелена на практическое освоение начинающим приёмов писательского мастерства. В Школе учатся не 5 лет очно или 6 лет заочно, как в Литературном институте им. Горького в Москве (это удовольствие стоит немалых денег), и не 2 года, как на Высших литературных курсах, а 5 месяцев дистанционно и 6-12 месяцев занимаются индивидуально с наставником над проектом собственного нового произведения. За 1 год наставничества на выходе начинающий автор может написать, к примеру, черновик романа на 500000 знаков или, по крайней мере, поэпизодный или посценный план романа, который останется только дописать и прислать нам на редактуру и корректуру.

Учиться можно начать в любой день ― с даты зачисления оплаты. Школа работает без выходных. Оплата курсов наличная, безналичная, рублями и валютой (доллар США, евро). Оплата принимается как от физических лиц, так и от юридических лиц. В последнем случае заключается договор, стороной договора услуг выступает моя компания ООО «Юридическая компания «Лихачев».

Обращайтесь в Школу, мы не кусаемся. По меньшей мере, за полгода-год обучения и работы с литературным наставником мы поможем вам определиться: есть в вас задатки писателя или нет, а если всё-таки писатель, то какой, на что вы можете рассчитывать.

Авторам, имеющим готовую рукопись, предлагаем услуги литературного редактирования — развивающего и стилистического — и корректуры.

Сергей Сергеевич Лихачев

Мои романы

Фэнтезийный роман «Великолепные земляне» (написан в соавторстве с моей ученицей Юлией Обуховой) http://magnificentearthlingsblog.wordpress.com

Абсурдистская сатирическая пьеса «Античная Россия»: http://wp.me/p21nOB-5

Обращайтесь:

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

Школа писательского мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202, ООО «Лихачев» (сюда можно приходить с рукописями или за «живыми» консультациями по вопросам литературного наставничества, редактирования и корректуры)

book-writing@yandex.ru

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Поджанры романа. Список

загруженное (1)

Роман ― это большое по объёму литературное произведение со сложным и разветвлённым сюжетом. Французское слово roman ― «роман» возникло в XII―XIII вв. Первоначально оно употреблялось как прилагательноe-определение в сочетании conte roman «романский рассказ» (от ср. лат. Romanice ― букв. «по-романски»; romanus ― «римский»). Так называли рассказы, написанные на одном из романских языков (французский, итальянский, португальский и др.), которые в те времена воспринимались как простонародные. Название conte roman отличало романы от произведений, которые в средние века обычно писали классической латынью ― языком науки. Начиная с XVI в. прилагательное roman «романский» стало восприниматься как существительное, обозначающее произведение большой формы эпической или повествовательной литературы.

Здесь я рассмотрю поджанры романа по определённым критериям. На самом деле критериев может быть великое множество, но именно выбранные три критерия я считаю главными для целей обучения начинающих писателей. Названия поджанров в пределах каждого критерия расположены в алфавитном порядке.

Список поджанров романа составлен литературным редактором С.С.Лихачевым и филологом Н.В.Харитоновой в 2013 году.

 

I. Поджанры романа по тематическому критерию 

(это главный критерий систематизации поджанров романа)

 

1. Абсурдистский роман (Ф.Кафка «Замок»; Р.Домаль «Великий запой»; Янь Лянькэ «Поцелуи Ленина»)

2. Биографический роман, Автобиографический роман (Ю.Тынянов «Смерть Вазир-Мухтара»; Ирвинг Стоун «Жажда жизни»)

3. Военный роман (К.Симонов «Живые и мёртвые»; Э.М.Ремарк «На Западном фронте без перемен»)

4. Готический роман (как тематический комплекс) (Брэм Стокер «Дракула»; Э.Т.Гофман «Эликсиры сатаны»; У.Голдинг «Шпиль»)

5. Детективный роман (А.Кристи «Убийство в Восточном экспрессе»; «Десять негритят»; Ф.Д. Джеймс «Тайна Найтингейла», «Ухищрения и вожделения»)

6. Идеологический роман (Ф.Достоевский «Братья Карамазовы», «Идиот»; Т.Манн «Волшебная гора»)

7. Исторический роман (А.Н.Толстой «Пётр Первый»; В.Скотт «Роб Рой», «Квентин Дорвард»)

8. Любовный роман (романы Барбары Картленд и Сесилии АхернГ.Щербакова«Женщины в игре без правил»)

9. Магический роман (Г.Г.Маркес «Сто лет одиночества»; С.Рушди «Дети полуночи»)

10. Морской роман (Г.Мелвилл «Моби Дик»; Д.Ф.Купер «Лоцман», «Красный корсар»; Д.Лондон «Морской волк»)

11. Научно-фантастический роман (С.Лем «Магелланово облако»; А.Беляев «Человек-амфибия»)

12. Политический роман (Л.Уайт «Рафферти»; Ю.Дубов «Большая пайка»)

13. Приключенческий роман (Ф. Купер «Последний из могикан»; В.Богомолов «В августе сорок четвертого»)

14. Производственный роман (А.Хейли «Аэропорт», «Колеса»; Г.Николаева «Битва в пути»)

15. Психологический роман (социально-психологический) (Б.Констан «Адольф»; Г.Флобер «Воспитание чувств»; С.Лихачев «Наперегонки со смертью»)

16. Религиозно-нравственный роман (Г.Грин «Суть дела»; П.Коэльо «Алхимик», «Вероника решает умереть», «Дьявол и сеньорита Прим»)

17. Роман воспитания (И.Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»; И.Бунин «Жизнь Арсеньева»)

18. Роман испытания (по типу построения, согласно М.Бахтину) (все романы Ф.ДостоевскогоУ.Голдинг «Повелитель мух»; С.Лихачев «Наперегонки со смертью»)

19. Роман самосовершенствования (С.Шарма «Монах, который продал свой «феррари»»; Ли Кэрролл «Путешествие домой»)

20. Роман-судьба (Р.Роллан «Жан-Кристоф»; М.Горький «Жизнь Клима Самгина»)

21. Роман-утопия (О.Хаксли «Остров»; И. Ефремов «Туманность Андромеды»)

22. Роман-эпопея (Л.Толстой «Война и мир»; М.Шолохов «Тихий Дон»; С.Лихачев «Свежий мемуар на злобу дня»)

23. Рыцарский роман (как поджанр исторического романа) (В.Скотт «Айвенго»; А.Конан Дойл «Сэр Найджел», «Белый отряд»)

24. Сатирический роман (Д.Свифт «Путешествия Гулливера»; М.Е.Салтыков-Щедрин «История одного города»; С.Лихачев «Свежий мемуар на злобу дня»)

25. Семейный роман, семейная сага (Н.Лесков «Старые годы в селе Плодомасове»; Дж.Голсуорси «Сага о Форсайтах»; Т.Манн «Будденброки»; Р.М.дю Гар «Семья Тибо»)

26. Социально-бытовой роман (Л.Толстой «Анна Каренина», Г.Флобер «Госпожа Бовари»)

27. Социально-идеологический роман (Н.Г.Чернышевский «Что делать?»; А.И.Герцен «Кто виноват?»)

28. Социальный роман (Л.Толстой «Воскресение»; Т.Драйзер «Финансист», «Сестра Керри»)

29. Филологический роман (Ю.Тынянов «Пушкин»; В.Набоков «Дар»; А.Терц«Прогулки с Пушкиным»; Ю.Карабчиевский «Воскресение Маяковского»; Вл.Новиков «Роман с языком, или Сентиментальный дискурс»

30. Философский роман  (Вольтер «Кандид»; Дидро «Племянник Рамо»; Руссо «Новая Элоиза»; В.Одоевский «Русские ночи»)  

31. Футуристический роман (Н.Стивенсон «Алмазный век»; В.Сорокин «Теллурия»)

32. Фэнтезийный роман (Дж.Толкин «Властелин колец»; М.Семёнова «Волкодав»; С.Лихачев, Ю.Обухова «Великолепняе земляне»)

33. Экзистенциальный роман (Ж.-П.Сартр «Тошнота»; И.А.Гончаров «Обрыв»; А.Камю «Чума»)

34. Экспериментальный роман (Л.Стерн «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»; Э.Золя «Карьера Ругонов»; Дж.Фаулз «Волхв», «Женщина французского лейтенанта»)

img1

II. Поджанры романа по целевому читателю

1. Дамский роман (романы Сесилии АхернГ.Щербакова «Женщины в игре без правил»)

2. Детский роман (Ян Ларри «Необыкновенные приключения Карика и Вали»; Ф.Э.Бёрнетт «Таинственный сад»)

3. Молодёжный роман (С.Майер «Сумерки»; Л.Оливер «Делириум»)

4. Роман для подростков (Ж.Верн «Дети капитана Гранта»; Л.Буссенар «Капитан Сорви-голова»; И.Фролов «Что к чему»)

images (2)

III. Поджанры романа по временнóму критерию, или по принадлежности к разным этапам развития литературы

 

1. Античный роман (Харитон афродисиец «Повесть о любви Херея и Каллирои» ― первый в мире роман, начало II в. н.э.); Лонг «Дафнис и Хлоя»; Петроний «Сатирикон»)

2. Готический роман (в период между сентиментализмом и ранним романтизмом) (Анна Радклиф «Удольфтские тайны»; М.Льюис «Монах»; Ч.Метьюрин «Мельмот Скиталец»)

3. Декадентский роман (в том числе Роман «Серебряного века» (О.Уайльд «Портрет Дориана Грея»; В.Брюсов «Серебряный ангел»)

4. Классический реалистический роман (Роман «критического реализма»)  И.Тургенев «Отцы и дети»; Ч.Диккенс «Холодный дом», «Дэвид Копперфилд»)

5. Постмодернистский роман (М.Павич «Хазарский словарь»; Дж.Барнс «История мира в 10 1/2 главах»)

6. Роман периода модернизма (М.Пруст «В поисках утраченного времени»; Д.Джойс «Улисс», «Поминки по Финнегану»; Ф.Кафка «Замок», «Процесс»; А.Белый «Петербург»)

7. Роман периода романтизма (Ф.Р.Шатобриан «Рене», «Атала»; романы В.Гюго; М.Загоскин «Рославлев или русские в 1812 году»)

8. Роман социалистического реализма (М.Шолохов «Поднятая целина»; М.Горький «Мать»; Ф.Гладков «Цемент»; А.Серафимович «Железный поток»)

9. Роман эпохи барокко: 1) плутовской роман (Г.Я.К. фон Гриммельсгаузен «Симплициссимус»; Л.В. де Гевара «Хромой бес»; 2) пасторальный роман (О.д’Юрфе «Астрея»)

10. Роман эпохи Возрождения (Ф.Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль»;  Я.Саннадзаро «Аркадия»)

11. Сентименталистский роман (Ж.-Ж.Руссо «Юлия, или Новая Элоиза»; С.Ричардсон «Памела»)

12. Средневековый роман (основной корпус Средневекового романа составляют Рыцарский роман или Куртуазный роман) (Кретьен де Труа «Эрек и Энида», «Сказание о Граале, или Персеваль», «Рыцарь телеги, или Ланселот»; Монтальво «Амадис Гальский»; Эйльхарт фон Оберг «Тристан и Изольда»)

Петербург Андрея Белого

Некоторые пояснения касательно декаданса

Как литературное движение декаданс — это переходный этап между романтизмом и модернизмом. Декаде́нтство (фр. decadent — упадочный) — упадок, культурный регресс; изначально использовался как исторический термин для обозначения культурных явлений Римской империи к. II—IV вв. Также этим термином обозначают модернистское направление в изобразительном искусстве, музыке, литературе и архитектуре, в творческой мысли, самовыражении как таковых — конца XIX — начала XX веков, характеризующихся извращённым эстетизмом, индивидуализмом, имморализмом. Его основатели выступили прежде всего как противники старых течений искусства, главным образом, академизма. Провозглашённые ими принципы имели вначале чисто формальный характер: декаденты требовали создания новых форм в искусстве, более гибких и более соответствующих усложнённому мироощущению современного человека.

Традиционное искусствознание рассматривает декадентство как обобщающее определение кризисных явлений европейской культуры 2-й половины XIX — начала XX веков, отмеченных настроениями уныния, пессимизма, болезненности, безнадёжности, неприятия жизни, крайнего субъективизма (при сходственных, близких к тенденциозным, эпатирующих формулах и штампах — стилистических приёмах, пластике, композиционных построениях, акцентуациях и т. д.). Это сложное и противоречивое явление в творчестве вообще, имеет источником кризис общественного сознания, растерянность многих художников перед резкими социальными контрастами, — одиночество, бездушие и антагонизмы действительности. Отказ искусства от политической и гражданских тем художники-декаденты считали проявлением и непременным условием свободы творчества. Постоянными темами являются мотивы небытия и смерти, отрицание исторически сложившихся духовных идеалов и ценностей.

Основным вопросом обозначения границ декадентства становится разделение его с символизмом. Ответов существует довольно много, но господствующих из них два: первый говорит о различности этих течений в искусстве, большим приверженцем и изобретателем его был Ж. Мореас, второй — о невозможности их разделения или отсутствия необходимости в таковой.

К. Бальмонт в статье «Элементарные слова о символической поэзии» говорит о триединстве декаданса, символизма и импрессионизма, называя их «психологической лирикой», которая меняется «в составных частях, но всегда единая в своей сущности. На самом деле, три эти течения то идут параллельно, то расходятся, то сливаются в один поток, но, во всяком случае, они стремятся в одном направлении, и между ними нет того различия, какое существует между водами реки и водами океана». Он характеризует декадента как утончённого художника, «гибнущего в силу своей утончённости», существующего на смене двух периодов «одного законченного, другого ещё не народившегося». Потому декаденты развенчивают всё старое, отжившее, ищут новые формы, новые смыслы, но не могут их найти, так как взросли на старой почве.

Ф. Сологуб называет декадентство методом для различения символа, художественной формой для символистского содержания, «мировоззрения»: «декадентство есть наилучшее, быть может единственное, орудие сознательного символизма».

Русские символисты второй волны (младосимволисты) определяли разницу между декадансом и символизмом мировоззренчески: декадентство субъективно, а символизм преодолевает индивидуалистическую отъединённость эстетства сверхличной правдой соборности. Андрей Белый в книге «Начало» описывает это так: «символисты» — это те, кто, разлагаясь в условиях старой культуры вместе со всею культурою, силится преодолеть в себе свой упадок, его осознав, и, выходя из него, обновляются; в «декаденте» его упадок есть конечное разложение; в «символисте» декадентизм — только стадия; так что мы полагали: есть декаденты, есть «декаденты и символисты» (то есть в ком упадок борется с возрождением), есть «символисты», но не «декаденты»; и такими мы волили сделать себя».

По мнению Б. Михайловского (Литературная энциклопедия 1929—1939), «символизм» как термин шире термина «декадентство», по сути дела являющегося одной из разновидностей символизма. Термин «символизм» — искусствоведческая категория — удачно обозначает один из важнейших признаков стиля, возникающего на основе психики декадентства. Но можно различить и иные стили, возникающие на этой же почве (например, импрессионизм). И в то же время «символизм» может и освобождаться от декадентства (например, борьба с декадентством в русском символизме).

Однако Михайловскому противоречит Ф. П. Шиллер («История западно-европейской литературы нового времени»): «Менялись и сами названия группировок и направлений: начиная с романа „Наоборот“ (1884) Гюисманса, наиболее популярным из них было „декадент“ (под этим же заглавием выходил журнал), затем позже большим распространением пользовалось название „символист“. И тут разница не только в одних названиях. Если, например, все символисты были декадентами, то нельзя сказать, что все декаденты „конца века“ были и символистами в узком значении этого слова. Декадентство — более широкое понятие, чем символизм (если отвлечься от небольшой группы поэтов, объединявшихся вокруг журнала „Декадент“)».

То, что называют «стилем декаданса», писал Готье, «есть не что иное, как искусство, пришедшее к такой степени крайней зрелости, которую вызывают своим косым солнцем стареющие цивилизации». Омри Ронен вообще выводит декаданс за рамки течения в искусстве и даже самого искусства: «декаданс нашёл художественное воплощение своей тематике в разных стилях: в символизме, в поэтике парнасцев, в позднем романтизме — „викторианском“ в Англии, „бидермайере“ в Средней Европе, и в позднем реализме — натурализме. Декаданс, таким образом, являлся не стилем и даже не литературным течением, а настроением и темой, которые в равной мере окрашивали и искусство, и научную, философскую, религиозную и общественную мысль своего времени».

Роман символиста Андрея Белого «Петербург» я поставил в поджанр «Роман периода модернизма». Но этот необычайный по стилистике роман вправе оказаться в поджанрах и декаданса, и серебряного века, и символизма. Но символизм в включил в состав более широкого направления ― модернизма.

Есть немалое разночтение и в определении поджанра «Рыцарский роман».  Но об этом в другой раз.

*****

В наш список не включены, конечно, «доморощенные» поджанры романа, которых в мировой литературе превеликое множество. Писатели, оригинальничая, обожают придумывать «свои» поджанры.

К примеру, Дмитрий Чёрный недавно придумал для своего романа «Времявспять» (так и написано вместе) (М.: Литературная Россия, 2017. — 432 с.) «эксклюзивный» поджанр: роман-эшелон. Это, по заверению автора, «проза нового реализма». Роман Чёрного посвящён политическому осмыслению августовских событий 1991-го года, предшествовавших им этапов. Второй и главной сюжетной линией романа-эшелона является биография рок-группы, рассказанная «фирменным» радикально реалистичным, посекундно-увеличительным методом. Лет через 50 или 100 наши последователи определят, тянет ли «радикально реалистичный, посекундно-увеличительный метод» письма как основание для выделение написанных этим методом романов в отдельный поджанр.

Другой пример. Алексей Иванов для своего нового романа «Тобол» придумал поджанр роман-пеплум. «Тобол» — монументальный труд: два тома более семисот страниц каждый: «Тобол. Много званных» (2017 г.) и «Тобол. Мало избранных» (2018 г.). Роман считают готовым сценарием для телесериала. В рецензии пишут:
«…«Пеплум» застучит в сердца многих россиян. По сути это инновация к жанрам русского литературного романа. Для усвоения этого понятия без словарей не обошлось: 1. Peplum, πέπλος — в Греции и Риме (V век до н.э.) одежды героев, богов и певцов на сцене. 2. Жанр исторического кино, для которого характерны масштабность, обилие общих планов панорамного типа и огромное количество массовки и больша́я продолжительность фильма («Клеопатра», «Троя» и др.). На этом ВСЕ. Что ж, п.2 вполне соответствует содержанию и характеру этого 700х2 страничного классического романа».

По сути, известный автор романа перенёс название поджанра пеплум из кинематографии в литературоведение. Вряд ли российские литературоведы примут такой перенос. Вероятно, неоправданное отнесение произведения к несуществующему поджанру — это намёк автора на желание экранизации романа.

С.С. Лихачев разрабатывает новое художественное направление в литературе — «новый русский модерн» (http://newrussianart.wordpress.com), в противовес постмодерну. Направление — это, конечно, гораздо шире, нежели поджанр, поэтому здесь развивать тему не буду. Надеюсь, что когда-нибудь новый этап в развитии литературы — новый русский модерн — сформируется и как поджанр романа и мои произведения попадут в него.

Новый русский модерн не следует путать с метамодерном.

 

Метки: , , , , , , , , , , , ,

Новый литературный стиль — «волновая ритмизация прозы»

 

Новый литературный стиль, которым я пишу сатирический роман-эпопею «Свежий мемуар на злобу дня» о приключениях товарища Бодряшкина, я назвал «волновой ритмизацией прозы». Издано два тома романа, пишу третий, весной-летом 2019 года, жив буду, должен выйти из печати.

Писать в стиле «волновая ритмизация прозы» трудно, долго, читать, наверное, ещё трудней. На массового читателя не рассчитываю.

Вот несколько отрывков из разных мемуаров и глав.

 

Официальный портрет товарища Бодряшкина, в натуре

 

Мемуар 2. Глава 5.

Отыскали мы на Серебрянке мелкий перекат на выступившей из недр крупногалечной морене ― каменный брод. И ― как попали в сказку! Нежнейшая в колеблющемся от испарений воздухе акварель ― в небе, кронах, сочной траве и воде! Каменный брод на морене ― вот уж местечко для русского глаза и души! Вот бы перевели мой мемуар на японский да издáли с изящными иллюстрациями в акварели! Портят картину разве что парочка чёрных язвок от кострищ, не закрытых ещё молодой травой, да прошлогодняя россыпь бутылок и цветных пакетов за кустами. Прибрать кругом ― и никаких европ не нужно! Где-то здесь останки того мамонта и нашли ― кости промыло в половодье. А воздух! А синева глубоких небес над головой! На дальнем склоне тракторёнок с плугом усердно пыхтит на загонке, пашет зябь с оборотом пласта; за ним чёрные грачи, штук тридцать, мечутся хотя не так истерично, как чайки за плывущим кораблём, но всё норовят спикировать на рыжую сырую борозду под самые лемеха, дабы успеть первым склевать червяка, проволочника или хруща: у грачей в пахоту вкуснейшие недиетические дни…

Разоблачились мы с Тютюхой из нательного белья, подняли вещи над головами и лезем бродом в речку. Хотя ещё и май, вода уже чистая, муть прошла, ноги холодит ― я до груди покрылся гусиной кожей. Хлебнул с ладони ―  зубы ломит, а хороша! Рейдер Цапель/Жабель с Мёртвого моря влез к нам не только за землёю ― за живой водичкой тоже!

Уселись на бережку ― подсушиться-подкрепиться, поглазеть на виды. Дед Усан, вспомнил Тютюха, вылепил когда-то композицию этого камброда из своей белой глины, сам обжёг, баба Усаниха раскрасила. Ещё дед лепил детские свистульки и всякие этюды с рыбаками и охотниками: потом раздаривал людям, но кое-то должно и остаться ― скоро увидим…

Эх, жизнерадостный читатель мой: с видом на цветущий камброд только бы и возлежать вечерком на бережку, у костерка с сизым и по-особливому вкусным дымком от ивовых веток, да принять остуженной в речке водочки под ершовую уху ― в дружеских неспешных разговорах и без тяжести в животе, а потом отвалиться на бок да, не хуже самого Патрона, возмечтать о крепкой и весёленькой блондинке, ундине местной… Я смелый: отдыхать не боюсь! Но ― служба наперёд!

― А почему, собственно, Матерки? ― облачаясь, спрашиваю у Тютюхи. ―  Матерились по-особому или не в меру?

― По-особому! ― сразу воодушевляется тот. ― Одними матерками. А они создавали своеобразную атмосферу в общине сельской деревни. Сычи всегда нам завидовали!

― Легенда… Сам сочинил?

― Фу ты! Мат делится на матерщину и матерки. Разница ― в интонации. Вообще мат есть не содержание ― тон! У нас слова-матерки произносят в богатейшей тембровой палитре и октаве. Самих-то слов немного, как в арсенале Пушкина и Баркова, зато палитра… ― по ней в консерватории певцам можно ставить голоса! Слова-матерки выговариваются только с людьми знакомыми и близкими, в дружелюбной среде. Матерки людей роднят, матерщина ― разъединяет. Матерок ― пряник, матерщина ― кнут. Мат стал хребтовой частью русского языка. После некоторых черепно-мозговых травм из памяти уходит почти весь словарный запас, кроме родного мата.

― Мат ― несравненный русский стиль! Русские для многих ―  неожиданный народ. У нас интонационный язык, не типичный для Европы: литературный наполовину, а матерный полностью.

― При этом матерщина всё и вся понижает, а матерки возвышают.  Матерки упорядочивают и акцентируют русскую речь. Без них не речь, а выскакивают какие-то бессвязные обрывки мысли. Я пробовал обходиться без матерков ― выходило скучно и сиро, работать стал хуже и даже друзей иных растерял.

― Ещё бы не скучно! Мат бодрит! Мат, он, по определению, существует для особых обстоятельств, а в нашей стране вся жизнь ― непрерывная череда особых обстоятельств. Как без мата! Только русский мат уникален, ибо восходит к истории противостояния народа с начальством. Когда русский народ противостоял одной только природе да этническим нашествиям, мата не было, потому что с противником внутренний диалог не возникал. А когда в семнадцатом веке неправедное начальство стало поддавливать народ, закрепостило его окончательно, дабы отстроить и защитить страну за его счёт, тогда, в ответ, пошли бунты и возник устойчивый животрепещущий внутренний диалог с новой властью. Тут и народился замечательный наш мат ― помощник безграмотного народа в этом диалоге. Мат спас нашу страну от множества социальных потрясений: народная энергия недовольства уходила в него и рассеивалась, а не концентрировалась в бунты ― бессмысленные и беспощадные. Такие бунты ―  тоже, увы, русский стиль. Так что спасибо начальству, как всегда! Крупные заслуги оцениваются через века…

― Пожалуй, ― второй раз на день соглашается Тютюха: видно, здорово его тема разобрала. ― Не будь в истории России сильных запретов от начальства, народ бы не сочинил столь замечательный мат. А сейчас мат, пусть потерял сакральность и стал просто неотъемлемой частью языка, но снова расцветает, потому что опять в стране не понятно: что можно, а что нельзя; что хорошо, а что плохо; что красиво, а что… Если мат крепчает, значит, народу плохо, а личности ― опасно. Значит, воцарилось дурное начальство ― и у народа возник новый внутренний диалог с ним. Но, Онфим, не соглашусь с тобой, что мат возник исключительно из внутреннего диалога с противником. Скорее только современные формы мата развились из диалога со своим начальством в мирной жизни и с противником ― на войне. Русский мат ― древняя народная лексика, чисто славянская.

― Европейцу, не зная языка, всё время кажется, будто русские не говорят, а ругаются между собой. Европейцы соотносят наш мат с ущербностью русских…

― Ну, конечно! Русские у них всё ходят в недоделках: всё мы у них не способны к рациональному восприятию ― вот и ругаемся почём зря! Вместо логики языка у нас возбуждённый ор с архаично-сказочной образностью и первобытными жестами насилия, и значит, должен наличествовать конфликт неконтролируемых инстинктов со стремлением рассудка к порядку. Надоели! Да, мы эмоциональней европейцев. Пусть они послушают грузин или турок. Мне тоже кажется, что те не просто галдят, а ругаются, вот-вот подерутся. Я рассматриваю русский мат как одновременно и в чём-то архаичный и вечно молодой лингвистический образец общения, мирового значения образец!

― Русских людей одноэтажный мат уже не забирает…

― И даже время сложноподчинённого мата проходит: для двадцать первого века не хватает уже в нём эмоционального накала. Это так интересно: мат есть часть общественного поведения, а поведение русских в лучах чуждого либерализма стало…

Ну, теперь Тютюху не остановить: придётся, без обид, своё отслушать ―  хотя б вполуха. Сейчас ударится в историю вопроса: опустится до самых греков. Ан, опустился в первобытщину и уж оттуда поднялся к античным временам…

Сломали ветки ― отгоняем комаров. Я не верблюд, но привычен к дальним переходам. Идём гуськом вдоль брега Серебрянки, тропой едва приметной, нехоженой, петлистой; переступаем через упавшие за зиму ветви и шуршим коричневой листвой. Само-собой, я первым продираюсь, Тютюха, как положено интеллигенту, замыкает.

Отмечу, как романтик жизненной фактуры: общение с природой я воспринимаю не столько образно, как буквально ― на глаз, на нюх, на слух, на вкус, на ощупь. Иду ― мету по ходу и росу, и паутинку, и вяленьких ещё, по утру, комаров. Уже и солнышко над лесом встало. Запела птица. Красота! С реки в лицо несётся свежесть. Вот рыба плещется, играет, разводя круги. Вдоль берега плывёт бобёр: хвоста почти не видно ― одна только морда и спина, как широкое полено. Лягушки вдруг разом все, оглушив, заквакают с вызывающим отчаяньем, как «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг», а непременная солистка выдаст не простенькие даже коленца, и так же разом смолкнут, опасаясь, видно, голодного по весне ужа, ― и тогда опять слышно, как журчит вода на перекатах через ветки чёрные полуупавших в речку порослевых дубов, ещё цепляющихся корнями за подмытый берег, но уже не ведающих: то ль им пожить ещё удастся, то ль умирать пришла пора. Идём через дубровы на буграх, великие сосновые боры на супесях равнины, а больше ― по низинам сквозь частоколы серые осин с клейкими ещё листами ― местам сырым, опёночным и грустным. Куда нам, впрочем, русским, без осин… А вот березнячок ― ну тот повеселей. Разве только вид невестин портят на беленьких стволах комки угольно-чёрной чаги, да копыта плодовых тел трутовиков, да зарубь топора в подсечке на добычу сока. Ковёр дубовых листьев прошлогодних шуршит и разлетается от шага. Спружинит под ступнёй и вслед подбросит ногу полугнилая ветка, или треснет. В маре испарений, сама покрыта жёлтым пухом, бомбилиида-муха, умелая добытчица нектара, звенит в высокой ноте, неподвижно зависая над распустившемся к солнышку цветком, и запускает в него длинный хоботок. То бабочка-капустница, с просохшими от росы крылами, погонится, резвясь, вослед лимоннице, а признав ошибку, столь же весело и рвано прочь улетает над травой. Красава-нимфалида крылом коллекционным бякает, порхая меж кустами и нектар ища. Черёмуха цветёт и пахнет приторно и как-то с ядовитцей ― её не любит наша мелкота. В низинках ― ландышей заселье, от них восходит свежий аромат. А на полянке разноцветной шмель-трудяга, весь в пыльце, жужжит с надрывом и хлопочет показушно, и всё выходит как-то уж по-русски у него. Тут муха серая, мясная саркофага, в щетинках чёрных вся, длинна, страшна ― не всем в мелком мире, скажу, на внешность повезло! ― прорежет ухо резким звуком и на скорости умчится против ветра на вкусный запах падали своей. Комар звенит-звенит, пикирует и бьётся о лицо и руки, но настроения не портит, молодец. А вот кузнечик с саранчою ещё не прыгают и не стрекочут ― затерялась мелюзга в большом зелёном мире. Зато жучки и паучки кругом шныряют деловито. Роскошных, прочерченных росою, паутинок меж деревьев по романтической привычке ищет глаз, но шикарных сеток нет ― пока что мелковаты паучки. И парашюты одуванчика не все ещё обсохли, не взлетели: сидят воткнуто, тесно в ложах умирающих цветков. Тут на кустах и в травах притаились невидимо клещи ― без следствия осуждены они по подозрению в зле энцефалита. На открытом месте, вдруг, тень птицы хищной по траве промчится. А голову не поленишься задрать, увидишь небо яркое иссиня-голубое, без летней ещё пыли и в лёгких перьях белых облачков. Когда захочется летать, не отрываясь от земли, ляг на спину и опрокинься в небо! И хлад, и свежесть тянет от воды… Сыра земля… А запах, дух! Рулады соловья! Идёшь ― и ждёшь за каждым поворотом явление героя эпоса или русской сказки. Вот странно: почему у нас страна большая, для долгого пути, а тропы и дороги все петляют, как будто не хотят вперёд вести? Кружа на месте, долго не протянешь. Да и скучно…

Как погрузился в русский вещий мир, так все морские виды с пляжами, и вид Кавказских гор и пирамид Египетских, холмов Тосканы, железного уродца инженера Эйфеля и прочий дым и хлам ― всё исчезает и на ум нейдёт. Утончённым русским чуждо христианство! Куда роднее и полезней нам ―  восчувствовать природу, и в одиночку ли, с друзьями ль, общаться со стихией вод, небес, полей, лугов, лесов… Только в природу душу окунув, сподоблюсь я и ворошить былины, и русский стиль искать, и славить наши типажи…

Перечитал себя: ну просто мама рóдная, какой б ты ни была! Вошли как в матерковские угодья ― невольно перешёл на слог Шекспира в переводе Маршака: и ритмика, размах эпический, проникновенье в тему!.. Я не поэт, но стих накропать не сочту за труд! Нет, лучше, для оживляжа, хайку японскую, но русского размера, сочиню ― вдруг мой мемуар на японский всё ж переведут:

За крутым поворотом

вдруг откроется вид…

Вспомнишь и то, чего не было.

Ай да Бодряшкин, безымянной суки сын! Чем дольше мемуар пишу, тем больше я уверен: литературной славы мне не миновать! Медаль вторая просится на грудь ― по ходатайству Пушкинского дома… И буду вечно тем любезен я начальству, что лирою любовь к нему в народе пробуждал!

Чу! Что такое? «Ку-ку! Ку-ку!». И здесь, и там, и сям «Ку-ку!», а голову свернул по фронту ― и уловил ещё «Ку-ку!». Кукушки, как всегда не рядом, с утренней явно неохотой, верно, для пробы голоса, кукукнут раз по восемь и смолкнут навсегда…

 

Товарищ Бодряшкин за работой: изгоняет с кладбища восставших мертвецов

 

Мемуар 3. Глава 3.

У ворот царит воскресное оживление. Нищенствующих — целая толпа. Войны нет, а попрошайничают по-военному. «Золотая рота» стоит, сидит и лежит профессионально, по установленному начальством и «смотрящими» ранжиру, и просит милостыню не словами, а всем страстотерпческим своим видом. Начальники у «золотой роты» строгие: могут даже инвалида-колясочника прибить. Выручка в попрошайническом деле зависит от привлекательности созданного внешнего образа и качества актёрской игры. Больше всего подают детям, беременным и инвалидам. Конкуренцию им составляют старики.

Нищие долго не живут.

Вот убогонький расхриста на ремонтном костыле, с жестоким свербежом и почесухой во всех частях крюченного тела, без всякого зазрения совести косит под слепого Лазаря и своим тягучим неумелым песнопением неведомых стихов прельщает сердобольный народ на подаянье. Рядом с расхристой мается напарник: мелкий пацанёнок с завязанными чёрной тряпкой глазами и протянутой слабенькой рукой, без интонаций, заученно бубнит: «Мне мама выколола глазки за то, что хлеба не принёс. Мне мама выколола глазки…» В двух шагах ещё один готовый заслуженный артист: «нищий» с искусственным бельмом, а его глазá, ноздри и губы заляпаны гноевидным кремом для привлеченья мух; он весь будто изнурён в уповании на щедрость подаяний. Вот где таланты пропадают! На попрошаек хоть санитаров с носилками вызывай!

Отмечу, как разведчик жизненной фактуры: гражданам даже от бутафорской толпы нищих лучше держаться куда подальше. С попрошайками пора особо разобраться!

Тут из-под воротной арки выплывает тётка, со статью и убранством нынешней купчихи: вся в драгметах и прибамбасах от кутюр позавчерашних, с новомодной сумочкой на перегибе полненькой руки; протягивает братии достойную себя купюру, с нажимом громко над головами произносит: «На всех!» Золоторотцы, кто услышал, набегают: «На всех! На всех!» — и, не без пререканий и толчков, шустро так купюру разменивают, делят сравнительно честно — опять же по заведённому ранжиру — меж собой, и уже сплочённой кучкой направляются цыганок с выгодного места отогнать.

Ромалы в цветастых юбках пристают ко всем, липнут, как банные листы, тянут за одежду, проходу не дают, теснят обречённых доноров к самым бурьянам, а их дети грязные то ль играют, то ль дерутся — не поймёшь, но так вопят, будто самих покойников хотят второй раз казнить истошным звуком. Не кладбище — концерт! А на меня нацелилась, увешана златыми кандалами, жирная и низкая цыганка в семи разноцветных юбках, с замызганной колодой карт в руках. Вот подплывает, точно баржа, гипнотически сверля меня чёрными очами и с пряною улыбкой во весь ярко накрашенный рот: «Пагадаю, дарагой!» Мама родная, кем б ты ни была: а в пасти золотых-то понатыкано зубов, ну как у крокодила! Это через них гадалка собралась точить на меня елей? У цыганок отработана метóда: говорить, говорить и говорить что попало до тех пор, пока жертва, тужась уловить в бессмысленностях смысл, не перестанет соображать совсем. Именно таким макаром, по-цыгански, беспорочный читатель мой, бравый солдат Швейк перекрашенных краденых дворняжек продавал за чистопородных псов.

Дабы пресечь обычные разводы, первым говорю построже:

— Укажешь говорящую могилу — награжу, не знаешь — прочь!

— Э-э-э, залатой, зачем тэбе магила?! Сам такой красивый! И звать Сирожа. Толька нет, залатой, мэдаль на грудь. Дай, пагадаю на мэдаль…

Медаль вторую ой как хочу — вот угадала, пакость! И я в такую дичь с наслаждением пальнул бы из «макарки» — чуть повыше головы! С непроницаемым лицом жирную цыганку прохожу насквозь…

Маруся, тоже без видимых эмоций, раздаёт из сумки пригоршнями конфеты, печенье в пачках, а особливо жарой и пылью измождённым бойцам-золоторотцам подаёт и минералку. Её облепляют дети со всех сторон, кроме верха, а заодно норовят потрогать: мальчишки — биту, девочки — косу. Зоркие, из последних сил, старухи стоят на солнышке рядами и Марусе бьют поклоны, благодарят и славят, но всё выходит как-то понарошку: они, видно сразу, колючие и обозлены на весь белый свет — их никому и ничем уже не задобрить во век.  Какие старухи перегрелись, те отсели в тенёк под ограду кладбища: они все до одной жуют с равнодушием коров и неподвижно смотрят в никуда. Крестятся на Марусю из колясок инвалидных старики — эти выглядят куда добрее, натуральнее старух и как-то понесчастней. С одним только Шурой Медяковым Маруся сподобилась поговорить и щедро подала в испачканную мелом руку. Медяк уважаемый городской сумасшедший — из тихих. Примета времени: без него образ Непроймёнска был бы сегодня уже не полным. До того как сбрендить, Медяк работал в космической программе. Когда новые хозяева страны уволили его по сокращению, разум инженера не совладал, родня отправила его в жёлтый дом, а сама продала имущество и отъехала за рубеж на ПМЖ. В одночасье уважаемый в городе авиаконструктор превратился в сумасшедшего нищеброда. Вот он: тощий, сутулый, долговязый, обросший, седые немытые волосы до плеч, пластмассовые очки на одной дужке, мятая несвежая одежда, перевязанный бельевой верёвкой дерматиновый портфель в трясущейся руке, тлеющие угольки в глазах. Вот он, покашливая, хочет объяснить прохожему свой новый чертёж, что-то предлагает взять. Сколько ни пытались Медяку помочь старые друзья, не выходило: помощь доставалась ушлым объедалам и ворам, а Медяк всё чертил мелком свои летательные аппараты на городском асфальте или обёрточном картоне…

Мне, тоже по жизни сердобольцу — кошки без дела не обидел! — становится перед увечным всем народом даже капельку неловко, что ничего не прихватил со стола у Патрона и не смекнул прикупить в киосках у автостоянки. Отхожу…

Пробегаю мельком рекламные щиты — их много и пестрят.

К слову, реклама агентств и бюро ритуальных услуг всегда мне нравилась своим бодрящим креативом. Рекламировать похоронные услуги и товары нелегко: уж больно тема щекотлива, да и беззаботные наши люди при жизни никак не склонны задумываться о своей смерти, а главное, о том, чтó случится практически, когда она непрошенной заявится с косой.

Сразу усматриваю четыре составляющие успеха рекламы похоронных услуг: юмор, лирика, солидность, перспектива.

На самом видном месте утвердилось общество с ограниченной ответственностью, похоронная контора «Земля и люди» — знать, это «крыша» «Шестого тупика». Заманчиво их «Изготовление памятников в кредит или по бартеру на…» — и следует пренеожиданнейший список меняемых товаров и услуг, есть и скидки: эти люди явно с кругозором!

На вытянутом дешёвеньком щите, прикрученном к забору, тоже достаточно выгодное предложение: «Фирма «Могила плюс»: гробы напрокат»; только портит вид старая надпись «Добро пожаловать!», коя местами проступает через облупившуюся и выгоревшую на солнце краску.

Вдоль дороги, прикрывая бурьяны, гигантский — как шагает из небес на землю — щит на двух ногах-ходулях из железа: «Если Минздрав вовремя не предупредил вас, звоните в Бюро ритуальных услуг «Товарищ»».

А вот на другом щите в форме умилительной белой кошечки с вострыми ушками начертано совсем уже в цивилизованном ключе: «Вашей собаке — не собачья смерть! Организуем запоминающиеся похороны домашних питомцев и друзей: от червяка до крокодила. Закажите для своего «пета» траурный эскорт, распорядителя церемонии в чёрном смокинге и котелке. Гроб сопроводит монах ордена Св. Франциска, покровителя четвероногих тварей, а также плакальщики или духовой оркестр. Закажите ежедневную доставку цветов на могилу «пета» и подарки на Рождество животным в приютах Непроймёнска от имени почившего». Снизу, однако, чёрной краской, как рука достала, приписка-граффити, видать что, конкурента: «Врут они! Не могут они организовать правильное — по канону ― отпевание животных».

Рядом не щит, а настоящий хит: «Хороним любимые компьютерные блоки и серверы, заражённые неизлечимыми вирусами». Между железных ног щита стоит перевозная будка с надписью: «Виртуальное кладбище». На крыше будки уместились дюжина крестов — православный, католический, староверов, крест-свастика, крест-молот с серпом, или нет, это, наверное, не крестьянский серп, а мусульманская луна; и конечно, целая россыпь стелл — красная звезда, звезда Давида; тут же прибит смешливый и грызливый Лунный кролик с поставленными вопросиком ушами и без признаков хвоста — Будда. Надо заглянуть и копнуть: может, нарою среди глюков сервера искомый «голос»? Заглядываю в будку: сидит девица с фиолетовыми веками и волосами, с выпепеленным лицом и мертвецки-серыми губами, листает глянец, зовут её, — для публики, конечно, — Стелла. С нескрываемым презрением разглядела Стелла мою квадратную голову и на немой вопрос отвечает: помехи бывают, и типа голосов из-под земли, но смутно, как НЛО, чётко пока не слышали и на мониторах не наблюдали — но «голоса» вполне могут быть, только для их обнаружения нужно сначала сформулировать техзадание, купить оборудование и разработать специальную программу… Заключим договор, оплатите — попробуем искать…

Спасибо! Ещё я пепельным Стеллам бюджетных денег не платил!

По соседству какой-то гримёрно-костюмерный баннер: «Товарищество на вере «М. Припаркин и Ко.» — суперубранство в последний путь: наводим от простенького сельского румянца до карнавального макияжа; делаем предохраняющие от тлена мавзолейные прививки; причёсываем, бреем, стрижём ногти; сводим неприличные татуировки; придаём ― на вкус распорядителя ― требуемое выражение лицу покойного; изымаем золотые зубы и коронки в память; облачаем тело в модное одеяние или, напротив, в музейный винтаж… Более 101 услуги!»

Дальше по дороге, безымянным самозванцем, косой и кривоногий, оборванный весь баннер: снизу он обклеен листочками розового цвета: «По этому телефону можете заказать приятные заупокойные речи и напутствия усопшему, тексты песен, сонетов, тостов и нанять профессиональную команду поминальщиков». Там же висит дармовая объява: «Набираем агентурную сеть: вербуем агентов по кастингу и источники информации о покойниках из моргов, от полиции и «скорой помощи», добрых соседей». Сию заманиху изучают две старушки, беседуют: «Весной агент и агентесса из разных похоронных контор на лестничной площадке — своими глазами! —передрались за тело в кровь. Он: «Мой подснежник! Я первый приехал!» Она: «Мои мусорá тело из снега доставали, регистрировали, значит, мой!» Он: «Ты нелегалка в ритуале!» Та: «Теперь это наш район!» И в драку! Своими глазами!»

По соседству взмывает в небо щит похоронной конторы «Птица Феникс». Это в обрядовой научно обоснованной культуре самый шик! Сия птица обещает хоронить по сказочным сюжетам, в хрустальные гробы, сооружает ковчеги для надгробных флагов с применением вексиллологической символики, проводит мумифицирование тел, возит в модных катафалках-иномарках, привлекает искусных церемониймейстеров с флагами и звуковыми сигналами и опытных обрядовых поэтов, возводит достойные архитектурных конкурсов некрополи, предлагает на выбор любые символические атрибуты и обрядовый декор —  ансамблевый во всём подход, а у тех, кто жаждет послужить науке и просвещению, изымает органы в анатомический театр Непроймёнского медуниверситета. Красота! Сам рядом ляжешь! Правда, весь низ щита с Фениксом обклеен партизанскою листовкой с гребёнкой отрывных телефонов: «На кладбище завёлся трупный вампир из группы риска. Он способен заразить тело вирусами через кровь. Кому нужны прививки…»

Ещё один щит, внушающий уверенность: «Храните «гробовые» только в нашем банке», — вещает розовощёкая старушка, с улыбочкой и пачкой банкнот в руке. Свою денежку она, не глядя, передаёт через плечо, надо полагать, ангелу-хранителю, кой возвышается за её спиной. Крепкий такой вышел ангел, без сентиментальности, одетый в чёрный пиджак с галстуком и большие ястребиные крылья. Всем же не внявшим сей миленькой старушке, обещают всего лишь «кредитование похорон под божеский процент».

Дешёвенький щиток, скорей кусок фанеры: «Студенты Непроймёнской консерватории: создадим достойный фон проводам в последний путь. Живая музыка и певцы: духовые, струнные, ударные, меццо-сопрано, баритон, бас, хор. Репертуары — классический и оригинальный». Снизу приписка фломастером: «А мы, простые студенты из ближайшей общаги, всегда готовы помянуть хорошего человека. Телефон…»

Частокол однотипных и односложных простеньких щитов: «Кого похоронить дёшево и сердито?»; «Срочно страхуйте свою жизнь или, на худой конец, здоровье!»; «Для халявщиков: вклад «Наследник»», «Пуленепробиваемые бронированные гробы китайской компании…», «Памятники и ограды для глав администраций и депутатов», «Мемориальные комплексы и некрополи для цыган. Дворцовая архитектура!», «Парадный бронетранспортёр с лафетом для доставки гроба в зал прощания», «Новация! Древнерусское погребение в кургане», «Перенос захоронений с «Шестого тупика» на вновь открытое еврейское кладбище», «Хороним субкультуры: для рокеров — гроб, обитый кожей, с молнией наискось и цепями; для гóтов — …», «Надгробные флаги: зажимы, обивка «вгладь», ансамблевые принты, вышивки, клеевые печатные и вышитые аппликации, шнуры на тесьме, выпушки и двусторонние симметричные рюши, художественные вышивки любых эмблем и орнаментов», «Выселение покойников с погоста по решению администрации или суда», «Гробы-коконы (очень популярны в Германии!)», «Погребальная ладья — рыбацкий шитик с двускатной крышей, в стиле евро- или древне-русской похоронной культуры. Сплав по любой реке…»

Ещё между щитами торчит передвижная книжная лавчонка «Песни Орфея, книги для познания загробной жизни». Там что-нибудь про Аида, царя мёртвых, в дохристианской греческой традиции.

Да ну! Кроме замаранного неаккуратно «Добро пожаловать!», всё это морально устарело, а с этикой вообще труба! А для говорящей могилы, думаю, как раз важна этика, мораль. Разве что, пожалуй, вот эта брутальная рекламка под красочным изображением длинноволосого, как хиппи, сияющего в экстазе пианиста за белым ослепительным роялем, в куртуазном снежно-белом смокинге, с чёрным треугольником платочка из кармана, при белой бабочке на шикарной чёрной шёлковой рубашке: «Умирать, так с музыкой погромче! Если вы предполагаете, что усопший попадёт непременно в ад, есть действенное средство прогнать от него всех чертей! Закажите музыку буги-вуги и рок-н-ролл! Чертям, обещаем, тошно станет!»

Ладно, для вас, иногородний читатель мой, представлю ещё карту туристического маршрута по «Шестому тупику». Это, в размерах, почище Бородинской панорамы будет: красочное панно, по верху густо обсиженное неразумной крупной птицей, упёртое швеллерами в самые, кажется, небеса. Если не вглядываться в топографические знаки, изображение «Тупика» похоже на лицо ужасного по сути великана. Посредине кладбища два сероводородных озерца, как два жёлто-зелёных драконьих глаза взирают гипнотически на туриста-жертву. Светлый нос — это центральная аллея. Морщины — дорожки боковые. Рот — заасфальтированная площадь. Обильные шевелюра, борода, брови и усы — суть тёмно-зелёный лес с кустарником — покрывают четыре пятых всей площади кладбища. И, наконец, овраг перерезает полумесяцем великаново лицо от уха и до уха, как полагается шраму от косого удара саблей. Внизу скромный ценник столбиком в три графы: номер экспоната (читай: могилы) — почившее в бозе лицо — цена за осмотр и комментарий экскурсовода. Всё как европах, здесь мы не отстаём! Только на Лондонском кладбище за подход к могиле Карла-нашего-Маркса берут по три фунта стерлингов с каждого турноса, а на «Шестом тупике» отымают по-людски.

А вот, наконец, присоседился оригинал! Будочка размером с деревенский сортир на две персоны стоит себе на отцепленном прицепе к легковому авто, на самом солнцепёке. Над дверцей витиевато исполненная надпись: «»Последнее слово». Индивидуальный предприниматель Пронус Умрихин, сочинитель эпитафий и автоэпитафий».

О, здесь есть материал, где развернуться: автоэпитафии на надгробной плите — это, бессмертный читатель мой, почти что говорящая могила!

Отвлечёмся… Пронус Умрихин самый известный местной публике непризнанный поэт. Сколько заразных афоризмов и анекдотов напустил он на безиммунитетный к искусству народ Непроймёнской стороны! Дух захватывает, когда вижу такого человека! Это метеор, комета! Русская тройка против него — сущий тормоз. Самотворящая голова Умрихина летит далеко впереди хвоста, а слушатель-читатель-зритель всегда остаётся где-то позади, в звёздной пыли, оставленной летящим в неведомую даль поэтом. Он, то на твоих глазах варит сталь новых русских слов, то улетает в Антарктиду поклоняться серебристому пингвину… Он вечный двигатель, в норме ― он сильно возбуждён, с людьми — навязчиво словоохотлив. Мне даже непонятно: как поэт Умрихин может уместиться в будке из фанеры, когда его мир — Вселенная от и до. Умрихин законченный провидец: вот сейчас войду, и он своим поэтическим взором в миг явственно узреет на моей груди медаль. Родители назвали его слишком ретроградно — Проном; тогда, подрастя, он, дабы сменой имени не обидеть своих стариков-кормильцев, приделал латинское окончание мужского рода, и с тех пор пристаёт к астрономам всего мира с просьбой назвать своим звучным именем Пронус какую-никакую новую галактику, туманность или на худой конец яркую звезду, но только не мёрзлую планету или, тем паче, пустяшный спутник. Здесь, в будке, в духоте и пыли, он торчит, конечно же, на подработке — самом почтенном занятии для истинно русского поэта…

По приставной лесенке захожу, стучу построже: с поэтами строгость завсегда нужна! «Милости прошу!» Так и есть: поэт Умрихин собственной персоной. За пятьдесят немного, худенький, блондинистый, курчавый, с острыми локтями из-под радужных цветов рубашечки с коротким рукавом, с приподнятой как бы в приятном изумлении белесой бровью и отсвечивающим из-под неё водянистым глазом — под второй, верно, ужалила оса, когда пыталась свить гнездо под крышей, — и поллица Умрихина несвоевременно распухло и перекосило. Сам сидит на табурете у откидного столика, как в купе жд-вагона, напротив тоже зелёный табурет, непритязательный, какие колотят заключённые в столярных цехах на зоне. Давненько я на табурете не сидел! Усаживаюсь с удовольствием, предвкушая простые удобства и интересный разговор, да только оказался табурет расшатан. Делаю вид из себя, официально представляюсь и первым делом уверяю поэта, что знаком с его творчеством не понаслышке и, мол, ценю и проч.

— То ли ещё будет! — взлетает к фанерному потолку Умрихин с одной моей хвалебной фразы. — У меня сумасшедший взлёт на новой теме! Полюбуйтесь: творю, засучив оба рукава! Приношу имиджевую пользу государству и несу высокую культуру в отчасти живой пока ещё народ.

— Пользу несёте, значит, и начальству, и народу?

— Всем, товарищ Бодряшкин, всем! На «Тупике» все равны! Меня здесь озарило: как можно расцветить наш сирый вещный мир! Вы представляете хотя бы, как в кладбищенском хозяйстве мы отстали от ведущих стран?

— Куда ведущих? — спрашиваю, вырвалось непроизвольно. — На кладбище?

— И туда! Пора уже России отличиться по части похорон и обустройства кладбищ. Зелёная тоска пронзила моё сердцем, когда я узнал, что ни одно российское кладбище опять не вошло в десятку самых известных в мире! Для чего жить, если сгинешь, и даже места твоего захоронения не вспомнят? Тогда я ринулся сюда и…

Далее поэт Умрихин весьма дельно для постмодернистского поэта рассказал о новейших стилевых течениях в похоронном деле. Прошёлся первым делом, как художник, по декоративной части, по эстетике интерьеров похоронных объектов и изделий для проведения церемоний и процессий: важно, оказалось, получить их индивидуальный, системно насыщенный символикой и легко идентифицируемый облик, благоприятно воспринимаемый пока что ещё живым народом. Отечественные кладбищенские скульпторы, увы, держатся евростиля, посему у нас преобладают католические образцы. Где, спрашивается, в архитектуре памятников темы русской лирики? А как умрёт православный наш поэт ― так и зароете его под католическую глыбу? А тема русской армии? Когда одинокая красная звезда из символики ушла, что осталось? — пусто! В архитектуре похоронных зданий вообще полный застой. Куда начальство смотрит? Будто само оно вечно и не желает быть похороненным триумфально, на века. Что Непроймёнск! — во всей стране нет ни одного зала прощания с государственной, с ведомственной — даже с военной! — символикой. Вокруг заслуженного гроба — унылая безликость! Где обрядовое общение с архитектурой? Вы, может быть, всерьёз полагаете, что эти каменные облицовки, или современные пластические формы, или текстильный драпировочный дизайн способны поправить дело? А кричащая убогость памятников, а неоригинальность в их объёмной пластике! Типовой архитектурный стандарт на кладбищах выглядит ужаснее «хрущовок» в городах. А ведь на всех архитектурных и дизайнерских факультетах преподаётся макетирование и проектирование малых архитектурных форм ― и где же теперь снуют эти дипломированные толпы мастеров? И проектов семейных памятников, семейных склепов и усыпальниц практически нет, а спрос на них — как городская очередь на муниципальное жильё. В России уже ни прожить, как в земном саду, ни умереть красиво! А уж до обрядовой стандартизации похорон мы вообще вряд ли доживём. За державу обидно! Получаемся «Иванами, не помнящие родства»…

— С гробами-то хотя бы у нас всё в порядке? — спрашиваю поэта Умрихина, самому даже интересно. — Перспективы есть? Леса, вон, до сих пор полно.

Отнюдь! И рассказчик ударяется в ретро. Ещё Пётр I своим указом запретил изготовление домовин — долблёных из цельного ствола гробов — дабы не переводить понапрасну лес, нужный для строительства флота; гробы стали делать из пилёной доски и украшать драпировками. А хоронить в дубовых гробах Правительствующий Сенат указом от 2 декабря 1723 года вообще запретил. Сообщение об этом Сенат разослал во все епархии России: «О неделании дубовых гробов. Его Императорское величество указал, хотя дуб к непотребным и ненужным  делам  рубить весьма запрещено, однакож и за таким прещением, ещё являются гробы дубовые. Того ради из Синода во все епархии послать подтвердительные указы, дабы священники нигде и никого в дубовых гробах не погребали». Также было запрещено изготовление и долблёных сосновых гробов. Их разрешалось делать «токмо из досок». С тех пор гробы начали колотить в частных мастерских, а также в ведомственных: военных, морских, тюремных — для своих умерших. На гробы шла древесина самых дешёвых пород: березы, ели, сосны. Исключение делалось только для знатных особ. Для них гробы пилились из доски дорогих пород, украшались резьбой и накладками.

Да, соглашаюсь: дубов в России не хватает!

— Зато нынешний рынок гробов, наверное, блещет.

— Забит абсолютно безликими гробами! Что зарубежного, что отечественного производства. Это касается как навороченных и дорогущих гробов из массива дерева — «элиты», так и «эконом-класса». А уж образы деяний во благо Отечества и символика гражданства и гордости российской в гробах не отражены никак. Грустно умирать в России, господа!

— Ну, вы-то, наконец, порядок наведёте — в части эпитафий и вообще, — бодро говорю, возвращаясь к своим осинам. — А, сочиняя эпитафию, вы общаетесь с душой умершего?

— Самый ходовой вопрос! Если бы на табурете сидели не вы, а дева с бюстом третьего… нет, лучше четвёртого номера, или дама с пятым, я бы запел: о, да! общаюсь! — придвинулся вплотную и понёс про душу… Но вам, учёной кандидатуре, отвечу как поэт на плахе: что-то там всё же есть! Или кто-то. Иной раз вижу или чую.

— Ну, это, может, вы?.. — делаю характерный жест по горлу.

— Ни боже мой! Я теперь мало-средне пьющий.

— Значит, это животный страх. Над чем сейчас работаете?

— Вот, можете взглянуть на образцы.

— Лучше прочтите сами: вы поэт! Давненько вас вживую не слышал. Местечко здесь для хорошего чтеца, конечно, не ахти…

— Так вы, значит, помните, как заткнули поэтов и ораторов на эстраде в городском парке? Было же когда-то в Непроймёнске местечко для чтецов… Теперь читаю только на «кооперативах» и банкетах — такова судьба русского поэта…

— Материальная судьба русского поэта совсем не оригинальна. В америках-европах материально преуспевающих национальных поэтов тоже нет: как сам бывал — не видел ни одного.

— Поэтому русские поэты не рвутся в диссиденты. Вот, извольте, эпитафия на главу администрации района, вчера похоронили. «Когда я отказался вступить в партию недогоняющих, меня согнали с должности и в непонятно откуда вспыхнувшей ненависти обещали вообще зарыть. Я ещё подумал: ну, зарыть — это в переносном смысле, сказано в пылу. Как же: закопали в прямом смысле! Теперь сожалею: зачем столько лет пахал на губернское начальство, жилы рвал, особенно на гиблой ниве публичного бодризма жителей дотационного района. И всё же я не конченый лакей и умер стóя!».

Я не полит, но в государственные рамки заключённый! Услышав в тексте эпитафии про бодризм, я чуть было с табуретки ни навернулся прямо на занóзный пол. Триумф! Моя работа не пропала зря: термин «бодризм» и сам новый стиль работы с народом утверждается во властных структурах и овладевает начальствующими умами, о поэтических — молчу. Даже в фанерную душегубку «Тупика» влетела ласточка идеологии бодризма и свила в ней гнездо!

Тут, убедившись в произведённом на меня впечатлении, поэт Умрихин берёт из стопки следующий листок формата А4. Читает: «Я была ещё не старуха. Но кому-то понадобилась моя квартира в старой части города, и меня, чтобы не нянчиться, «расселили» сразу на кладбище. Прохожий, я, как христианка, простила своих убийц, ты — как знаешь».

Берёт Умрихин ещё листок. «Мы, супруги Зепаловы, умерли в один день, и похоронены на «Тупике». А в жизни оказывались в тупике пять раз. Первый — когда началась перекройка, и мы потеряли счастье, покой и всё материальное: дипломы, работу, квартиру, дачу, сбережения… Второй — когда, вступив в партию патриотов, с антинародной властью боролись изо всех своих сил, и силы закончились. Третий — когда дети выросли, усмехнулись и ушли служить начальству, оставив нас одних — стареющих, больных, без имущества и денег. Четвёртый — когда вернулись дети и сказали: у нас тоже ничего нет, это конец. Пятый — когда и государство в барачной развалюхе дома престарелых бросило нас задыхаться в дыму пожара. И вот мы, наконец, в шестом, последнем своём тупике. Как мы устали жить…»

— Ну, батенька мой! — восклицаю, вырвалось непроизвольно, ибо сам не отошёл ещё от радости нежданной встречи с бодризмом. — Поэт, а столько уныния и пессимизма! А есть у вас нечто пободрей? Пободрей-то, конечно, пободрей, но чтоб не очень!

— У меня большинство таких. Вот редактирую автоэпитафию, к обеду должны забрать. Инженер заводской один, не дотянул до пенсии четыре часа, умер на работе. «Прохожий, спроси, как я жил? В голове — чужие принципы, на макушке — плешь, в глазах — линзы и телевизор, на шее — семья-кровопийца, в сердце — измена, в желудке — язва, в печёнке — коллеги, в позвоночнике — грыжа, на коленях — синяки, на душе — тоска, в карманах — воры… И много я потерял?»

Крик души! И тут меня посещает смешливая мысль: беспощадный реализм роднит эпитафии с надписями в общественных туалетах на стенах. Действительно, где, как не на толчке или перед смертью человек рискнёт рассказать голую правду о себе и о настоящем своём видении мира? Здесь человек гол, одинок, и становится «другим».

— А чтó пишете, когда на покойника по существу нечего писать?

— Тогда пишу коротко, общо, но жизнеутвержающе, что-нибудь: «Отнятый у грядущих несчастий».

— В стиле бодризма… Вы с этим стилем знакомы?

— С ним любой думающий человек знаком. На надгробье самобытного русского философа Григория Сковороды написано: «Мир ловил меня, но не поймал».

— А для покойников-атеистов от искусства нечто вдохновляющее в последний путь найдётся?

— А то! — Тут Умрихин вытащил из узкого кармана брюк заветную записную книжечку поэта, и пролистал, ища. — Если, скажем, в авиакатастрофе грохнется целый симфонический оркестр, предложу организаторам похорон вот это высказывание идеолога постреволюционного атеистического искусства товарища А.К. Гастева: «Мы не будем рваться в эти жалкие выси, которые зовутся небом. Небо — создание праздных, лежачих, ленивых и робких людей. Риньтесь вниз!.. Мы войдём в землю тысячами, мы войдём туда миллионами, мы войдём океаном людей! Но оттуда не выйдем, не выйдем уже никогда».

— Для братской могилы — вполне! А для родного высокого начальства нечто хрестоматийное найдётся?

— «И я хотел как лучше…»

— Годится! А импортные эпитафии есть? Кондовые, дабы прохожему сразу ясно становилось: кто эти буржуины из себя такие. На Западе есть классики?

— Есть кондовый классик: Эдгар Ли Мастерс, поэт из Спун-Ривера, США. Он классик по псевдоавтоантологиям.

— Давайте классика по псевдо! Надеюсь, он с пафосом?

Тогда поэт Умрихин, встав на табуретку, уже наизусть, да ещё с кальвинистским беспощадным пафосом, декламирует Мастерса под самый фанерный потолок:

«И для нашей страны, и для человечества,

И для каждой страны, и каждого человека

Полезней внушать не любовь, а страх.

И если наша страна скорее

Пожертвует дружбою всех народов,

Чем откажется от богатства,

То и человеку опасней терять

Не друзей, а деньги.

И я срываю завесу с тайны

Извечного недовольства:

Когда люди кричат о свободе,

На деле они жаждут власти над сильными.

Я утверждаю ― народ ни на что не годен

И ничего не добьётся,

Если мудрый и сильный не держит розгу

Над тупыми и слабыми».

— Социал-дарвинистская жесть! — возмущаюсь я, вырвалось непроизвольно. — Совсем не русский путь: в России социал-дарвинизм ведёт к социальной революции. Это вещает Мамона через уста хозяина западной жизни. А персонажей сей лжеавтоэпитафии у нас поймут как…

— Мудрый и сильный — это начальство, а тупой и слабый — народ, —быстро соображает поэт Умрихин.

— Вот именно! Народ не доводи! Негоже разделять народ и начальство: они у нас вот-вот станут окончательно едины! По-моему, в адаптированном к российской практике варианте сей эпитафии, при переводе с английского, должна проводиться объединяющая мысль: мол, я-то, покойник, сам по себе хоть куда, но соображаю, что в целом народу без начальства — никуда. Как это ни смешно, главную мечту апостолов и мучеников — преодоление страха смерти — воплотила в жизнь постхристианская цивилизация. В капиталистическом обществе человек есть совокупность потребляемых им вещей и услуг: живёшь, пока потребляешь, и естественно, смерть из главной трагедии жизни перешла в рутину — в разряд статьи расходов…

Утешил меня поэт-некрополист Умрихин: недогоняющие, выходит, на правильном пути!

— А начальство здесь не достаёт вас как индивидуала? — спрашиваю, самому даже интересно.

— Как же! Раньше начальство доставало художников по части содержания их творений, чтобы направлять, а сейчас — исключительно по части содержания карманов, чтобы потрошить. Засылает пожарников, энергетиков, землеустроителей, спецов ЖКХ, санитаров с санэпидстанции, участкового полицая, эколога, дозиметриста… десятки лап! А буквально час тому назад — это в воскресенье! — явился ко мне налоговый инспектор, объявил новшество: любое упоминание физического лица в эпитафии является его рекламой, а за рекламу нужно платить…

— Эпитафия — теперь реклама усопшего лица?!

— Инспектор говорит: по закону, выходит, реклама. В налоговой они и сами не сразу догадались. Им приказали на выборы деньги в бюджет накачать, стали везде искать — и наткнулись. Реклама усопших лиц предназначена для размещения на кладбище ― в общественном месте, вот и плати!

— Самозванец приходил.

— Квитанцию на оплату выписал! Форма бланка и печать налоговой инспекции, я живодёров знаю.

— Значит, опять простаков ищут: кто-нибудь да заплатит, побоится с налоговой связываться — психология! Деньги в бюджет упадут, считай, с потолка, а находчивым инспекторам — премия…

Выхожу из будки поэта Умрихина на воздух, и с верхней ступеньки вижу: коренные непроймёнские цыгане решили ударить по азиатским конкурентам. «Смотрящая» загодя по сотовому вызвала подкрепление из цыганского квартала: подъехали четверо мужчин и теперь, визжа про малярию и чуму и маша руками, идут всей оравой на цыган-люли из Таджикистана… А для кого же писано мелом на стенке у самого входа на «Тупик»: «Вор и мошенник, здесь не жаждут чужого»? С цыганами пора особо разобраться! Российские цыгане азиатских люлей за «своих» не держат и при случае гнобят, как природных конкурентов. Ну, кому кого гнобить — начальство разберётся!

Подхожу к самой уже арке кладбищенских ворот.

В Непроймёнске ходит поверье: если на каменной арке «Шестого тупика» написать свою просьбу, то Бог её исполнит. Вся белая штукатурка буквально испещрена надписями просителей чудес. Неподалёку от кладбища полно студенческих общаг, посему большинство просителей заказывают сдачу ближайшего экзамена — по начерталке, сопромату, биохимии, сольфеджио… Кто побогаче, просит у Бога помощи в сдаче правил дорожного движения и получении водительских прав. Кто понесчастней, умоляет вернуть долги и вообще: «Господи, помоги! Пусть Джабраил вернёт мои деньги и уберётся из Непроймёнска в свои горы навсегда. Аминь! Оля». А вот чиновный взяточник, по почерку узнаю: «Господи, сделай так, чтобы меня и на этот раз пронесло», и приписочка другой рукой: «Чтоб тебя пронесло!».

Вдруг из ворот — не гуськом, а лавой — вываливается целая команда поддатых, с не зачехлённым инструментом, музыкантов — худых и молодых: поди, студентов местной консы, сиречь консерватории, если кто не понял. Ну, это не те бугисты с рекламного щита: одеты попроще и без рояля, но и не из подвального джазбанда — в общем, современная музыкальная бурса. Смеются в голос анекдоту. Знать, возвращаются с халтурного «жмура», и уже с калымом. Им неймётся! Чаю, возбуждённая погостом жажда бурной жизни прёт в русле молодёжной антитезы всему и вся! Они разом тормозятся возле почтенной супружеской пары. Тому есть повод: мужчина, развернув предвыборную газетёнку с лицами кандидатов в думцы, засаленные от колбасы, закупленной только что в прикладбищенском киоске, щедро набросал кусочки мигом набежавшей стае бездомных кобелей и сук, всех почему-то однотонно рыжих; те обнюхали и, вдруг, ощетинились и свирепо стали рычать, лаять и даже напрыгивать на сердобольца. Собак не доводи! Затем, как по команде, поставили хвосты трубой в знак сохранения достоинства и куцым гуськом удалились в бурьяны.

К слову, это на первый только взгляд псы в стае все кажутся одинаковы по цвету и размеру, а приглядишься: у одного кобеля хвост-обрубок, тот хромает на обе ноги, а другой — только на одну, у этой суки разорванное до основанья ухо, а у той — бок весь в лишаях и свисающих клочках… А кто научится читать по физиономиям собак, у того жизнь станет богаче!

Как бодро подлетала стая, развевая по воздуху слюнищи из пастей, и как у обнюхавших колбаску псов поочерёдно шесть становилась на загривке дыбом и пасти пересыхали вмиг. Добрый же колбасодар, оторопев от сцены, — тут недалеко и до инсульта! — вертит в руке и подносит к носу остатний кружок аппетитной с виду полукопчёной колбасы, нюхает ровно пять раз, и говорит супружнице пять фраз, вслед каждому понюху:

— Ба! Чудеса! Псы не стали кушать колбасу! Это почему? Зажрались?!

— Из видовой солидарности, папаша! — с серьёзной миной, влезает с объяснениями студент из консы, с медною трубой под мышкой — стало быть, трубач. — Колбаска изготовлена пропащею рукой!

— То есть?

— Объясняю: всю торговлю, равно как и живность, вокруг «Шестого тупика» держит местный цыганский барон. Он благополучно отсидел за наркоту, а теперь решил податься в легальный бизнес: запустил колбасный цех и — не пропадать же дармовому четвероногому добру! Вы, папаша, держите в руке свидетельскую жертву…

— Будет вам! — как опомнилась тогда супружница колбасодара в очевидном беспокойстве от быстрого скопления веселевших на глазах зевак, толпою подваливших с очередного автобуса. — Псы испугались той девушки, с дубинкой за плечом, — она махнула рукою в сторону Маруси.

Но почему-то тётка собачью колбасу у мужа всё же отбирает и закидывает подальше в бурьяны. И тогда тянет своего добряка за рукав, дабы продолжить мерный путь к кладбищенским воротам.

— Что за народ! — с осуждающим пафосом вступает другой студент, вдогонку крепкой паре указуя, как бутафорской саблей, наканифоленным смычком от скрипки, стало быть, скрипач. — Чурается сермяжно-санитарной правды! Чем бросать продукт, лучше бы снесли его начальству в экспертизу! Чтó остаётся нам, простым, но даровитым музыкантам?! Так сыграем, друзья, не корысти ради, а токмо во исполнении воли отвергнутой и оттого в бозе почившей собачьей радости!

И ну студенты ржать и выдувать из меди бодрящие пассажи, и грохать в барабан, и визжать со скрипом, точно хрестоматийные «весёлые ребята», хоть новый фильм снимай! Знать, живуч типаж весельчаков при катафалке! Собравшийся народ, естественно, хохочет — пришли ж на кладбище поминать, не помирать. А мне припомнился из Гашека эпизод о заводе мясных консервов его императорского величества, на коем перерабатывали на поставляемые фронту консервы всякие гниющие отбросы: сухожилия, копыта, кости… Чем непроймёнский цыганский барон, завязавший с наркотой, хуже проигравшего мировую императора Австро-Венгрии: аристократия всему научит!

Маруся, услышав, верно, медь и бой, закончила кормёжку, выдвинулась к музыкантам и, вдруг, повеселев, с девчоночьим азартом, из-за спины перекинула косу на грудь по большой дуге. Клянусь вам, бесценный читатель мой: считайте, жизнь в сирости прожить, если хоть раз не увидеть, как по дуге от женской головы летит, изгибаясь, полутораметровая медная коса! Народ на миг оцепенел, даже кто совсем не собирался…  

— А ты, подруга, — тогда кричит Марусе ошалевший, как и я, трубач, — срази меня своей косой под самый корень! Нет, стой! Народы, стойте все! — орёт он, вдруг, остановившейся толпе, уже не на шутку заводясь. — Смотрите на неё! Вот брутальная девица с опасною косой и битой! Такая, граждане, забьёт старуху Смерть в сырую землю по самую причёску! Тебя, великую, с косой и битой, объявляю Антисмертью! То есть Жизнью! Народы, все слышали меня?! Пред вами жизнь сама! Ура, товарищи! Пришла Свобода! Теперь бояться нечего: помянём усопших и все на баррикады — драться за реформу ЖКХ! А тебя, жизнь моя, — сбавив тон, стелется трубач перед моей Марусей, — тебя придём с музыкой на «Тупике» искать — сейчас только подкрепимся малость…

— Твоя Свобода следует за дядей самых честных правил! — вступает ещё один студент, бухнув четырежды в пузатый барабан. — Медали тень и крези-галстук — да он как выходец из вод голубых и ясных, как самый дядька Черномор! — Бухает ещё четыре раза, во всю силу. — Скажите, дядя, ведь не даром в глубинах моря нет пожаров!..

Ещё один концерт! Нанюхались метана с озера… Маруся — редкость! — просияла всем лицом. Понравились мальчишки — своей бодростью и звуком! И то: не всё ж моей Марусе знаться с матёрыми отцами коллективов и семейств! Успел заснять её улыбку своим третьим глазом…

Вам, внимательный читатель мой, кой не видел автора мемуара ни въяве, ни в подписанном фото на доске почёта в городском парке Непроймёнска, объясню пассаж зоркого ударника из консы. На мне в тот день сидел любимый голубо-сизый джемпер машинной вязки — тонкий и уже не колючий после сто первой стирки. Диковинка, он достался мне по жребию при распределении вещей, пожертвованных добрыми гражданами Сломиголовскому интернату, где я вырос. Против сердца на джемперке имеется странное цветастое пятно в форме песочных часов, издали похожее на медаль, а из-под горла вертикально вниз спускается ещё темноватая полоска — эта и вовсе смахивает на строгий галстук дипломата. Это я ещё майорские погоны опускаю! Их тоже заинтересованный взгляд мог бы на плечах джемперочка углядеть. Брак вязки, по содержанию, а мне, по форме, вышло ещё как к лицу! Треть века джемперок ношу — пришёлся на удачу!

 

Товарищ Бодряшкин за работой: записывает столбиком шпионов

 

Мемуар 3. Глава 4.

По кабелю голландского TV идём согнувшимся гуськом: я, торя дорогу из собачьей тропки, раздвигаю толстенные стебли бурьянов, ломаю и топчу их в комле; Маруся, превозмогая отвращенье, щурясь и едва дыша, вся в мурашках, замыкает.

Отмечу, как свидетель жизненной фактуры: в городских бурьянах неприятно до озноба! Совсем не матерковский лес! Бурьян весь под слоем липкой пыли, в старой паутине, в хлопьях гари от машин и от сожжённых пацанами резиновых баллонов, хотя земля влажна и испаряет — ночью дождик лил. Тяжёлые и бурые травины стоят вперемежку с частоколом из белых костлявых остовов стеблей засохших прошлогодних сорняков. Попадаются трухлявые и кособокие деревянные столбы и колья ограждений давно заброшенных огородов и делянок, со ржавою обмоткой и концами колючей проволоки и вбитыми без всякой системы, ржавыми теперь, согнутыми гвоздями. Под ногой, через шаг, развалы пустых бутылок — пластиковых и стеклянных, сгнившие венки с бумажными цветами, проволочные остовы давно истлевших венков, драные мешочки и пакеты, битое оконное стекло, комки потерявших цвет сигаретных пачек, бутылочные пробки, хлам… Это я ещё собачьи кучки опускаю! Здесь, в бурьянной сельве, звериные и людские тропы пересекаются в замысловатых траекториях — целое блуждалище выходит; из космоса бы снять и карту изготовить: географические карты родной сторонки очень уж люблю! И, простите реалиста, очень душно от пыльцы и пыли, а местами остро пахнёт мочой и свежим калом. Нет, туалеты, конечно же, где-то на «Тупике» имеют место быть, только, по традиции, не больно-то посещаются народом — не за тем на кладбище пришли, чтобы искать по редким указателям сортиры…

Чу, слышу голоса! Впереди просвет. Я, востря глаза, ушки на макушке, осторожненько так выглядываю из стенки бурьянов…

Ба, вот картина! Шесть соток пустыря, утоптанного и слегка расчищенного от травы, явно недурным сценографом и бутафором превращены в театр на открытом воздухе! Не будь я прирождённый патриот, так взялся бы с дотошностью клевещущего диссидента описывать пустырь, как лес в Матерках, уж больно «живописен». Не живопись, а мерзость и позор! Горы мусора, проволочные остова сгоревших резиновых баллонов, россыпи грязных осколков битого стекла тускло отражают, мертвечина оголённых стволов клёнов, разбитые ящики и тряпки, вонь… — да ну! Если бы новый Гоголь сцену описал, вы, брезгливый читатель мой, с отвращенья, зараз перелистали страниц восемь, не читая. Представляю, с каким наслаждением голландцы, ценители средневекового пейзажа, смакуют наш позор!

На переднем плане возвышается, как трон, облезлое в лохмуты кресло с высокой слишком спинкой. Оно хлебнуло на своём веку и дождя, и града с ветром, и хозяйского обращения — сполна отведало судьбины дачной мебели, если мыслить шире. У ножки трона сидит, прислонившись безруким пустотелым боком, портновский болванчик дурной формы — старый и облезлый, он даже без глазниц. Вокруг трона в весёлом беспорядке набросана разноцветная скорлупка крашенных яиц пасхальных, якобы свежих — во, дурят иностранцев! — и поблескивают россыпи рыбьей чешуи — будем считать, леща и воблы. Перед этим как бы креслом жуткое кострище пионерского размаха. В кострище груды оплавленных бутылок, покрытых ржавой сединой мятых консервных банок, перегоревших костей, проволоки и гвоздей. Подле кострища, составлявшего безусловно сердцевину всей композиции пустыря, стоят на деревянных ногах три скромненьких щита из фанеры. Книзу каждого щита укреплена фанерная коробка с прорезью для пожертвований денежных купюр. На щитах убористые надписи о многих восточных и евро-языках, включая русский: «Дамы и господа! Я не бедный и ничего у вас не вымогаю. Здесь лишь проверка на широту вашей души»; «Сюда вносите пожертвования на изучение загадочности душ русского начальства»; «Крези-поминания! Закажите метафизическое поминание за упокой экзистенциональных душ». Мне ясно: здесь любопытствующего евро-посетителя «Шестого тупика» обирают немного тоньше, нежели у самих ворот.

В пяти метрах от кострища, пологим амфитеатром располагаются шесть рядов манекенов. Они, как толпа зрителей на трибуне стадиона, весьма разнообразны в содержанье и пёстренько облачены. Передний ряд манекенов размещён лежа на сырой земле; второй ряд, без ног, — сидя на чём попало; третий-пятый — стоя плечом к плечу; а фигуры последнего ряда возвышаются над самими бурьянами и будто норовят взлететь на небеса или, по меньшей мере, дотянуться поднятыми руками до нижних веток из куртины сухостойных клёнов, составивших как бы «задник» сцены.

О «заднике» скажу отдельно. Теперь из засады под транспарантом «Слава КПСС!» видны стали мне ветки и потоньше. На них рассажены — в натуральную величину — поделки пёстрых дятлов, сереньких ворон, грачей, сорок, воробушков, ну и двух белок. Птицы, замечу, все пустейшие в породе, а белка вообще грызун! Я бы, если что, рассадил учёных филинов, мудрых чёрных воронов и хищных коршунов-тетеревятников в компании с брутальными орлами — для облагораживания пустырной сцены. Птицы, чаю, сработанны из лёгонького пенофлекса: ветерок их покачивает и, трепля оперенье, как бы оживляет. Они застигнуты художником в миг созерцательный: пялятся, опустив головы, одним глазом в сцену, другим — в небо, и только сорока-белобока, водрузив на нос очки, читает, явно для отвода глаз, кулинарную, похоже, книгу. В двух манекенах, весьма немилосердно прибитых ржавыми гвоздями к стволам ядовитых клёнов, узнаю казаков из разъездов в Матерках. Они как-то выцвели пятнисто и облезли под кислотными дождями и от солнца. А один казак изрублен в хлам, с большущей дыркою во лбу и свисающим казацким усом. Тот прискорбный факт, что левый ус бодро, как полагается, с лихостью торчит закрученный наверх, а правый, отклеенный не по уставу, облепив глиняную люльку, свисает вниз уныло, придаёт лицу нелепое и страшно оскорбительное для казацкого рода выраженье.

Ну ясно — не пустырь, а сцена. Для «манекен-шоу». Странно: при всём несходстве в содержании паноптикум из манекенов по производимому впечатлению чем-то походит на статуи терракотовых воинов из Сианьского музея китайского императора Цинь Шихуана. Только безоружные ряды здесь стоят не в боевом порядке, а полукругом, вокруг кострища, и между рядами — широкие проходы для посетителей и техники TV, а вместо императорской конницы пасутся козлы да бараны, само собой, под зорким присмотром сторожевых двух волкодавов. Зато на ветках усохших клёнов сидят поделки птиц с разящими клювами, и этим зооразнообразием музейных экспонатов автор манекенов превосходит основателя династии Цинь.

Экспонаты здесь разделены не по принципу эпох или материалов и технологий изготовления, а по ранжиру «хорошие» и «плохие» люди: «хорошие» здесь — это, в большинстве своём, диссидентствующие творцы искусств, «плохие» — чиновники, само собой. Последние достаточно узнаваемы, но всё же не настолько, дабы юристам честь и достоинство задетого начальника возможно было защитить в суде. Ещё в музее не вижу тулова пустотелых портновских болванок, кроме одного, приваленного к трону, в роли придворного дурачка. У болванок много недостатков — фрагментарность экспозиции, статичность и анонимность, что недопустимо при работе с концептуальной одеждой. Здесь же портновские манекены изготовлены из стеклопластика или пенополиуретана, а эти материалы позволяют легко втыкать булавки и демонстрировать одежду и использовать манекены для пошива. Все скульптурные торсы выполнены в детальной лепке. Это вам не схематичное тулово, а настоящий торс с анатомическими линиями, в динамичных позах, с имитацией сколов, с окраской под мрамор или гранит и бронзу, с крепёжной фурнитурой. Заказчик должен быть доволен. Я понял: в мастерской сканируют тело состоятельного клиента, изготавливают его манекен и передают портным. Те хранят манекен, приобретая клиента на много лет, пока тот не растолстеет. Но есть и раздвижные манекены — для клиентуры, диетами себя не изводящей.

По бокам сцену замыкают белесые столбы. Это, надо полагать, столбы позора: закопанные в землю ошкурённые стволы всё тех же ядовитых американских клёнов.  Неживописным и кривым частоколом они торчат на два-три метра из земли, и к ним прибиты самые отвратительные с виду манекены, в большинстве своём, мужского пола: все мятые, с побитыми физиономиями, иные лишены важных частей тела, а кое у кого выколоты насквозь глаза. Даже страшновато! Мне припомнились рассказы, как выкалывал народ глаза на бюстах и портретах Сталина в газетах и журналах… Очевидно: к столбам позора пригвождены креатуры местного начальства из числа неугодных авторам перфоманса сего. Там-сям на распахнутых грудях, на сутулых спинах и крутых лбах надписаны, весьма политкорректно, инициалы неугодных: «Ж.У.К.», «Х.А.М.», «Г.А.Д.», «С.В.О.», «Г.А.Д. Юниор»… Иных навскидку узнаю…

— Из непроймёнского начальства признаёшь кого? — щиплю тихонечко Марусю за бочок.

— Начальство мне без интереса. Одного узнаю. — И кивком указывает на сильно мятый и весь в трещинах манекен циклопических размеров, на глиняных, нарочито аляповатых и кривых ногах, в галстуке клетчатом, и почему-то с очень длинным тонким носом… — единственный во всём биеннале кондовый оммаж советским парковым скульптурам. — Это Пролом. Курировал губернский спорт. От нашей команды требовал взятки немыслимых размеров. Когда совсем зарвался, сел…

— На зону?

— На культуру — пересел.

Ну конечно, вспомнил! Но кто-то компромата столько накопал, что и с культуры быстренько уволили Пролома. Был «прорабом перекройки» — стал «новым бывшим». А недавно схоронили и забыли. Да, видать, не все…

— А о чём говорят?

На сцене говорили по-английски. Выступал Платан Козюлькин, известный в застольном Непроймёнске заочный диссидент и очный публичный скандалист. В пафосные моменты речи Козюля переходил на русский — это для картинки, а потом, при выключенной камере, уже под запись, старательно переводил трудные места. Сейчас ходили меж рядов «отраслевых» манекенов. Вот манекен-невеста весь… — лучше вся! — пышных форм и разодета в пух и перья: формы — даже очень… Рядом манекен для обучения спасения на водах — со счастливым выражением лица. Далее группка смазливых разнополых манекенов, одетых в симпатичные и чересчур открытые прикиды — эти, похоже, служат для обучения сексу приуставших от впечатлений европейцев; смазливые так привлекли голландцев, что те даже стали предлагать Козюле сделать клип и показать его владельцам секс-шопов в Амстердаме. Тогда подступают к пижону деревянному: вот самый здоровенный стильный парень и манекен практичный; лично мне нравится — такой вот красавец и должен стать женихом моей Маруси! За пижоном, тоже красивый, военного космонавта манекен: на служивого осталось только напылить скафандр из полимера — и лети себе на Заклемонию и Марс! Манекены для спортивной борьбы и бокса — они с упругим наполнителем и покрыты свиной кожей, армированы капроновой сеткой: их бей хоть о мат в спортзале, хоть об асфальт…

Отмечу, как наблюдатель жизненной фактуры: почти все «отраслевые» манекены выполнены в стиле «патологического реализма» с авторской bdsm-эстетикой. Даже невеста выглядит как только что из подземелья, где её, для чьего-то вящего довольства, немножечко пытали… А вот у манекенов «с человеческим лицом», то бишь у пародий на конкретных лиц, китч тяжеловат: для настоящего китча не хватило автору наивности во взгляде, а для немногочисленных барочных моделей — таланта. Некрофильский даже натурализм в иных манекенах я верно углядел: сказалось, видно, на Козюле соседство с кладбищем. У «чиновных» манекенов формы вполне пластичны, но выражения лиц могут вызвать рвотный спазм у неподготовленного отечественного зрителя, это в отличие от голландцев — те повидали всё. Авторские клейма у большинства манекенов стоят зачем-то прямо посредине лба! Выражаясь медицинским языком из интернета, у Козюли «гибоидная психопатия», а его манекены-чиновники, тот же Пролом, есть «шизофреническая продукция». Значит, правильно на Козюлю санитаров с носилками не однажды вызывали. Интересно, как врачи, блюдя инструкцию, подшивают образцы «шизофренической продукции» к истории его болезни? Вот, будь автор хоть немножечко наивен, его паноптикум манекенов был бы спасён: зритель сам себе напридумывал бы кучу смыслов и эстетик. Но, увы, натужный диссидент Козюля зело искушён.

Маруся, щипнув меня тоже за бок, удовлетворённо, в самое ухо шепчет:

— Здесь худеньких не держат. Все манекены без признаков анорексии: носят одежду не менее 46-го европейского размера, что соответствует 18-му британскому… Нашлось бы кое-что даже для меня…

Я тоже за крепких дам! Стань я художник манекенов, получил б медаль за вклад в борьбу с худобой моделей! Понаспасал бы с десяток тысяч дам от истощения… нет! — от голодной смерти! Вернул б худышек в лоно полнокровной жизни! Дабы кровь с молоком — и желательно рыжая или блондинка! Дабы плечи, бёдра, полная нога, упругость членов! Наляжешь на такую — не пищит и не трещит, как та доходящая модель. У моей — воображаемой — подруги всё должно быть гладко, смазано, подогнано в размерах, амортизация на должной высоте…

Козюля, по ходу сцены, кормит с руки пасущихся копытных манекенов: козлов, баранов, свиней и одинокого осла. Осёл, по-моему, ещё живой — верно, приблудился, сбежав от орды нищих цыган-люли из Таджикистана. Эти твари — не люли! — выступают у Козюли в роли положительных героев: рога у них не обломаны, рыла целы; даже у паршивеньких овец шерсть в клочки не щипана, золотым руном завита, а козочки весёленькие все, с крашеными копытцами и в бантах; ишак только весь в следах побоев — явно ветеран со Среднего Востока… Я возрадовался: плохих начальников раз-два обчёлся, а хороших — целые стада! Убеждён: хорошей скотины кликнуть — набегут ещё из бурьянов, где сейчас пасутся! Осёл, пожалуй, всё же, подкачал: выглядит неприкаянно, грива не чёсана года полтора и, верно, с самого рождения не мыт, весь под коркой серо-жёлтой пыли, на полхвоста висит колтун грязнючего репья, а посерёдке тулова копытный азиат перехвачен тряпичным, всё в махрах, седлом, съехавшим по худым бокам на живот, ближе к паху. Я не козёл, но ослов зачем-то презираю. Хотя, восточный читатель мой, охотно соглашусь: осёл неприхотлив, вынослив, дееспособен, кроток…

Облачён Козюля, ясно дело, в невиданный в европах затрапез. На нём живописные останки задрипанной хорьковой женской шубы — правда, ради зноя, без подкладки. Такую, простите, шубу любая уважающая себя моль даже за подарки грызть не станет! Из-под комковатой бахромы по низу шубы выступают ноги в офицерских, времён Антанты, брюках с галифе. Брюки заправлены в обрезанные сверху кирзачи времён очаковских и покоренья Крыма, чьи раскрытые носы со щучьими зубами настойчиво просят каши, сваренной хотя б и на воде. На руках белые кружевные митенки, только пальцы не все голы, а почему-то через один. Чёрные и круглые очки, как у профессионального слепого — для сокрытия, должно полагать, выколотых начальством глаз, сиречь пустых глазниц. Наклеенные брови, нарисованные синяки и глицериновые слёзы, парик кудластый, театральный грим…  Внешний облик, в общем, тьфу! В ухе цыганской нет серьги — и на том спасибо!

В своей хламиде от кутюр Козюля выглядит вполне пиньдю́ристо и квóтно. Но заявляемая его внешностью протестность сверх всякой меры показушна. Так смотрится шахтёр в грязной робе и с кайлом на Красной площади в Москве, хотя до того, как затевать протест, Козюля уголь в забое смену не рубил и горькую не пил запойно. Зато вдохновенье явственно витает над маэстро! Он дирижирует и одновременно исполняет. По всему, перед объективом камеры вдохновитель и креативный куратор биеннале, акционист и провокатор, сторонник актуального искусства, и не чужд классик-перфомансу к тому же.  Во всём типаже Козюли сквозит освоенная нынешним арт-миром высокая гламурная духовность и небрежный богемный стиль. Издали Козюля смотрится как злополучный лохудря́нец, вблизи же, уверен, окажется киногеничный антиметросексуал. Меня уже из засады бурьянов в образе Козюле убивают нарочитость, ложный пафос, грим… И слишком уж модные обноски. В иных ракурсах, однако, этакий мефистофелизм всё же усматривается в облике Козюли. Особливо если в объектив поймать его фигуру и на заднем плане медицинский манекен с разрезами дыхательных путей и с имитацией на сонных артериях пульса — аж налетают взбудораженные мухи и слепни. Если артиста по одной тени узнают, значит, есть у него индивидуальность. Козюля же даже в ошмётках хорьковой шубы и по короткой дневной тени вполне выходит узнаваем: признаю.

А лет Козюлькину, как мне, с полтинник. Вот он ставит наклеенные брови вертикально и для прилежных еврокиношников вещает:

— Я, как свободный гражданин мира, в полном сознании гражданского своего ничтожества в этой стране, заявляю протест…

Содержание протеста и вся эта пурга, какую бессовестно гнал Козюля, меня интересует мало — проходили! Посему на перевод усердной Маруси внимаю одним ухом.

Здесь, образованный читатель мой, вам я не пример: не знаю языков! Я не толмач, но просекаю иностранца по жестам, мимике и тону. Хотя саму иностранную речь воспринимаю как досадный шум. И как Маруся галиматью такую может переводить дословно?! Богатенький, однако, у Козюли арсенал казуистических идей! Да и словарный запас должен быть с избытком, дабы часами, не повторяясь, катить на интуристов муть!

— …Я, как художник манекенов, препарировал реалистический мотив, подвергнув его геометрическим и колористическим деформациям, — под запись льёт Козюля. — Принципиальная китчевость моих нарраций…

«Принципиальная китчевость моих нарраций»… — сам хоть понял, что сказал? Крепко же без руководства сверху подсел Платан Козюлькин на иглу постмодернизма! В четырёх словах — три иностранных, из них две трети непонятных. Зато где лезет из самого нутра — «моих», «моё», «я» — там на родном! Впрочем, «Я» на всех языках звучит гордо, разделяю…

— …Из моих последних ноу-хау: сейчас я провожу тренинги по манекенной пластике и пантомиме, обучаю группу артистов-мимов для Европы…

А, так вот что он всё прыгает, клубя пыль! Вот зачем жестикулирует, разевает шире надобности рот да строит рожи: готовит мастер-класс для евромимов! Это по форме, а по сути, значит, учит их кривляться на манер легко узнаваемых сатириков с нашего TV. Но те кривлянью — ой, простите, сейчас это называется раскованностью — сами научились у Европы. Замкнутый круг: где здесь, Козюля, твоё ноу-хау?!

— …Только на кладбище мне раскрылась суть местного народа. Вот где порча! Чем с таким бодаться, легче создать новый. Чтобы показать начальству этой страны, каким должен сделаться народ и как им управлять, я — специально для экспериментов — смоделировал народ. Спасительная мысль! Сколько же можно позволять российскому начальству людишек резать по живому?! Прежний народ уже наполовину, считайте, упокоен, а новый на ту же половину из страха не рождён! Когда я создал мастерскую и стал манекены тиражами выпускать, меня осенила гуманнейшая мысль: российский народ вот-вот физически закончится от этих над ним экспериментов и дешевле выйдет, если начальство перед очередной перестройкой возьмёт себе за правило на ком-то сперва потренироваться — чтобы потом не было обычной отговорки: хотели как лучше, а получилось как всегда. Чем вам для этих целей не народ? — делает Козюля изящный жест обеими руками и всем телом в сторону манекенов. — Все признаки народа: разнополость, разновозрастность, и сосканированы с живых людей, имеют содержание и форму, терпят боль…

— Манекены — боль?! — удивляется даже интервьюер, рыжий Гулливер-голландец, повидавший всё.

— Я оперирую, я лечу своих больных! Хотя мой больной смолчит, а не простонет, как с необеспеченным медицинским полисом русский бедняк в операционной: «Режь без наркоза — я привык…» Резня не должна остаться безнаказанной! Я уже собираю «великую армию отмщения» под землёй — хороню свой народ в секретном месте. В час явления Спасителя России моя армия встанет за его плечами и…

И этот паноптикум Козюля называет «мой народ»?! Послушать, так выходит: хотя Козюля и не начальник вовсе, у него есть тоже «свой народ» и даже «своя армия» — экое нахальство! Диссидент нагло позиционирует себя на Западе как анфасного начальника для своего народа. А с учётом, что западные представления о странных русских ― это сплошная каша без кусочков, они даже и не поймут, о какой армии идёт речь. Главное, у их сторонника есть армия, «армия отмщения»! Да сия идея мести уходит корнями в Ветхий завет, и совершенно противоречит русскому сознанию и духу. К чему, спросите, вся эта постмодернистская байда? Делаю осторожный вывод: Козюля за искомой неприкосновенностью хочет податься в депутаты Госдумы и щупает в европах почву — кто бы подбросил на выборы деньжат. А что, писали же: в Голландии уже и манекенам, как очередному «меньшинству», вот-вот дадут избирательное право! А тут целая армия за плечами дружественного Западу создателя «Новой России».

— …Манекены российских начальников имеют специфичные черты и лиц не общих выраженье, — Козюля всё продолжает гробить имидж государства. — Моё чутьё художника запротестовало, когда я типовым манекенам для ателье и домов мод пробовал надеть съёмные лица начальников из местной администрации. Архитектоника тел начальников, оказалось, статистически достоверно отличается от усреднённой типовой модели просканированных мной людей, то есть, отличается от подавляющего большинства, а значит от народа. Посадка головы, застывшая жестикуляция рук, остойчивость корпуса, вкопанность фундаментальных ног, крепость кулаков, большой рот с длиннющим, заплетающимся языком, пробки в ушах и при этом отсутствующий взгляд, а то и отсутствие вообще глаз — зеркала начальственной души — всё это делает российского начальника решительно неодушевлённым…

Маруся бесстрастно переводит, я негодую про себя: у Козюлькина всё начальство, выходит, манекены! Сейчас он безнаказанно коробит морфологию начальства, а не останови мерзавца, примется за анатомию его, физиологию, за сны, мечты, за государственные, может быть, секреты! Ну конечно: обсераешь, значит, креативен! Такому критикану нечаянно выпиши лицензию на отстрел пары-тройки забронзовевших профильных чинуш — уложит всё начальство без разбору! С советскими антисоветчиками управиться было просто, а вот что делать с сегодняшним нашествием козюлек? Запущу-ка я в гада половинкой кирпича, от имени всего анфасного начальства: так, чисто из справедливости, в качестве ассиметричного ответа…

— А в том… м-м-м… строении кто-нибудь живёт? — спрашивает Гулливер-голландец, повидавший всё. Он давно уже с большущим интересом посматривал на торчащую в рубеже поляны, у самой стенки бурьянов, низкую хибару, сбитую из ящиков и коробок и покрытую оплывшим на солнце чёрным толем. — Эмигранты-апатриды? Нищие?

— Бери повыше: бомжи, но в прошлом — доцентура! Столуются у моего кострища, когда я не при делах, а заодно и охраняют место. Вечерами, как нет дождя, в дискуссиях с ними я формулирую новые идеи, оттачиваю фразы. Работать доценты не способны, разучились, зато всему миру доказали: ум не пропивается за год. В общежитии у них произвожу ротацию: кто насквозь пропьётся, того изгоняю на поселение в кладбищенский овраг, в норы. А там долго не протянешь: холод и очень опасное соседство — мстительные псы и паразиты. Такова в этой стране судьба учёных, кто не успел к вам вовремя удрать. Сейчас мои бомжи-доценты где-то промышляют. Отхожий промысел — это, запишите, традиционный для России образ трудовой деятельности, и очень показательный: при нём начальство за трудящийся народ совсем не отвечает…

Гулливер:

— Простите, но я читал некого товарища Бодряшкина, он убеждает: начальство и народ в России вот-вот станут едины. Это не так?

Козюля:

— Заглянем в историю этой страны…

И ну здесь Козюля над вековым союзом начальства и народа изгаляться! Такую тираду учинил!.. О русском народе: рабы, фашисты, пьянь, свиньи, воры, ни ума, ни красоты… Властное же начальство во все века перемазано в крови… Отсюда неизбежный диссидентский вывод: русских не спасти, это цивилизованные народы пора спасать от безумных русских, а саму Россию нужно поскорее упразднить…

И даёт Козюля голландцам легко проверяемый мотив для устранения России: уже который месяц группы товарищей шныряют по «Шестому тупику» и на всех памятниках вдоль центральной аллеи, где иногда ходят иностранцы, перебивают даты рождения на более ранние, дабы подправить статистику, а то выходит: три четверти непроймёнских покойников-мужчин не дожили до пенсиона вообще.

Ну, кому когда рождаться ― начальство разберётся! Предатель! Я бы с Козюлькой в разведку не пошёл. Мало ли ради каких высочайших смыслов начальство перебивает даты! Козюля, хотя и — чисто их меркантильных соображений! — не свалил пока ещё за рубежи, он диссидент-профессионал, ибо кормится от критики российского начальства. С каким наслажденьем гадёныш выполняет заказы на издевательство и ёрничество над русским характером и русским образом жизни! Это в отличие от диссидента-любителя. Любитель не опасен и даже полезен для начальства: указует ненавязчиво на узкие места. А профи, пусть и заочник, лютый враг! С диссидентами пора особо разобраться! Дефо, автор Робинзона, ещё триста лет тому назад сочинил животрепещущий памфлет «Кратчайший путь расправы с диссидентами», в коем советовал властям Англии принять самые жёсткие меры против диссидентов. И я эту сволочь конкретно не люблю, как воркующих жирных голубей — летучих обсерал и разносчиков заразы. Вот не угоди Россия, к примеру, инопланетянам с планеты Заклемония или кому-то неощутимому из космических «кротовых нор», и диссиденты-профи, как цепные псы, кинутся интересы незваных пришельцев защищать. И при этом диссидент любит «не знать», кому рьяно служит! Убогость собственного мироощущения, всегдашняя готовность отринуть культурную память и традиции своей страны и продаться, лишь бы заплатили… Для таких мерзавцев понятие Родины — пустое. Это для меня, урождённого патриота и служаки, Родина — что мать, начальство — что отец родной. Просто смешно: на рубеже тысячелетий антисоветчики обернулись в антироссийщиков, утратив — вдумайтесь! — весь свой первоначальный смысл! Для этих людей главное заключено в приставке «анти». Это удобная позиция, с коей можно всегда на начальство топать ножкой, что так «плохо управляет», а в народ — плевать, что соглашается так «плохо жить». Это для них российское общество состоит не из нас с вами, незаменимый читатель мой, не из начальствующих и из простых людей, а из двух калек убогих: «немого народа» да «глухого начальства»…

Козюля между тем взялся пересказывать голландцам историю своего перфоманса «Сечение народа», нашумевшего некогда в америках-европах. Тот перфоманс, помню, случился в нашем застольном Непроймёнске ровно пять лет тому назад, тоже летом и тоже в воскресенье, на прогулочном городском бульваре. У Козюли был талантливый сообщник пионист-бугист Монти Хамудис с крези-командой музыкантов. В тот день своей музыкой бугист привлёк добрую четверть отпускного населения города и толпы иностранцев с экскурсионных теплоходов. На этом «Сечении народа» Козюля окончательно рассорился с начальством. К слову, многим известным в губернии людям Козюля солил оскорбительно и глупо. Разреши часа на два у нас дуэли, его мигом бы шлёпнули — по делу! — и сволокли на «Шестой тупик». Даже убогого кобеля во дворе своего дома Козюля как-то ухитрился оскорбить и унизить так, что этот пёс, с подмогой стаи, ему потом много-много лет мирного проходу не давал. Впрочем, был всегда Козюля без серьёзных политических загогулин, потому Козюле российский закон всерьёз не угрожал, как ваятель манекенов на рожон ни лез. Итак, под траурно-мощные басы фортепьяно, под убой десятка барабанов, под рыданья сакса, вой труб и визг ненавистных мне скрыпок шестьсот шестьдесят шесть манекенов, с закованными в бутафорские цепи ногами, с петлями намыленных пеньковых верёвок на шеях, с кляпами из брошюрок российской конституции во рту и всяким протестным реквизитом двигались колонной по бульвару. Конвойные акционисты — в основном, сторонники Козюли, интуристы и добровольцы из сильно подгулявшего народа — били манекенов рабовладельческими ещё хлыстами, лупили батогами почём зря, секли шомполами и прутками арматуры, «умников» очкатых ударяли по затылку томами комментариев к гражданскому кодексу, «писакам» ломали или отрубали пальцы, а заодно и кисти рук, «болтунам» рвали и отрезали по частям язык — и премного наотрезали языков! А одному горемыке сняли даже скальп, причём трижды! Непокорным самым манекенам, взятым из застенков, палач на крепком пеньке из вяза топором рубил головы напрочь — под «Марсельезу» от бугиста и сочувственные крики из толпы. Народ русский, я отметил про себя, жалеет даже понарошку обезглавленных «людей». Иные манекены, прощаясь с жизнью, обнимались, целовались. Другие — грозились: восстанем, мол, из черепков и придём по ваши души! Процессия была короткой: за три часа преодолели метров девяносто, и то далеко не все. Вдоль этого маршрута с полсотни манекенов акционисты подвесили цепями к уличным фонарям и стволам деревьев, что, по замыслу организаторов, должно было выглядеть шокирующе, как распятие народа на Голгофе. Другим, издеваясь, конвойные акционисты опрокидывали на головы встречные на бульваре урны, вываливая мусор, после чего, для дезинфекции, пострадавших за правду манекенов посыпали белым порошком, яко дустом. Потом начался массовый расстрел демонстрации слезоточивыми пулями… «Слезоточивые пули — разве есть такие?» — удивился даже Гулливер-голландец, повидавший всё. «В этой стране — для подавления — есть всё!», приняв позу, отвечал Козюля. Его израненный народ плакал натурально: он это воочию видел, и даже собственноручно рыдавшим дамам слёзы платочком утирал. А за процессией, скрипя и сигналя, полз эскорт из дружественных мусоровозок. В них Козюля со товарищи накидывали тулова не подлежащих ремонту — здесь читай: забитых насмерть — манекенов и от раненых отрубленные и оторванные части тела. По завершению перфоманса, расчленённых увезли на городскую свалку и там, скорбя и ритуально завернув во флаги триколора, сожгли в костре пионерского размаха…

Костёр, думаю, вышел дымным и вонючим совсем не по-пионерски. Таков был протест Козюлькина и примкнувшего к нему Хамудиса против… не помню уж чего: здесь главное не содержание — форма! Приглашённые загодя правозащитники манекенов отсняли «Сечение народа» для зарубежных TV, прокатили по америкам-европам, и перфомансисты не слабо заработали, обрели в глазах Запада статус диссидентов, а Козюля получил большие заказы на манекенов-манифестантов с функцией смены атрибутики, поз и лиц. Также из Голландии сексуальные меньшинства, коих давно уж большинство, заказали у прогрессиста манекены для своих сексшопов…

Главный же конфликт разгорелся от искры-диалога Козюли и Пролома, кой, представляя губернское начальство по линии культуры, прибыл для ознакомления с «Сечением народа» лично. Господин Пролом сначала вполне добродушно трогал цепи на ногах у манекенов: «Бутафория: даже не гремят». Белый порошок лизнул на вкус: «Мел: отмоете с мылом после тротуар!» Затем, взявшись за удавку на шее манекена, готового к повешению на столбе, спросил: «Шершавая: из чего вязали?» И тут Козюля вляпал: «Понятно дураку: пеньковая верёвка, значит, вязали из пеньков!» И ткнул телекамеру в окровавленный томатной пастой вязовый пенёк, на коем как раз отрубали голову особливо непокорному герою-манекену. И эти кадры облетели весь правозащитный мир! С того хрестоматийного ответа пошла их вражда и взаимное уничтожение. Диссидент во все СМИ вопил: художников преследуют со времён палеолита! Творцы каменного века забирались в самые труднодоступные места, отыскивали пещеры и на их незакопчённых стенах рисовали и гравировали выражали своё видение мира. Незакопчёность стен свидетельствует о том, что пещеры были нежилыми и бесполезными для первобытного общества только здесь и можно было творить без опаски художнику-диссиденту каменного века…

Итак, сострадательный читатель мой, вы убедились: Козюля суть талант, притесняемый начальством. Художник-интернационалист, то есть берёт со всех. Надоело! В России сложился неверный и вредный стереотип восприятия отношений между начальством и талантом: коль есть талант, он неизбежно притесняется начальством. Чушь! Я не берусь утверждать, есть ли у Козюли заявляемые им на всех углах таланты скульптора, дизайнера, художника в широком смысле, продюсера… Я не судья, но мнение своё имею! По-моему, в твореньях Козюли не более, как «что-то есть». Только несёт оно двойственное впечатление или, скорее, оставляет мутный осадок на душе. Уж, заявляемой автором великой пользы для общества «этой страны» в его манекенах точно нет! По форме, паноптикум Козюли есть голимый эпатаж в бессмысленной заявке дискредитировать начальство как институт и персонально, а по содержанию — оригинальный способ заработать. У него всё получается не красиво, не смешно, а как-то зло и политично. А зло и политику публика в любой стране не любит. Ну зачем вам, господин Козюлькин, столь усердно в русском мире сеять зло? Уже давным-давно вам в «этой стране» позволяют всё, разве что паясничать с манекенами служилых казаков у вечного огня мой Патрон не разрешит — пальнёт чуть выше головы из своего Макарки. Козюля, его послушать, шибко грамотный выходит. Но его политическая грамотность хромает на обе ноги. Будь даже наш талант сороконожка, не поймёшь: на чьей он стороне в многополярном мире? А гражданская ответственность, та и вовсе пятится назад. Талант же без ответственности, замечу, почему-то всегда источник зла!

Отвлечёмся… В самой иерархии талантов у нас царит беспорядок. Вам, глубокомысленный читатель мой, предложу своё видение: каковому порядку дóлжно быть. По дурной традиции, публично только и пекутся о талантах из области всевсяческих искусств. Собачий парикмахер — вот талант! Такую причёску крашеной болонке меж ушей завьёт, аж сердце стынет! Или вот талантливый поэт, а занят подённым каторжным трудом: Шекспира переводит (читай под строчкой: «Начальство зажимает!») — и ну крокодильи слёзы лить и причитать большими тиражами… Просто смешно! Талант — это судьба! А судьба — философское понятье, космос, вне бренной власти какого бы то ни было начальства. Сколько талантливых людей признавалось: не посади его властные начальники в тюрьму — не раскрылся бы талант на полную катушку. И главное усвойте: сами начальники суть административные таланты, и всяк с предопределенною судьбой! Заявляю: в России не было и нет таланта важнее административного! Это в крошке Дании, где снег выпадает редко, принц Гамлет, по государственной нужде, на мерина унылого по деревянной лесенке залезет и лёгонькой трусцой или даже шагом в три дня страну обойдёт, во все дела и пустяшные делишки вникнет — и примет административное решение. Выйдет у принца, допустим, плоховато: думал, по привычке, не о деле — о своём! Тогда уже без лесенки, слегка тревожась, взгромоздится Гамлет на сытую кобылу, та порезвей, и рысью страну объедет за два дня. Опять, предположим, получится не очень — бывает и у них… Ну, хоть не мужчина, а тряпка Гамлет, да только свергнуть могут за административную бездарность: тогда на боевого жеребца запрыгнет и уже галопом обскачет свою страну за один день — и добьёт вопрос. Всего делов-то с переделками — максимум неделя! Или взять Францию сегодняшнего дня. Она просторней Дании, по площади, аж в тринадцать раз, но в лесах все, без исключения, дубы пронумерованы, как в армии солдаты: попробуй-ка без разрешения свали хоть один ствол на бочкотару для вина — мигом обнаружат самовольную порубку и отыщут браконьера. А у нас, поди-ка, яко Гамлет, трижды за одну неделю из Москвы проверь, кто там опять от Аляски до Курил в окияне рыбу тырит? Туда в один конец добраться — поседеть! Или в Сибири, или на сопках Дальнего Востока отыщи тот миллион вековых стволов лиственниц и кедра, что китайцы за месяц увезли тайком? Теперь возьму талант колхозника. Вот вам механик из грязной, сырой, холодно-сквозняковой мастерской на краю деревни. Тот же Левша, светлая, по трезвому, головушка и золотые руки, он из ржавого металлолома, что когда-то было гордостью отечественных тракторных и комбайновых заводов, собирает нечто, на чём худо-бедно пашут, обрабатывают землю и посевы, и даже собирают урожай. Вот где талант, себе на погибель, но людям — каждому из нас! — несущий пользу трижды в день: в смысле, на завтрак, на обед и ужин. Это я ещё кутёж и полдник опускаю! Вот о ком должен печься наш администратор — в первую голову, а не о кутюрье с пропагандой не востребованных народом тряпок на плечиках недееспособных кляч и не о поэте, с его каторжным, сидячи на тёплой даче, переводом «Фауста», «Отелло», «Гамлета» и прочих заморских мужиков. Наш крестьянин без их талантов дутых проживёт «лих-ко!», а собачий парикмахер и поэт без таланта колхозáна протянут лапки вмиг. Итак, вот объективный пьедестал талантов для России: «золото» — талант административный, «серебро» — крестьянский, «бронза» — военный. Ну, почему бронзовому солдату место на пьедестале, думаю, читателю понятно: вот-вот зарубежные буржуи начнут подговаривать хантов и мансей выйти из состава России, дабы торговать газом «напрямую». А дабы из охотничьей берданки или ракетой с вечномерзлотной шахты защитить нашу тундру и океан за Полярным кругом нужен о-го-го какой талант!..

Чуть корреспонденты умотали провода и урылись в бурьянах, Козюля, по-бабьи задрав полы хорька и пятясь, устало плюхает свой зад на трон и застывает, опустив голову на грудь и сложа руки, точь-в-точь как на масонских портретах. Давая ему передохнуть, мы с Марусей, прижавшись боками, шепчемся чисто для себя… Я смелый: щекотать не боюсь! Но только собрался было щипнуть Марусю за бочок, тут у самогó на не осевшую пыль в носу защекотало — и как чихну!.. Козюля — вот расшатанные нервы диссидента! — в сильнейшем беспокойстве вскакивает, хватает со столика у кострища тарелку с горкой комбикорма и кидается к своему стаду. Тогда мы из бурьянов выходим…

— Здравия желаю! — говорю построже. — Чем занимаемся, почтенный?

— Как же, — выглядывая из нас врагов, гладит Козюля лохматого козла по холке, — окормляю тварей: по своему незлопамятству и доброте. Вдруг в эти твари вселились души чиновников, их тех, кто славно потрудился на ниве сеяния пользы для народа. А это, господа, какой, собственно, город?

И с тупым видом нищего протягивает к нам за подаянием чем бог послал бронзовый тазик, кой ловко выхватил из-под своего хорька.

 

*****

школа, 5 кб

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают не более 6 месяцев — на первом этапе, общем для всех . Второй и главный этап обучения — индивидуальное наставничество: литературный наставник (развивающий редактор) работает с начинающим писателем над новым произведением последнего — романом, повестью, поэмой, циклом рассказов или стихов.

Приходите: затратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского и поэтического мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных. 

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь: Сергей Сергеевич Лихачев

Школа писательского и поэтического мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, ул. Ленинская, 202, секция 3. Компания «Лихачев»

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

00-7-846 2609564 ― для звонков из Азербайджана, Молдовы

Интересы Школы представляет ООО «Юридическая компания «Лихачев»

 

Метки: , , , , , , , ,