RSS

Как правильно писать диалог? How do you write dialogue correctly?

Диалоги — это одно из самых проблемных мест в рукописях начинающих писателей. Всего несколько лишних слов могут сделать разговор героев вялым, смехотворным, ненормальным, недостоверным.

Рассмотрим типичные ошибки в диалоге.

1. Затянутость

Непрерывный диалог не должен быть слишком длинным, иначе это может замедлить динамику произведения, и всегда уменьшает событийность.

Если продолжительный диалог всё же необходим, то его следует разбавлять — например, описанием действий и эмоций героя и т. п. Блестящий пример хорошо выписанного диалога — сцена обеда профессора Преображенского и доктора Борменталя в «Собачьем сердце» Булгакова.

Еще один способ скрасить длинный диалог — пересказать его отдельные части:

«Скуки ради думный дворянин Ендогуров рассказывал, о чём болтают бояре в государевой Думе, — руками разводят, бедные: царь со своими советчиками в Воронеже одно только и знает, — денег да денег. Подобрал советчиков, — наши да иноземные купцы, да людишки без роду-племени, да плотники, кузнецы, матросы, вьюноши такие — только что им ноздри не вырваны палачом. Царь их воровские советы слушает».

                                                                 («Пётр I», А.Н.Толстой)

В одном абзаце уместилось то, что прямой речью было бы отображено на целой странице.

2. Бессодержательность

Диалог может замедлять темп развития сюжета и, следовательно, неизбежно акцентирует внимание читателя именно на этой части произведения. Чем продолжительнее диалог, тем на бóльшее внимание он претендует. Поэтому крайне важно не засорять его фразами, не несущими полезной для произведения информации.

«Девушки попрощались:

― До свидания!

― Всего хорошего!

― И тебе не хворать!

― Рада была тебя видеть.

― И я.

― До связи!

― Пока!»

Явно писатель хотел показать, что девушки крепко дружат, ценят общение, но всё равно нужно было ограничится одной фразой: «Девушки попрощались», а дружбу показать как-то по-другому. Либо писатель должен был наполнить прощальный диалог каким-то смыслом, связанным с сюжетом: например, «До завтра! Пусть у тебя всё решится!»

Другой недостаток диалога — повторы одной и той же мысли:

«― Неужели так и сказала: уходи?

— Прямо так и сказала.

― Не могу поверить.

― Клянусь! Слово в слово, так и сказала: уходи!»

Исключения из этого правила, разумеется, могут быть, но всё же следует помнить, что пустой диалог — это скучно, а скучное читатель пропускает.

«Словесный понос» разжижает, размазывает литературное произведение по страницам. «Вода» ― главное, с чем борется редактор, получая рукопись начинающего писателя. Впрочем, и у знаменитых писателей бывает «вода», которую редактор может слить без всякого вреда для содержания произведения. Когда французская газета платила Александру Дюма «построчно», причём неполная строка оплачивалось как целая, писатель завёл персонаж ― немого слугу мушкетёра. Этот персонаж только хмыкал или мычал. Каждый хмык или жест стóил издателю газеты цены полной строки. Когда глухой персонаж «нахмыкал» уже приличную сумму, издатель объявил, что перестаёт платить Дюма за неполные строки, и тот мигом убрал немого персонажа из сюжета. Этот персонаж был просто не нужен, и использовался знаменитым писателем как своего рода «бессловесный понос» исключительно в целях раздувания объёма романа о трёх мушкетёрах в целях увеличения гонорара.

3. Неестественность

Диалог персонажей должен звучать естественно, если, конечно, писатель не преследует в нём специальные цели. Не стóит употреблять в разговоре героев сложносочинённые предложения длиною в пять строк или выражения, которые не используются в разговорной речи, а присущи речи письменной.

«— Тебе нужно регулярно поливать рассаду раствором удобрений, иначе ей неоткуда будет взять влагу и питательные вещества, столь необходимые для полноценного развития».

Так не говорят, так пишут инструкции по овощеводству. Есть исключения из этого правила ― это когда по авторской задумке герой должен выражаться «по-книжному».

Второй случай неестественности ― копирование устаревших выражений. Допустим, автор в детстве зачитывался романами Дюма и у него в подкорке засело, что «так можно и нужно писать». В результате получается следующее:

«— Тысяча чертей! — воскликнул уволенный офис-менеджер. — Будь я проклят, если не отомщу этим канальям!»

Слова «тысяча чертей», «будь я проклят» и «каналья» не используются в разговорной русской речи уже лет сорок, со времён молодости лучезарного артиста Боярского, сыгравшего роль д’Артаньяна в фильме «Три мушкетёра».

Третий случай неестественности ― подмена речи, присущей социальному слою, к которому относится персонаж. Если, например, герой ― зэк-рецидивист с семью отсидками на «зоне», вместо того, чтобы «бóтать на фéне», начнёт вдруг изъясняться как дипломат, или профессор филологии, или монашка, это, как минимум, вызывает недоверие читателя.  

 Чтобы проверить диалог на естественность звучания, нужно читать его вслух. Вычурные слова будут резать ухо.

4. Несоответствие диалога ситуации или характеру персонажа

В романах начинающих писателей сплошь и рядом встречаются сцены, когда в пылу битвы злодеи затевают с положительными героями беседы о добре и зле. Сцены написаны длинными предложениями с деепричастными оборотами, будто это не смертельная схватка врагов, а друзья вечерком сидят у горящего камина, попивают шотландский виски и мило беседуют. Такое случается, когда писатель не проник в атмосферу сцены, не представил себе её вживую. 

Бегун не может давать пространные интервью сразу после марафона, полумёртвый боксёр-профессионал ― сразу после боя на ринге, пожарник в пылающем здании не может просить: «Василий Иванович, подайте мне, пожалуйста, брандспойт!» Тем не менее, подобные ошибки являются одними из самых распространённых.

5. Перебор с атрибуцией

По возможности убирайте авторские комментарии в диалогах: «сказал он», «произнесла она» и т. п.

«Иван взглянул в лицо Маше.

— Какая ты всё-таки молодец, — сказал он.

— Если бы не ты, у меня бы ничего не получилось, — отозвалась она.

— Да брось, не стóит, — проговорил Иван».

Убираем «сказал он», «отозвалась она», «проговорил Иван» — и смысл не потеряется. Читателю абсолютно понятно, кто чтó произнёс.

Другой случай атрибутивного перебора — лишние наречия и прочие «уточнения».

«— Это нечестно! — всхлипнула девочка плаксиво».

В данном примере наречие «плаксиво» дублирует смысл глагола: одного «всхлипнула» вполне достаточно.

Ещё хуже читаются речевые штампы:

«— Сейчас я с тобой жестоко расправлюсь! — зловеще ухмыльнулся Император.

— Умоляю, отпустите меня! — душераздирающе закричала девушка, заламывая руки».

Даже удивительно, что такими штампами по сей день грешат многие начинающие. Но одной «душераздирающей» редакторской взбучки ― даже без «заламывания рук» горе-писателя ― хватает, чтобы подобные штампы исчезли из будущих текстов раз и навсегда.

6. «Говорящие» глаголы и ярлыки

По возможности старайтесь не снабжать реплики героев излишне «говорящими» атрибутивными глаголами. Эмоции должны передаваться самой сутью сцены, а не приклеенными ярлыками.

Есть писатели, которые пытаются обойти правило исключения наречий, подпуская в большом количестве атрибутивные глаголы:

«— Брось пушку, Аттерсон! — проскрежетал Джекил.

— Целуй меня, целуй! — задохнулась Шайна.

— Ты меня дразнишь! — отдёрнулся Билл».

                                        («Как писать книги», С. Кинг)

Не следует также постоянно напоминать читателю: вот этот герой — негодяй, а вот этот — прекрасный принц. Когда злодеи «злорадно скалятся», а принцы «презрительно вскидывают брови» — это верный признак того, что автор писал, «надменно игнорируя здравый смысл». «Не все злодеи ходят в чёрном» ― учат на всех писательских курсах в США. Характеризовать персонажа должны его слова и поступки, а не прямые указания автора.

7. Длинный диалог, состоящий из коротких реплик

«— Ты куда?

— В деревню.

— А чтó там?

— Ничего.

— Тогда зачем?

— Надоело…

— Чтó так?

— Ты не поймёшь.

― Неужели?»

Подобный диалог выключает образное мышление. Читатель начинает видеть не мысленную картинку, а одни буквы. Это наподобие диалога с участием немого персонажа Александра Дюма. Если же односложное перекидывание словами абсолютно необходимо по характерам персонажей и сюжету, то его нужно разбавить описаниями.

8. Акцент и искажение речи

С передачей акцента и искажениями речи надо быть очень аккуратным. Если у читателя хоть на миг возникнет затруднение в прочтении фраз типа «’eволюция — это п’ек’асно», то от буквальной передачи акцента следует воздержаться. Достаточно упомянуть, что герой сильно картавит.

9. Однотипная атрибуция

«— Я пошла в магазин, — сказала Маша.

— Не забудь купить сушек, — сказала бабушка,  отсчитав ей деньги.

— А мне конфет! — сказал папа из-за двери».

Не стоит раз за разом повторять одинаковые атрибутивные глаголы «сказал», «сказала», иначе внимание читателя зафиксируется именно на этих словах. Если сложно подобрать атрибутивный глагол, вставьте фразу, которая будет описывать действие героя, а потом — его реплику:

«— Я пошла в магазин, — сказала Маша.

Бабушка отсчитала ей деньги.

— Не забудь купить сушек.

— А мне конфет! — послышался папин голос из-за двери».

Читателю абсолютно понятно, что «не забудь купить сушек» сказала бабушка. Перестроенная фраза «послышался папин голос из-за двери» тоже позволяет избежать очередного атрибутивного глагола «сказал».

10. Неудачное переименование говорящего персонажа

Если писатель уже упомянул, как зовут героя, и что именно он является в этой сцене говорящим персонажем, не следует обозначать его словами, указывающими на пол, возраст, профессию, социальный класс, должность и внешний вид. Например: «мальчик», «бухгалтер», «графиня», «нищий», «неряха». Читатель глядит на созданный вами мир глазами говорящего в сцене персонажа, соответственно, он никак не может называть себя «стариком» или «охотником». Это определения для других людей, для тех, с кем общается говорящий персонаж.

«Петя, затаив дыхание, смотрел на Машу. Ему вспомнилось всё — и путешествие на дачу, и велосипедная прогулка, и купание в пруду.

— Ты надолго приехала? — спросил он.

Маша пожала плечами.

— Посмотрим. Надо дождаться отца — он решит.

— Оставайся! — чужим голосом проговорил юноша».

Здесь слово «юноша» выбивает читателя из образа Пети. Чтобы сцена смотрелась органично, нужно называть людей и предметы так, как это делал бы сам говорящий персонаж. Очевидно, что сам себя он может называть только по имени, фамилии или прозвищу, которое ему нравится.

11. Употребление имени в диалоге

«— Здравствуй, Мария!

— Здравствуй, Иван! Как я рада тебя видеть!»

Что здесь неправильно? Во время разговора мы практически никогда не называем людей по имени. Поэтому данный диалог звучит фальшиво, если, конечно, это не задуманная писателем игра персонажей «в обращение» друг к другу.

Также сомнительно обращение знакомых друг другу людей по паспортному имени. Куда естественнее выглядит такое обращение:

«― Маша, привет! (Маш, Машк, Машуня)

― Привет, Ваня! (Вань, Ванёк). Рада тебя видеть!»

12. Пересказ слов третьего лица

Рассказчик Петя:

«— Я встретил Машу. Она сказала: «Петя, почему ты не заходишь ко мне в гости?» — «Потому что мне нéкогда», — ответил я».

Старайтесь либо вообще избегать прямой речи в прямой речи, либо передавать слова третьего лица так, как они звучат в обычном разговоре. Например:

«— Сегодня Машу встретил: она спрашивает, куда я пропал. Я соврал, что у меня нет времени ходить в гости».



13. Пересказ того, чтó герои уже знают

Часто начинающие авторы пытаются ввести читателя в курс дела с помощью диалога. Вот два эльфа заходят в таверну «У зелёного тролля» и начинают пересказывать друг другу историю Срединного королевства, в котором они живут:

«— Ты же знаешь, пару лет назад зортеки напали на наши северные границы и сожгли пять городов. И тогда правитель Дукан отправил на защиту границ тридцать тысяч воинов на боевых драконах…

— Да, эта битва войдёт в историю. Помнишь, как они захватили Волшебный Камень Всезнания?

— Конечно, помню».

Лучше известную персонажам историю донести до читателя из уст повествователя, а не ставить героев ― пусть даже и эльфов ― в ситуацию диалога двух слабоумных. Кстати, традиционно читатель не считает эльфов слабоумными существами.


14. Некорректное использование иностранных выражений

В произведениях начинающих писателей иностранцы нередко говорят на своём родном языке с дичайшими ошибками. Если писатель не уверен, как правильно пишется фраза или слово, он должен проконсультироваться у профессионального переводчика или у естественного носителя языка.

15. Перебор со сленгом и матом

Если герой «бóтает» исключительно «по фéне», читатель может его не понять. А если этот герой будет «бóтать» несколько абзацев подряд, читатель, если он сам не уголовник, может закрыть книгу и больше никогда к ней не вернуться.

Мат в литературе допустим только в малых дозах и только к месту, т.е. должен быть художественно оправдан. Исключения — «авангардные романы», выходящие в полуподпольных издательствах тиражом в 500 экземпляров.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Литературные жанры. Пример одного из сотни уроков

Курс Основы литературоведения

Тема 5. Род и жанр в литературе

5.1. Деление литературы на роды и их генезис. Виды литературы

5.2. Эпос, драма, лирика и их жанры

5.3. Список литературных жанров

5.3.1. Поджанры романа

5.3.2. Поджанры русской литературы и комедии

5.4. Роман: жанровая сущность

5.5. Жанровые структуры и каноны

5.6. Другие формы литературного творчества

5.7. Фрагмент статьи Лотмана

5.8. Жанровая принадлежность «Старосветских помещиков»

5.9. «Другие берега» Набокова: жанровое своеобразие текста

5.10. В. Кожинов. Становление жанровой формы романа

5.11. В. Кожинов. Роман Прево как зрелый образец жанра

5.12. К возникновению жанров. Статья А. Терентьева

5.13. Жанры в журналистике

5.14. Пример поджанра в фантастике: космическая опера

5.1. Деление литературы на роды и их генезис. Виды литературы

Литературный жанр по самой своей природе отражает наиболее устойчивые, «вековечные» тенденции развития литературы. В жанре всегда сохраняются неумирающие элементы архаики. Правда, эта архаика сохраняется в нём только благодаря постоянному её обновлению, так сказать, осовременению. Жанр всегда и тот и не тот, всегда и стар, и нов одновременно. Жанр возрождается и обновляется на каждом новом этапе развития литературы и в каждом индивидуальном произведении жизнь жанра. Поэтому и архаика, сохраняющаяся в жанре, не мёртвая, а вечно живая, то есть способная обновляться архаика. Жанр живёт настоящим, но всегда помнит своё прошлое, своё начало. Жанр ― представитель творческой памяти в процессе литературного развития. Именно поэтому жанр и способен обеспечить единство и непрерывность этого развития.

Практически все словесно-художественные произведения объединяются в три группы ― эпос, драму, лирику, называемые литературными родами. Исключение из этой триады составляют те произведения, которые соединяют в себе свойства каких-либо двух родовых форм, или вовсе лишённые их ― внеродовые формы литературы. О последних речь пойдет в п. 5.6.

С точки зрения теории происхождения родов, выдвинутой А.Н.Веселовским в труде «Историческая поэтика», литературные роды возникли из обрядового хора первобытных народов. Из ритуальных игр-плясок первыми доисторическими формами литературы выделились лирико-эпические песни, подготовившие в дальнейшем почву для возникновения эпических песен, а те в свою очередь ― эпопеи. Немного позднее лирико-эпических песен появились собственно лирика и культовая драма, ставшая прообразом художественной драмы.

Однако другие учёные уверены в том, что литературные роды могли формироваться и помимо обрядовых действий.

Вопрос о делении литературы на роды был популярен в научной среде ещё со времен Античности. На каждом этапе развития литературоведческой науки возникали новые решения этой проблемы, вносились уточнения, но взгляд на членение словесного искусства на три рода остался неизменным. Если в трактатах Платона и Аристотеля возникла тенденция понимания литературных родов как способов выражения художественного содержания, а во время культурного подъема она укоренилась в совместном философском сочинении Гёте и Шиллера, то в XIX столетии в работе Шеллинга выделилась качественно другая установка понимания эпоса, драмы и лирики: как определённых типов художественного содержания.

Яркий представитель немецкой классической мысли Шеллинг в работе «Философия искусства» соотнес лирику с бесконечностью и духом свободы, эпос ― с чистой необходимостью, а в драме усмотрел синтез лирики и эпоса: борьбу свободы и необходимости.

Обобщая и развивая предшествующие искания истины, основоположник диалектического идеализма Гегель стремился выработать системное представление о родах литературы. Мыслитель очертил предмет каждого литературного рода с помощью философских категорий «объект» и «субъект познания». В третьем томе знаменитой «Эстетики» (в разделе «Различия родов поэзии») немецкий философ заострил внимание учёных на таком качестве эпической поэзии, как объективность; здесь же он подчеркнул, что эпическая поэзия стремится описать бытие в его целостности, демонстрирует господство событий над судьбами отдельных людей. Лирика, по определению Гегеля, субъективна: она передаёт душевную взволнованность и переживания личности. В драматическом произведении философ усмотрел связь эпоса и лирики. По мысли Гегеля, объективное сценическое действие и субъективное самовыражение персонажей сочетаются и образуют драму. Характеризуя произведения эпоса и драмы, мыслитель XIX в. огромное внимание уделял содержательным категориям события и действия.

Благодаря Белинскому, литературному критику той эпохи, в отечественном литературоведении разработки Гегеля глубоко укоренились и значительно дополнились. В критическом сочинении «Разделение поэзии на роды и виды», сохранившем свою важность и значимость до настоящего времени, Белинский описал случаи отсутствия прямого соответствия между родом литературы и её родовой формой.

В XX столетии в общей теоретической концепции разделения литературы на роды появились новые коррективы.

Во-первых, в это время возникло доказательное мнение В.В. Кожинова об эпосе. В определении Гегеля драмы как синтеза эпоса и лирики учёный увидел, со своей точки зрения, серьёзные противоречия. В работе «К проблеме литературных родов и жанров» он указал, что действие входит в событие как одна из его сторон. На этом основании Кожинов пришёл к заключению, что эпос является синтезом драмы, лирики и своего собственного начала ― эпического.

Во-вторых, традиция понимания литературных родов, восходящая к взглядам древнейших философов о способах выражения художественного содержания, продолжила существование в теории речи немецкого психолога и лингвиста К. Бюлера. В научном сочинении о репрезентативной функции языка он писал, что высказывания ― речевые акты ― определяются тремя аспектами: репрезентацией ― сообщением о предмете речи, экспрессией ― выражением эмоций говорящего, и апелляцией ― обращением говорящего к кому-либо, которое делает высказывание собственно действием. Данные аспекты речевой активности взаимосвязаны и проявляют свои свойства в высказываниях, в том числе в художественной речи, по-разному. В лирических произведениях доминантойхудожественного текста выступает экспрессия; в драматических ― слово предстаёт перед читателем как своего рода поступок, совершаемый в определённый момент развёртывания событий. По мнению лингвиста, в эпических произведениях функция высказывания очень велика. Бюлер признал существенную опору эпоса на апеллирующие начала речи и выразил уверенность в том, что доминирующим аспектом речевой активности в нём являются сообщения о чём-то внешнем горящему.

В-третьих, деление литературы на роды не совпадает с её членением на поэзию и прозу. Каждый из литературных родов, по мнению Бюлера, включает в себя как поэтические (стихотворные), так и собственно прозаические произведения. Примером такого несовпадения в русской литературе могут служить, отличающиеся особым лиризмом, выразительные стихотворения Тургенева, написанные прозой.

Термины «лирика» и «поэзия», как «эпос» и «проза» ― не тождественны. Поэмы Байрона «Дон Жуан», Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» в своей родовой основе ― эпические. Историческая драма Пушкина «Борис Годунов» или пьеса Чехова «Чайка» ― свидетельство того, что драматический род литературы успешно соединяет в себе черты поэзии и прозы.

В-четвёртых, в теории литературных родов возникли нежелательные терминологические совпадения. Слова «эпическое», «эпичность», «драматическое», «драматизм», «лирическое», «лиризм» указывают не столько на родовые особенности произведений, сколько на качественно другую их характеристику. Величественное, спокойное созерцание жизни во всей её сложности и многогранности, взгляд на мир, как некую целостность, именуют в литературоведении эпичностью. В русской литературе XX в. такое ви́дение эстетической реальности акцентируется в драматической трилогии А.К. Толстого «Хождение по мукам». В среде профессиональных исследователей, редакторов, издателей и критиков под драматизмом понимается умонастроение, связанное с напряженным переживанием каких-то противоречий. Данный термин характеризует собою общую тревожность и взволнованность. Глубочайшего драматизма исполнен роман Толстого «Анна Каренина». Под лиризмом в теории литературы обычно подразумевается возвышенная эмоциональность, особым образом выраженная в речи автора, рассказчика или персонажа. Насквозь проникнуты лирическим звучанием пьесы Чехова.

В-пятых, немецкий ученый Э. Штайгер в широко известной монографии «Основные понятия поэтики» исследовал «эпическое», «драматическое» и «лирическое» как явления стиля, соответственно связав их с понятиями представления, воспоминания и напряжения. С точки зрения немецкого учёного, каждое литературное произведение ― это «синтетическая» конструкция, для которой нет принципиального различия между родовыми и видовыми формами литературы. Указанные три начала автором монографии считаются универсальными, выступающими всегда в комплексе, присутствующими в любом жанре и в различных сочетаниях и пропорциях.

Затрагивая проблему теории литературных жанров, необходимо отметить, что в современном литературоведении всё решительнее ставится вопрос о разграничении, в том числе терминологическом, типов произведений, выделяемых учёными, и собственно жанров, сложившихся исторически.

Каждый литературный род дифференцируется на виды.

Под видом в теоретической поэтике понимают устойчивый тип поэтической структуры в пределах литературного рода. При указанном подходе к основным видам эпоса учёные относят эпопею, роман, повесть, рассказ, новеллу и, иногда, очерк. У драмы в качестве устойчивого типа поэтической структуры выделяют трагедию, комедию и собственно драму. Лирический тип поэтической структуры характеризуют стихотворение, поэма, песня.

Под жанром понимают некие содержательные формы, на которые подразделяется каждый литературный вид. Часто термины «вид» и «жанр» употребляются как синонимы, а более дробное деление жанра называется жанровой разновидностью. В литературном жанре наиболее полно проявляется содержательность формы, так как жанр ― целостная организация формальных свойств и признаков. Жанр характеризует общее, устойчивое, повторяющееся в структуре произведений. М.М. Бахтин образно определил жанр как «память искусства» и утверждал, что в жанрах (литературных и речевых) на протяжении веков их жизни накапливаются формы ви́дения и осмысления определённых сторон мира.

Вместе с тем на протяжении столетий существования литературные жанры претерпели немало изменений. В частности, эпопея, мениппея, мистерия, диатриба, эпиталама, остались в далёком прошлом. Ода, элегия, идиллия, басня, трагедия, комедия, роман, возникнув в античности, или новелла ― в эпоху Возрождения, изменили с течением времени своё жанровое содержание и продолжили существование в обновлённом виде в литературе Нового времени. Такие жанровые модификации, как антиутопия, возникнув в прошлом веке, продолжают активно существовать в современной литературе.

5.2. Эпос, драма, лирика и их жанры

В эпическом роде литературы (от гр. epos ― слово, речь) организующим началом произведения выступает повествование о персонажах, их судьбах, поступках и т.д., составляющих сюжет. Повествованию свойственна временнáя дистанция между ведением речи со стороны и предметом словесных обозначений. Его грамматическая форма ― прошедшее время, местоимение третьего лица единственного и множественного лица. В теории литературы в узком смысле под термином «повествование» подразумевают развёрнутое обозначение того, что произошло однажды и имело временнýю протяжённость. В широком значении ― оно состоит из описания и рассуждения.

Описание ― это воссоздание с помощью слов чего-то устойчивого, неподвижного и стабильного, например, картины природы или характеристики бытовой обстановки. Описания бывают статические и динамические. Описание в его чистом виде ― это «статическая картина, приостанавливающая развитие действия». Если статическое описание не занимает романного действия, то динамическое описание развёртывается в рамках этого времени (пейзаж ― маршрут, изображение обстановки через восприятие персонажа).

Рассуждения ― доказательное развитие какого-нибудь отвлечённого положения до степени его очевидности. Авторские рассуждения о предмете изображения являются одним из основных средств аналитического романа. В частности, особенность рассуждений А. Франса и Толстого состоит в том, что они даются в форме отступлений.

В эпических произведениях повествование подключает к себе высказывания действующих лиц и оказывается сплавом повествовательной речи и сообщений персонажей, являющихся их поступками. Произведения, относящиеся к эпосу, не знают ограничений в объёме: здесь могут быть как короткие рассказы и новеллы, наподобие произведений О′Генри и А. Аверченко, а также и художественные работы, рассчитанные на длительное чтение ― повести, романы и эпопеи. При этом повествовательная форма способствует глубочайшему проникновению не только во внутренний мир человека, но и в глубину бытия людей, раскрывая сущность целой эпохи, как это представлено, например, у О. де Бальзака и А. Дюма. О масштабности творческого подхода автора, монументальности его изобразительного акта свидетельствуют древнегреческие поэмы «Илиада» и «Одиссея», семейная хроника Дж.Голсуорси «Сага о Форсайтах», роман Г.Г. Маркеса «Сто лет одиночества».

В эпических произведениях глубоко значимо присутствие повествователя. Являясь посредником между изображенным и читателем, он выступает в роли свидетеля, истолкователя лиц и событий. Б.О. Корман в монографии «Изучение текста художественного произведения» отмечает, что повествователь ― это специфическая форма художественного воспроизведения человека. Бывает так, что текст эпического произведения не всегда содержит сведения о судьбе повествующего и его взаимоотношениях с действующими лицами; в нём могут и отсутствовать точные указания на время, место и обстоятельства, при которых повествователь ведёт свой рассказ. Это явление объясняется «вездесущим», «невесомым», с точки зрения Т. Манна, духом повествования, для которого нет разделения на «здесь» и «там». Вместе с тем речь свидетеля-посредника отличается не только изобразительностью, но и выразительной значимостью, так как она характеризует и объект высказывания и самого говорящего ― его манеру воспринимать действительность. В этом смысле в теории литературы используется термин «образ повествователя».

Наиболее распространенной формой эпического повествования считается рассказ от третьего лица. Здесь перед читателем разворачивается дистанцированное изображение событий, показанное с точки зрения безличного субъекта. Вскрывая способы присутствия субъекта речи в художественном тексте, литературоведы определяют сущность повествователя следующим образом: «В отрывке из ″Мёртвых душ″ субъект речи не выявлен. Всё, что описано (бричка, сидящий в ней господин, мужики) существует как бы сами по себе, и носителя речи при непосредственном восприятии текста мы не замечаем. Такой носитель речи, не выявленный, не названный, растворённый в тексте, определяется термином повествователь (порой его называют автором)». Облик свидетеля-истолкователя обнаруживается внимательным читателем не в его действиях и не в прямых излияниях его души, т.е. повествователя, а в своеобразном повествовательном монологе. Вне постижения «голоса» посредника абсолютно немыслимо понимание произведений И.А. Гончарова, Г. Флобера, Г. Джеймса, Э.Хемингуэя, М.А. Булгакова, А.П. Платонова, М.Л. Леонова.

В литературе XIX―XX вв. преобладает субъективно окрашенное повествование, в котором повествователь ― субъект речи ― смотрит на мир глазами одного из персонажей, глубоко проникаясь его мыслями и впечатлениями. Подобное нередко происходит, например, в романах Стендаля. При сближении повествователя с кем-либо из персонажей произведения обычно используется несобственно-прямая речь. В литературе указанного периода такое совмещение точек зрения обусловлено возросшим художественным интересом к своеобразию внутреннего мира человека, абсолютной ценности личности над обыденностью окружающей жизни. В романе Толстого «Анна Каренина» примером несобственно-прямой речи может служить изображение скачек, показанное дважды: с точки зрения Вронского в качестве наездника, и главной героини ― наблюдателя со стороны.

Парадоксальная, динамичная и неожиданная игра авторскими ликами свойственна также современным постмодернистским повествованиям поздней Т.Толстой, Д. Пригова, Т. Кибирова, В. Пелевина, М. Веллера.

Если в тексте художественного произведения повествующий выступает в качестве определённого участника событий ― персонифицируется, высказывается от собственного, первого лица, то его принято называть рассказчиком. Таковыми являются, в частности, Максим Максимыч в повести «Бэла», входящей в состав романа Лермонтова «Герой нашего времени», или деятельный, но принципиально безымянный герой, переходящий из произведения в произведение у Г.И. Газданова, как это показано, например, в «Возвращении Будды» и «Призраке Александра Вольфа».

Рассказчик легко отличим от автора именно благодаря форме первого лица, а третье лицо они связывали с позицией всеведущего автора.

В эпосе рассказчик может быть близок самому писателю фактами жизни, умозрением, миропониманием, убеждениями, идейными позициями и др. В этом случае в теории литературы (шире ― в литературоведении) принято говорить об автобиографическом начале художественного произведения. Так, романы «Лето Господне», «Богомолье» воплотили, согретый теплом автобиографического лиризма, личный опыт И.C. Шмелёва. В то время как в основе создания романа в рассказах Рубена Давида Гонсалеса Гальего «Белое на чёрном», ставшем сенсацией уже в журнальной публикации, лежит личная «правдивая» история о жизни калеки.

Драматические произведения, как и эпические, воссоздают событийные ряды, поступки людей и их взаимоотношения. Специфической особенностью таких произведений выступает отсутствие развёрнутого повествовательно-описательного изображения. В этом роде литературы авторская речь имеет вспомогательный характер и образует побочный текст: проявляется в списке действующих лиц, сопровождаемый краткими характеристиками, в обозначении времени и места действия, описании сцены, начале актов, комментариях к репликам персонажей и указаниях на их жесты и мимику. Цепь высказываний действующих лиц ― монологи и диалоги ― составляют основной текст драмы. Однако у данного рода литературы перед эпосом есть ряд преимуществ.

Проигрываемое время воспроизводимых драматургом событий не сжимается и не растягивается, а действующие лица обмениваются репликами без каких-либо временны́х задержек ― всё это создаёт в драме иллюзию настоящего времени. Между адресатом и тем, что изображается в драме, нет посредника ― повествователя, а само действие воссоздаётся с максимальной непосредственностью. Во всех драматических произведениях ощутима тенденция «разыграть» единое внешнее действие с неожиданными перипетиями ― непредсказуемыми событиями, узнаваниями, случайностями и проч., связанными с прямым противоборством персонажа. Поскольку в своих истоках драма была ориентирована на требования сцены, публичной и массовой, то особенно тесно драматической род литературы связан со смеховой культурой. Театр упрочился и развивался в рамках массовых празднеств и гуляний, в атмосфере игры и всеобщего веселья. Комический жанр являлся для античности универсальным.

Драма тяготеет к эффектной подаче художественного материала, а её образность оказывается гиперболической, броской и яркой. Тип драмы, основанный на внешнем действии и тяготеющий к гротескному выявлению сущности персонажей, был характерен для искусства, начиная с античности; активно развивался в эпоху средневековья и Возрождения, его присутствие ощущалось вплоть до конца XIX столетия. Всемирно известные трагедии Эсхила «Скованный Прометей» и «Орестея», Софокла «Антигона» и «Эдип-царь», Еврипида «Медея», Корнеля «Сид», Шекспира «Король Лир», Горького «На дне» и др., с первых действий отражают преувеличение событий, чувств, насыщенную картину мира.

Другой тип драмы с максимальной полнотой стремился изобразить житейскую достоверность. У истоков этого явления в литературе стоит «мещанская драма» XVIII в., создателями которой были Д. Дидро и Г. Лессинг.

В XIX―XX столетиях в драматическом искусстве внешнее действие актёров заменилось их внутренним движением души, а в некоторых случаях ― переплелось с ним. В образах персонажей Островского, Горького, Чехова актуализировались бытовые и психологические черты, явившие собой максимальный предел жизнеподобия.

Наиболее ответственная роль в драматических произведениях отводится репликам персонажей «в сторону» и монологам, произносимым в одиночестве, которые хорошо слышны зрителям, но как бы не существуют для других персонажей, находящихся на сцене. В теории литературы данный эксперимент на сцене называется условностью речевого самораскрытия героев. Он представляет собою сценический приём вынесения наружу, к зрителям, внутренней речи и показывает, как общался бы человек, если бы в высказанных словах он выражал свои определённые умонастроения с максимальной полнотой. Поэтому речь в драме обретает сходство с речью художественно-лирической, ораторской.

Драматические произведения имеют в искусстве две жизни: театральную и собственно литературную. Независимость драмы от сцены осуществлялась на протяжении двух столетий ― с XVIII по XIX, но принципиальных различий между Lesedrama (драма для чтения) и пьесами, ориентированными на сценическую постановку, не существует. «Маленькие трагедии» Пушкина, как и «Привидение» Г. Ибсена удивительно прекрасны со сцены и со страниц литературных сборников. Великий драматург А.Н. Островский, который на протяжении сорока лет неустанным трудом подымал русский театр на тот высокий уровень, на котором уже стояли русская поэзия, русская проза и русская литературная критика, уточняя призвание драмы как вида искусства, писал в своих сочинениях, что только при сценическом исполнении драматургический вымысел автора обретает истинную законченную форму и производит то моральное действие, достижение которого автор поставил себе целью.

В лирике (от гр. lyra ― музыкальный инструмент, под звуки которого исполнялись стихи) предметом изображения являются единичные состояния человеческого сознания, такие как эмоционально-окрашенные размышления, волевые импульсы, порывы удивления, вспышки гнева, радость. Лирические переживания с максимальной энергией выражаются посредством системы художественных средств и подчиняются раскрытию целостного движения человеческой души. Лирика является самым субъективным родом литературы. Она, как никакой другой род, устремлена к общему, к изображению душевной жизни как всеобщей. По самой своей сути лирика ― разговор о значительном, высоком, прекрасном (иногда в противоречивом, ироническом преломлении); своего рода экспозиция идеалов и жизненных ценностей человека. Лирика стремится главным образом к малой форме, к предельной «сжатости» и компактности, хотя в этом роде литературы существует и жанр лирической поэмы, предполагающий собою объёмный стихотворный текст, в котором воссоздаются человеческие переживания в их симфонической многогранности: «Про это» Маяковского, «Поэма конца» Цветаевой, «Поэма без героя» Ахматовой и др.

Изображение внутренней жизни происходит в лирике по-разному: либо прямо и открыто ― в душевных признаниях, исповедальных монологах, как это представлено, например, в стихотворениях Клюева «Мирские думы», Есенина «Отговорила роща золотая…», Северянина «Ты ко мне не вернешься…»; либо косвенно, опосредовано ― в форме изображения внешней реальности, картин природы. Второй способ, ориентированный на отражение духовной жизни личности через пейзажные зарисовки и рассказ о каком-либо событии, достиг своего апогея и хорошо обозревается в лирике поэтов XIX―XX столетий, в творчестве Фета, Тютчева, Жуковского. Данный формообразующий принцип организации художественного текста стоит у истоков описательной и повествовательной лирики. Картины природы в стихотворении А. Белого «Весна» и повествование о восстании декабристов в произведении Гиппиус «14 декабря» передают напряженные психологические размышления человека, становясь медитативным «подтекстом» высказывания. Речь любого лирического стихотворения исполнена экспрессии, она становится организующим и доминирующим началом не только в подборе слов и синтаксических конструкций, сколько в фонетико-ритмическом построении текста. Предваренный творчеством французских символистов, П. Верленом и Ст. Малларме, лирический беспорядок, особенно характерный для поэзии XX в., роднит литературу с музыкой. Однако между этими видами искусства существует принципиальное отличие. Музыка способна погрузить внимательного слушателя в глубины духа, не связанные с представлениями о каком-то единичном явлении, в то время как поэтическим словом передаются связи человеческого сознания с бытием, где ощутима прямая направленность чувства на конкретные события.

Традиционно в лирике носителя переживания называют лирическим героем, при всем том в теории литературы под лирическим героем понимается один из типов лирического субъекта, ― принципиально отличный от эпических образов повествователя и рассказчика. Если о внутреннем мире последних, находящихся дистанцированно от писателя, ничего не известно адресату, то лирический субъект тесными узами связан с авторским мироощущением, его духовно-биографическим опытом, одним словом ― неотличим от автора. «Живая душа поэта», «распахнутость» его внутреннего мира особым образом является читателю-собеседнику в творчестве А. Ахматовой, М. Цветаевой.

Лирика в первостепенной её составляющей автопсихологична. В процессе творчества автор силой воображения может создать такие картины и психологические ситуации, которых в реальной действительности не было. Лирику, изображающую переживания героя, заметно отличающегося от автора, называют в теории литературы ролевой. В этом качестве пребывают стихотворения Блока «Я, отрок, зажигаю свечи», Сологуба «Я ― бог таинственного мира» или Бродского «Одиссей ― Телемаку».

Соотношение между лирическим героем и субъектом произведения ― поэтом ― теоретиками литературы на разных стадиях её развития осознавалось по-разному. От традиционного представления о слитности носителя речи и автора, описанного ещё в работах древних философов в эпоху поздней архаики, отличаются суждения некоторых современников. В частности, С. Н. Бройтман в монографии «Русская лирика XIX ― начала XX века в свете исторической поэтики. Субъектно-объектная структура» указал на интерсубъективность лирической поэзии близких эпох. Здесь учёный доказал, что отечественная лирика двух прошлых столетий стремилась запечатлевать взаимодействующие сознания, представляя собою сложную систему отношений между автором и героем.

Однако описанные новации не могут пошатнуть привычного представления об открытости авторского присутствия в лирическом произведении как его важнейшем свойстве, которое традиционно обозначается термином «субъективность».

5.3. Список литературных жанров

Приведу сильно сокращённый список жанров.

 

Проза

·         Проза (prose)

·         Современная проза (prose contemporary)

·         Классическая проза (prose classic)

·         Русская классическая проза (prose rus classic)

·         Советская классическая проза (prose su classics)

·         Военная проза (prose military)

·         Эпистолярная проза (epistolary fiction)

·         Сентиментальная проза (prose sentimental)

·         Эпопея (prose epic)

·         Роман (roman, novel)

·         Рассказ (short story)

·         Повесть (great story)

·         Эссе, очерк, этюд, набросок (essay)

·         Новелла (story)

·         Магический реализм (prose magic)

·         Семейный роман, семейная сага (sagas)

·         Контркультура (prose counter)

·         Антисоветская литература (dissident)

·         Афоризмы (aphorisms)

·         Феерия (extravaganza)

·         Исповедь

·         Житие

Фантастика

·         Научная фантастика (sf)

·         Философская фантастика (близка к магическому реализму)

·         Боевая фантастика (sf action)

·         Ужасы (sf horror)

·         Юмористическая фантастика (sf humor)

·         Историческая фантастика

·         Альтернативная история (sf history) (поджанр исторической фантастики)

·         Стимпанк (sf stimpank) или паропанк (поджанр в альтернативной истории, описывается время паровых машин в викторианской Англии, слово «стимпанк» ― пародия на слово «киберпанк»)

·         Киберпанк (sf cyberpunk)

Дизельпанк (sf dieselpunk)

  • «Тёмная» фантастика

·         Социальная фантастика (sf social)

·         Космическая фантастика (sf space)

·         Любовная фантастика (love sf)

·         Детско-юношеская фантастика (child sf)

·         Героическая фантастика (sf heroic)

·         Детективная фантастика (sf detective)

·         Эпическая фантастика (sf epic)

·         Постапокалипсис (sf postapocalyptic)

·         Мистика (sf mystic)

·         Попаданцы (popadanec)

·         Приключенческая фантастика

·         Космическая опера (sf space opera) (поджанр приключенческой фантастики)

·         Сказочная фантастика (fairy fantasy)

·         Ненаучная фантастика (nsf)

·         Ироническая фантастика (sf irony)

·         Готический роман (gothic novel)

·         Мифологическая фантастика

·         Фантасмагория

·         Утопия

·         Эротическая фантастика

·         Авантюрная фантастика

·         Фантастическая конспирология

·         Фэнтези (sf fantasy)

·         Юмористическое фэнтези (humor fantasy)

·         Городское фэнтези (sf fantasy city)

·         Ироническое фэнтези (sf fantasy irony)

·         Историческое фэнтези (historical fantasy)

·         Технофэнтези (sf technofantasy)

·         Эпическое фэнтези

·         Героическое фэнтези

·         Приключенческое фэнтези

·         Повседневное фэнтези

 

Любовные романы

·         Короткие любовные романы (love short)

·         Современные любовные романы (love contemporary)

·         Исторические любовные романы (love history)

·         Любовная фантастика (love sf)

·         Романтика (о любви) (love)

·         Любовные детективы (love detective)

·         Дамский детективный роман (det cozy)

·         Эротика (love erotica)

·         Порно (love hard)

 

Детективы и Триллеры

·         Детективы: прочее (detective)

·         Триллер (thriller)

·         Классический детектив (det classic)

·         Боевик (det action)

·         Полицейский детектив (det police)

·         Детские остросюжетные (child)

·         Любовные детективы (love detective)

·         Криминальный детектив (det crime)

·         Исторический детектив (det history)

·         Иронический детектив (det irony)

·         Шпионский детектив (det espionage)

·         Крутой детектив (det hard)

·         Дамский детективный роман (det cozy)

·         Детективная фантастика (sf detective)

·         Политический детектив (det political)

·         Маньяки (det maniac)

·         Юридический триллер (thriller legal)

·         Медицинский триллер (thriller medical)

·         Техно триллер (thriller techno)

 

Документальная литература

·         Биографии и мемуары (nonf biography)

·         Публицистика (nonf publicism)

·         Путешествия и география adv geo)

·         Научно-популярная литература (sci popular)

·         Документальная литература (nonfiction)

·         Природа и животные (adv animal)

·         Критика (nonf criticism)

·         Военная документалистика (nonf military)

Драматургия

·         Драматургия: прочее (dramaturgy)

·         Комедия (comedy)

·         Драма (drama)

·         Трагедия (tragedy)

·         Киносценарии (screenplays)

·         Сценарии (scenarios)

·         Водевиль (vaudeville)

·         Мистерия (mystery)

Детское

  • Детская литература: прочее (children)
  • Сказка (child tale)
  • Детская проза (child prose)
  • Детская фантастика (child sf)
  • Детские остросюжетные (child det)
  • Детские стихи (child verse)
  • Образовательная литература (child education)
  • Детские приключения (child adv)
  • Книга-игра (prose game)
  • Детский фольклор (child folklore)
  • Подростковая литература (ya)

Старинное

·         Мифы. Легенды. Эпос (antique myths)

·         Античная литература (antique ant)

·         Древневосточная литература (antique east)

·         Древнеевропейская литература (antique european)

·         Древнерусская литература (antique russian)

·         Старинная литература: прочее (antique)

 

Я опустил многие разделы: поэзию, приключения, юмор, справочную и деловую литературу, технику и компьютеры, дом и семью, военную литературу, религию и духовность… А приведённый список зачастую дан без поджанров. Но роман, как самый важный в современной литературе жанр, приведу в поджанрах.

5.3.1. Поджанры романа

Здесь я рассмотрю поджанры романа по определённым критериям. На самом деле критериев может быть великое множество, но именно выбранные три критерия я считаю главными для целей обучения студентов и начинающих писателей. Названия поджанров в пределах каждого критерия расположены в алфавитном порядке.

Нижеприведённый список поджанров романа составили в 2013 году писатель и редактор С.С. Лихачев и филолог Н.В. Харитонова. На сегодняшний день, насколько мы знаем, это самый полный список поджанров романа ― на него теперь ссылаются некоторые университетские литературоведы и используют в учебном процессе.

I. Поджанры романа по тематическому критерию

(Это главный критерий систематизации поджанров романа)

1. Абсурдистский роман (Ф.Кафка «Замок»; Р.Домаль «Великий запой»; Янь Лянькэ «Поцелуи Ленина»)

2. Биографический роман, Автобиографический роман (Ю.Тынянов «Смерть Вазир-Мухтара»; Ирвинг Стоун «Жажда жизни») 

3. Военный роман (К.Симонов «Живые и мёртвые»; Э.М.Ремарк «На Западном фронте без перемен»)

4. Готический роман (как тематический комплекс) (Брэм Стокер «Дракула»; Э.Т.Гофман «Эликсиры сатаны»; У.Голдинг «Шпиль»)

5. Детективный роман (А.Кристи «Убийство в Восточном экспрессе»; «Десять негритят»; Ф.Д. Джеймс «Тайна Найтингейла», «Ухищрения и вожделения»)

6. Идеологический роман (Ф.Достоевский «Братья Карамазовы», «Идиот»; Т.Манн «Волшебная гора»; Н.А.Островский «Как закалялась сталь»; М.Горький «Мать»)

7. Исторический роман (А.Н.Толстой «Пётр Первый»; В.Скотт «Роб Рой», «Квентин Дорвард»)

8. Любовный роман (романы Барбары Картленд и Сесилии Ахерн; Г.Щербакова «Женщины в игре без правил»)

9. Магический роман (Г.Г.Маркес «Сто лет одиночества»; С.Рушди «Дети полуночи»)

10. Морской роман (Г.Мелвилл «Моби Дик»; Д.Ф.Купер «Лоцман», «Красный корсар»; Д.Лондон «Морской волк»)

11. Научно-фантастический роман (С.Лем «Магелланово облако»; А.Беляев «Человек-амфибия»)

12. Политический роман (Л.Уайт «Рафферти»; Ю.Дубов «Большая пайка»)

13. Приключенческий роман, или Авантюрный роман (в том числе Роман-катастрофа, Роман ужасов) (Н.А.Некрасов«Жизнь и похождения Тихона Тростникова»; Ф. Купер «Последний из могикан»; А.Дюма «Три мушкетёра»; В.Богомолов «В августе сорок четвертого»)

14. Производственный роман (А.Хейли «Аэропорт», «Колёса»; Г.Николаева «Битва в пути»; Ф.Гладков «Цемент»; Л.Леонов «Соть»; В.Катаев «Время, вперёд!»)

15. Психологический роман, Социально-психологический роман (М.М.деЛафайет «Принцесса Клевская»; Б.Констан «Адольф»; Г.Флобер «Воспитание чувств»; Ф.Достоевский «Преступление и наказание»; С.Лихачев «Наперегонки со смертью»)

16. Религиозно-нравственный роман (Г.Грин «Суть дела»; П.Коэльо «Алхимик», «Вероника решает умереть», «Дьявол и сеньорита Прим»)

17. Роман воспитания (И.Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»; И.Бунин «Жизнь Арсеньева»; С.Лихачев «Плохой джихадист»)

18. Роман испытания (по типу построения, согласно М.Бахтину) (все романы Достоевского; У.Голдинг «Повелитель мух»)

19. Роман самосовершенствования (С.Шарма «Монах, который продал свой «феррари»»; Ли Кэрролл «Путешествие домой»)

20. Роман-судьба (Р.Роллан «Жан-Кристоф»; М.Горький «Жизнь Клима Самгина»)

21. Роман-утопия, Утопический роман (О.Хаксли «Остров»; И. Ефремов «Туманность Андромеды»; Гераклид Понтик «Абарис»)

22. Роман-эпопея (Л.Толстой «Война и мир»; М.Шолохов «Тихий Дон»; С.Лихачев «Свежий мемуар на злобу дня»)

23. Рыцарский роман (как поджанр Исторического романа) (В. Скотт «Айвенго»; А.Конан Дойл «Сэр Найджел», «Белый отряд»)

24. Сатирический роман, Социально-сатирический роман (Д.Свифт «Путешествия Гулливера»; М.Е.Салтыков-Щедрин «История одного города»; В.Т.Нарежный «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова»; С.Лихачев «Свежий мемуар на злобу дня»)

25. Семейный роман, семейная сага (Н.Лесков «Старые годы в селе Плодомасове»; Дж.Голсуорси «Сага о Форсайтах»; Т.Манн «Будденброки»; Р.М.дю Гар «Семья Тибо»)

26. Социально-бытовой роман, Бульварный роман (Л.Толстой «Анна Каренина», Г.Флобер «Госпожа Бовари»)

27. Социально-идеологический роман (Н.Г.Чернышевский «Что делать?»; А.И.Герцен «Кто виноват?»)

28. Социальный роман (Л.Толстой «Воскресение»; Т.Драйзер «Финансист», «Сестра Керри»; Дж.Роулинг «Случайная вакансия»)

29. Филологический роман (Ю.Тынянов «Пушкин»; В.Набоков «Дар»; А.Терц «Прогулки с Пушкиным»; Ю.Карабчиевский «Воскресение Маяковского»; Вл.Новиков «Роман с языком, или Сентиментальный дискурс»

30. Философский роман (Вольтер «Кандид»; Дидро «Племянник Рамо»; Руссо «Новая Элоиза»; В.Одоевский «Русские ночи»)  

31. Футуристический роман (Н.Стивенсон «Алмазный век»; В.Сорокин «Теллурия»)

32. Фэнтезийный роман (Дж.Толкин «Властелин колец»; М.Семёнова «Волкодав»; С.Лихачев, Ю.Обухова «Великолепные земляне»)

33. Экзистенциальный роман (Ж.-П.Сартр «Тошнота»; И.А.Гончаров «Обрыв»; А.Камю «Чума»)

34. Экспериментальный роман (Л.Стерн «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»; Э.Золя «Карьера Ругонов»; Дж.Фаулз «Волхв», «Женщина французского лейтенанта»)

II. Поджанры романа по целевому читателю

1. Дамский роман (романы Сесилии Ахерн; Г.Щербакова «Женщины в игре без правил»)

2. Детский роман (Ян Ларри «Необыкновенные приключения Карика и Вали»; Ф.Э.Бёрнетт «Таинственный сад»)

3. Молодёжный роман (С.Майер «Сумерки»; Л.Оливер «Делириум»)

4. Роман для подростков (Ж.Верн «Дети капитана Гранта»; Л.Буссенар «Капитан Сорви-голова»; И.Фролов «Что к чему»; С.Лихачев, Ю.Обухова «Великолепные земляне»)

III. Поджанры романа по временнóму критерию, или по принадлежности к разным этапам развития литературы

1. Античный роман (Харитон афродисиец «Повесть о любви Херея и Каллирои» ― первый в мире роман, начало II в. н.э.); Лонг «Дафнис и Хлоя»; Петроний «Сатирикон»)

2. Роман эпохи барокко:1) плутовской роман (Г.Я.К. фон Гриммельсгаузен «Симплициссимус»; Л.В. де Гевара «Хромой бес»; 2) пасторальный роман (О.д’Юрфе «Астрея»)

3. Готический роман (в период между сентиментализмом и ранним романтизмом) (Анна Радклиф «Удольфтские тайны»; М.Льюис «Монах»; Ч.Метьюрин «Мельмот Скиталец»)

4. Декадентский роман (в том числе Роман «Серебряного века» (О.Уайльд «Портрет Дориана Грея»; В.Брюсов «Серебряный ангел»)

5. Классический реалистический роман (Роман «критического реализма»)  И.Тургенев «Отцы и дети»; Ч.Диккенс «Холодный дом», «Дэвид Копперфилд»)

6. Постмодернистский роман (М.Павич «Хазарский словарь»; Дж.Барнс  «История мира в 10 1/2 главах»; В.Сорокин «Норма», «Голубое сало»)

7. Роман периода модернизма (в том числе «Роман-монтаж»)(О.Хаксли «Контрапункт»; М.Бютор «Изменение»; М.Пруст «В поисках утраченного времени»; Д.Джойс «Улисс», «Поминки по Финнегану»; Ф.Кафка «Замок», «Процесс»; А.Белый «Петербург»)

8. Роман периода романтизма (Ф.Р.Шатобриан «Рене», «Атала»; романы В.Гюго; М.Загоскин «Рославлев или русские в 1812 году»)

9. Роман социалистического реализма (М.Шолохов «Поднятая целина»; М.Горький «Мать»; Ф.Гладков «Цемент»; А.Серафимович «Железный поток»)

10. Роман эпохи Возрождения (Ф.Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль»;  Я.Саннадзаро «Аркадия»)

11. Сентименталистский (сентиментальный) роман (Ж.-Ж.Руссо «Юлия, или Новая Элоиза»; С.Ричардсон «Памела»; Достоевский «Белые ночи»)

12. Средневековый роман (основной корпус Средневекового романасоставляют Рыцарский роман или Куртуазный роман) (Кретьен де Труа «Эрек и Энида», «Сказание о Граале, или Персеваль», «Рыцарь телеги, или Ланселот»; Монтальво «Амадис Гальский»; Эйльхарт фон Оберг «Тристан и Изольда»)

В список не включены, конечно, «доморощенные» поджанры романа, которых в мировой литературе превеликое множество. Писатели, оригинальничая, обожают придумывать «свои» поджанры.

К примеру, Дмитрий Чёрный придумал для своего романа «Времявспять» (так и написано вместе!) (М.: Литературная Россия, 2017. — 432 с.) «эксклюзивный» поджанр: роман-эшелон. Это, по заверению автора, «проза нового реализма». Роман Чёрного посвящён политическому осмыслению августовских событий 1991-го года, предшествовавших им этапов. Второй и главной сюжетной линией романа-эшелона является биография рок-группы, рассказанная «фирменным» радикально реалистичным, посекундно-увеличительным методом. Лет через 50 или 100 наши последователи определят, тянет ли «радикально реалистичный, посекундно-увеличительный метод» письма как основание для выделение написанных этим методом романов в отдельный поджанр.

Другой пример. Алексей Иванов для своего нового романа «Тобол» придумал поджанр роман-пеплум. «Тобол» — монументальный труд: два тома более семисот страниц каждый: «Тобол. Много званных» (2017 г.) и «Тобол. Мало избранных» (2018 г.). По роману снят телесериал. В рецензии пишут: 

«…»Пеплум» застучит в сердца многих россиян. По сути это инновация к жанрам русского литературного романа. Для усвоения этого понятия без словарей не обошлось: 1. Peplum, πέπλος — в Греции и Риме (V век до н.э.) одежды героев, богов и певцов на сцене. 2. Жанр исторического кино, для которого характерны масштабность, обилие общих планов панорамного типа и огромное количество массовки и больша́я продолжительность фильма («Клеопатра», «Троя» и др.). На этом ВСЕ. Что ж, п.2 вполне соответствует содержанию и характеру этого 700х2 страничного классического романа».

По сути, известный автор романа перенёс название поджанра пеплум из кинематографии в литературоведение. Вряд ли российские литературоведы примут такой перенос. Вероятно, неоправданное отнесение произведения к несуществующему поджанру — это намёк автора на желание экранизации романа.

С.С. Лихачев разрабатывает новое художественное направление в литературе — «новый русский модерн» (http://newrussianart.wordpress.com), в противовес постмодерну. Направление — это, конечно, гораздо шире, нежели поджанр, поэтому здесь развивать тему не буду. Надеюсь, что когда-нибудь новый этап в развитии литературы — новый русский модерн — сформируется и как поджанр романа и мои произведения попадут в него.

Новый русский модерн не следует путать с метамодерном.

И ради шутки: трансформация жанра от романа Достоевского «Идиот».

5.3.2. Поджанры русской литературы и комедии

Жанр «Русская литература» можно разбить на поджанры: классическая русская литература XIX века, литература «серебряного века», советская литература, антисоветская литература, литература «шестидесятников»…

А в жанре «комедия» традиционно выделяют следующие жанрово-тематические виды: античная комедия (посвященная Дионису культовая драма, исполняющаяся хором и актерами); комедия-балет (драматическая форма, созданная Ж.-Б. Мольером, включавшим в действие комедии балетные сцены); бытовая комедия (наиболее общее название комедий на темы повседневной жизни); комедия масок или комедия дель арте (главный элемент жанра ―  коллективное творчество актёров, которые выступали не только как исполнители, но и как авторы пьес, причём каждый вносил что-то новое, используя свой профессиональный и культурный опыт); комедия идей (пьесы, в которых в остроумной форме обсуждаются различные теории и идеи); комедия интриги или комедия положений (жанр комедии, основанный на сложном сюжете с несколькими линиями и резкими поворотами действия); комедия нравов (жанр, в котором основное внимание уделено манерам и поведению героев, живущих по определённым общественно-этическим правилам); комедия плаща и шпаги (жанр испанской комедии, получивший своё название от костюмов главных персонажей ― дворян, наделённых чувством собственного достоинства, верой и преданностью королю); сатирическая комедия (форма комедии, созданная с целью обличать и высмеивать пороки и глупость общества); сентиментальная комедия (пуританская чувствительная драма); слёзная комедия (содержание такой комедии носило морально-дидактический характер, а трогательные сентиментальные сцены вытесняли в ней комические); учёная комедия (жанр, распространенный в Италии XVI века, возникший в результате подражания античной комедии, использовавший традиции остросюжетной итальянской новеллистики); комедия характеров (здесь изображалась гипертрофированная односторонность человеческих качеств ― лживость, ханжество, хвастовство и т.п.).

Список жанров ― не догма.

5.4. Роман: жанровая сущность

Роман, признанный ведущим жанром литературы последних двух-трёх столетий, приковывает к себе пристальное внимание литературоведов и критиков. Становится он также предметом раздумий самих писателей.

Вместе с тем этот жанр поныне остаётся загадкой. Об исторических судьбах романа и его будущем высказываются самые разные, порой противоположные мнения. «Его, — писал Т. Манн в 1936 г., — прозаические качества, сознательность и критицизм, а также богатство его средств, его способность свободно и оперативно распоряжаться показом и исследованием, музыкой и знанием, мифом и наукой, его человеческая широта, его объективность и ирония делают роман тем, чем он является в наше время: монументальным и главенствующим видом художественной литературы».

О.Э. Мандельштам, напротив, говорил о закате романа и его исчерпанности (статья «Конец романа», 1922). В психологизации романа и ослаблении в нём внешне-событийного начала (что имело место уже в XIX в.) поэт усмотрел симптом упадка и преддверье гибели жанра, ныне ставшего, по его словам, «старомодным».

В современных концепциях романа так или иначе учитываются высказывания о нём, сделанные в прошлом столетии. Если в эстетике классицизма роман третировался как жанр низкий («Герой, в ком мелко всё, лишь для романа годен»; «Несообразности с романом неразлучны»), то в эпоху романтизма он поднимался на щит как воспроизведение «обыденной действительности» и одновременно — «зеркало мира и своего века», плод «вполне зрелого духа»; как «романтическая книга», где в отличие от традиционного эпоса находится место непринуждённому выражению настроений автора и героев, и юмору, и игровой лёгкости. «Каждый роман должен приютить в себе дух всеобщего», — писал Жан-Поль.

Свои теории романа мыслители рубежа XVIII―XIX вв. обосновывали опытом современных писателей, прежде всего — Гёте как автора книг о Вильгельме Мейстере.

Сопоставление романа с традиционным эпосом, намеченное эстетикой и критикой романтизма, было развернуто Гегелем: «Здесь выступает во всей полноте богатство и многосторонность интересов, состояний, характеров, жизненных условий, широкий фон целостного мира, а также эпическое изображение событий». С другой же стороны, в романе отсутствуют присущее эпосу «изначально поэтическое состояние мира», здесь наличествуют «прозаически упорядоченная действительность» и «конфликт между поэзией сердца и противостоящей ей прозой житейских отношений». Этот конфликт «разрешается трагически или комически» и часто исчерпывается тем, что герои примиряются с «обычным порядком мира», признав в нем «подлинное и субстанциальное начало».

Сходные мысли высказывал В.Г. Белинский, назвавший роман эпосом частной жизни: предмет этого жанра — «судьбы частного человека», обыкновенная, «каждодневная жизнь». Критик утверждал, что роман и родственная ему повесть «стали теперь во главе всех других родов поэзии».

Во многом перекликается с Гегелем и Белинским (в то же время дополняя их), М.М. Бахтин. Опираясь на суждения писателей XVIII в. Г. Филдинга и К.М.Виланда, Бахтин в статье «Эпос и роман (О методологии исследования романа)» утверждал, что герой романа показывается «не как готовый и неизменный, а как становящийся, изменяющийся, воспитуемый жизнью»; это лицо «не должно быть «героичным» ни в эпическом, ни в трагическом смысле этого слова, романический герой объединяет в себе как положительные, так и отрицательные черты, как низкие, так и высокие, как смешные, так и серьёзные». При этом роман запечатлевает «живой контакт» человека «с неготовой, становящейся современностью (незавершённым настоящим)».

И он «более глубоко, существенно, чутко и быстро», чем какой-либо иной жанр, «отражает становление самой действительности». Главное же, роман способен открывать в человеке не только определившиеся в поведении свойства, но и нереализованные возможности, некий личностный потенциал: «Одной из основных внутренних тем романа является именно тема неадекватности герою его судьбы и его положения», человек здесь может быть «или больше своей судьбы, или меньше своей человечности».

Приведенные суждения Гегеля, Белинского и Бахтина правомерно считать аксиомами теории романа, осваивающего жизнь человека (прежде всего частную, индивидуально-биографическую) в динамике, становлении, эволюции и в ситуациях сложных, как правило, конфликтных отношений героя с окружающим.

В романе неизменно присутствует и едва ли не доминирует — в качестве своего рода «сверхтемы» — художественное постижение (воспользуемся известными словами Пушкина) «самостоянье человека», которое составляет и «залог величия его», и источник горестных падений, жизненных тупиков и катастроф. Почва для становления и упрочения романа, говоря иначе, возникает там, где наличествует интерес к человеку, который обладает хотя бы относительной независимостью от установлений социальной среды с её императивами, обрядами, ритуалами, которому не свойственна «стадная» включенность в социум.

В романах широко запечатлеваются ситуации отчуждения героя от окружающего, акцентируются его неукоренённость в реальности, бездомность, житейское странничество и духовное скитальчество. Таковы «Золотой осёл» Апулея, рыцарские романы средневековья, «История Жиль Блаза из Сантильяны» А.Р. Лесажа. Вспомним также Жюльена Сореля («Красное и чёрное» Стендаля), Евгения Онегина («Всему чужой, ничем не связан», — сетует пушкинский герой на свою участь в письме Татьяне), герценовского Бельтова, Раскольникова и Ивана Карамазова у Достоевского. Подобного рода романные герои (а им нет числа) «опираются лишь на себя».

Отчуждение человека от социума и миропорядка было интерпретировано Бахтиным как необходимо доминирующее в романе. Учёный утверждал, что здесь не только герой, но и сам автор предстают неукоренёнными в мире, удалёнными от начал устойчивости и стабильности, чуждыми преданию. Роман, по его мысли, запечатлевает «распадение эпической (и трагической) целостности человека» и осуществляет «смеховую фамильяризацию мира и человека». «У романа, — писал Бахтин, — новая, специфическая проблемность; для него характерно вечное переосмысление — переоценка». В этом жанре реальность «становится миром, где первого слова (идеального начала) нет, а последнее ещё не сказано». Тем самым роман рассматривается как выражение миросозерцания скептического и релятивистского, которое мыслится как кризисное и в то же время имеющее перспективу. Роман готовит новую, более сложную целостность человека на более высокой ступени развития.

Много сходного с бахтинской теорией романа в суждениях известного венгерского философа-марксиста и литературоведа Д. Лукача, который назвал этот жанр эпопеей обезбоженного мира, а психологию романного героя — демонической. Предметом романа он считал историю человеческой души, проявляющейся и познающей себя во всяческих приключениях (авантюрах), а преобладающей его тональностью — иронию, которую определял, как негативную мистику эпох, порвавших с Богом.

Рассматривая роман как зеркало взросления, зрелости общества и антипод эпопеи, запечатлевшей «нормальное детство» человечества, Лукач говорил о воссоздании этим жанром человеческой души, заблудившейся в пустой и мнимой действительности.

Однако роман не погружается всецело в атмосферу демонизма и иронии, распада человеческой цельности, отчужденности людей от мира, но ей и противостоит. Опора героя на самого себя в классической романистике XIX в. (как западноевропейской, так и отечественной) представала чаще всего в освещении двойственном: с одной стороны, как достойное человека «самостоянье», возвышенное, привлекательное, чарующее, с другой — в качестве источника заблуждений и жизненных поражений. «Как я ошибся, как наказан!» — горестно восклицает Онегин, подводя итог своему уединённо свободному пути. Печорин сетует, что не угадал собственного «высокого назначения» и не нашёл достойного применения «необъятным силам» своей души. Иван Карамазов в финале романа, мучимый совестью, заболевает белой горячкой. «И да поможет Бог бесприютным скитальцам», — сказано о судьбе Рудина в конце тургеневского романа.

При этом многие романные герои стремятся преодолеть свою уединённость и отчуждённость, жаждут, чтобы в их судьбах «с миром утвердилась связь» (А. Блок). Вспомним ещё раз восьмую главу «Евгения Онегина», где герой воображает Татьяну сидящей у окна сельского дома; а также тургеневского Лаврецкого, гончаровского Райского, толстовского Андрея Волконского или даже Ивана Карамазова, в лучшие свои минуты устремлённого к Алёше. Подобного рода романные ситуации охарактеризовал Г.К. Косиков: «»Сердце» героя и «сердце» мира тянутся друг к другу, и проблема романа заключается в том, что им вовеки не дано соединиться, причём вина героя за это подчас оказывается не меньшей, чем вина мира».

Важно и иное: в романах немалую роль играют герои, самостоянье которых не имеет ничего общего с уединённостью сознания, отчуждением от окружающего, опорой лишь на себя. Среди романных персонажей мы находим тех, кого, воспользовавшись словами М.М. Пришвина о себе, правомерно назвать «деятелями связи и общения». Такова «переполненная жизнью» Наташа Ростова, которая, по выражению С.Г. Бочарова, неизменно «обновляет, освобождает» людей, «определяет их поведение». Эта героиня Толстого наивно и вместе с тем убеждённо требует «немедля, сейчас открытых, прямых, человечески простых отношений между людьми». Таковы князь Мышкин и Алеша Карамазов у Достоевского.

В ряде романов (особенно настойчиво — в творчестве Ч. Диккенса и русской литературе XIX в.) возвышающе и поэтизирующе подаются душевные контакты человека с близкой ему реальностью и, в частности, семейно-родовые связи («Капитанская дочка» Пушкина; «Соборяне» и «Захудалый род» Лескова; «Дворянское гнездо» Тургенева; «Война и мир» и «Анна Каренина» Толстого). Герои подобных произведений (вспомним Ростовых или Константина Левина) воспринимают и мыслят окружающую реальность не столько чуждой и враждебной себе, сколько дружественной и сродной. Им присуще то, что Пришвин назвал «родственным вниманием к миру».

Тема Дома (в высоком смысле слова — как неустранимого бытийного начала и непререкаемой ценности) настойчиво (чаще всего в напряжённо драматических тонах) звучит и в романистике нашего столетия: у Дж. Голсуорси («Сага о Форсайтах» и последующие произведения), Р. Мартена дю Гара («Семья Тибо»), У. Фолкнера («Шум и ярость»), М.А. Булгакова («Белая гвардия»), М.А. Шолохова («Тихий Дон»), В.Г. Распутина («Живи и помни», «Последний срок»).

Романы близких нам эпох, как видно, в немалой степени ориентированы на идиллические ценности (хотя и не склонны выдвигать на авансцену ситуации гармонии человека и близкой ему реальности). Ещё Жан-Поль (имея в виду, вероятно, такие произведения, как «Юлия, или Новая Элоиза» Ж.Ж. Руссо и «Векфильдский священник» О. Голдсмита) отмечал, что идиллия — это «жанр, родственный роману». А по словам Бахтина, «значение идиллии для развития романа было огромным».

Роман впитывает в себя опыт не только идиллии, но и ряда других жанров; в этом смысле он подобен губке. Этот жанр способен включить в свою сферу черты эпопеи, запечатлевая не только частную жизнь людей, но и события национально-исторического масштаба («Пармская обитель» Стендаля, «Война и мир» Толстого, «Унесённые ветром» М. Митчелл). Романы в состоянии воплощать смыслы, характерные для притчи. По словам О.А. Седаковой, «в глубине «русского романа» обыкновенно лежит нечто подобное притче».

Несомненна причастность романа и традициям агиографии. Житийное начало весьма ярко выражено в творчестве Достоевского. Лесковских «Соборян» правомерно охарактеризовать как роман-житие. Романы нередко обретают черты сатирического нравоописания, каковы, к примеру, произведения О. де Бальзака, У.М. Теккерея, «Воскресение» Толстого. Как показал Бахтин, далеко не чужда роману (в особенности авантюрно-плутовскому) и фамильярно-смеховая, карнавальная стихия, первоначально укоренившаяся в комедийно-фарсовых жанрах. Вяч. Иванов не без оснований характеризовал произведения Достоевского как «романы-трагедии». «Мастер и Маргарита» Булгакова — это своего рода роман-миф, а «Человек без свойств» Р. Музиля — роман-эссе. Свою тетралогию «Иосиф и его братья» Т. Манн в докладе о ней назвал «мифологическим романом», а его первую часть («Былое Иакова») — «фантастическим эссе». Творчество Т. Манна знаменует серьёзнейшую трансформацию романа: его погружение в мифологические глубины.

Роман, как видно, обладает двоякой содержательностью: во-первых, специфичной именно для него («самостоянье» и эволюция героя, явленные в его частной жизни), во-вторых, пришедшей к нему из иных жанров. Правомерен вывод; жанровая сущность романа синтетична. Этот жанр способен с непринуждённой свободой и беспрецедентной широтой соединять в себе содержательные начала множества жанров, как смеховых, так и серьёзных. По-видимому, не существует жанрового начала, от которого роман остался бы фатально отчуждённым.

Роман как жанр, склонный к синтетичности, резко отличен от иных, ему предшествовавших, являвшихся «специализированными» и действовавших на неких локальных «участках» художественного постижения мира. Он (как никакой другой) оказался способным сблизить литературу с жизнью в её многоплановости и сложности, противоречивости и богатстве. Романная свобода освоения мира не имеет границ. И писатели различных стран и эпох пользуются этой свободой самым разным образом.

Многоликость романа создаёт для теоретиков литературы серьёзные трудности. Едва ли не перед каждым, кто пытается охарактеризовать роман как таковой, в его всеобщих и необходимых свойствах, возникает соблазн своего рода синекдохи: подмены целого его частью. Так, О.Э. Мандельштам судил о природе этого жанра по «романам карьеры» XIX в., героев которых увлёк небывалый успех Наполеона.

В романах же, акцентировавших не волевую устремлённость самоутверждающегося человека, а сложность его психологии и действие внутреннее, Мандельштам усмотрел симптом упадка жанра и даже его конца. Т.Манн в своих суждениях о романе как исполненном мягкой и доброжелательной иронии опирался на собственный художественный опыт и в значительной мере на романы воспитания Гёте.

Иную ориентацию, но тоже локальную (прежде всего с опорой на опыт Достоевского), имеет бахтинская теория. При этом романы Достоевского интерпретированы учёным очень своеобразно. Герои Достоевского, по мысли Бахтина, — это прежде всего носители идей (идеологии); их голоса равноправны, как и голос автора по отношению к каждому из них. В этом усматривается полифоничность, являющаяся высшей точкой романного творчества и выражением недогматического мышления писателя, понимания им того, что единая и полная истина «принципиально невместима в пределы одного сознания».

Романистика Достоевского рассматривается Бахтиным как наследование античной «менипповой сатиры». Мениппея — это жанр, «свободный от предания», приверженный к «необузданной фантастике», воссоздающий «приключения идеи или правды в мире: и на земле, и в преисподней, и на Олимпе». Она, утверждает Бахтин, является жанром «последних вопросов», осуществляющим морально-психологическое экспериментирование, и воссоздает раздвоение личности, необычные сны, страсти, граничащие с безумием.

Другие же, не причастные полифонии разновидности романа, где преобладает интерес писателей к людям, укоренённым в близкой им реальности, и авторский «голос» доминирует над голосами героев, Бахтин оценивал менее высоко и даже отзывался о них иронически: писал о «монологической» односторонности и узости «романов усадебно-домашне-комнатно-квартирно-семейных», будто бы забывших о пребывании человека «на пороге» вечных и неразрешимых вопросов. При этом назывались Толстой, Тургенев, Гончаров.

В многовековой истории романа явственно просматриваются два его типа, более или менее соответствующие двум стадиям литературного развития. Это, во-первых, произведения остро событийные, основанные на внешнем действии, герои которых стремятся к достижению каких-то локальных целей. Таковы романы авантюрные, в частности плутовские, рыцарские, «романы карьеры», а также приключенческие и детективные. Их сюжеты являют собой многочисленные сцепления событийных узлов (интриг, приключений и т. п.), как это имеет место, к примеру, в байроновском «Дон Жуане» или у А. Дюма.

Во-вторых, это романы, возобладавшие в литературе последних двух-трех столетий, когда одной из центральных проблем общественной мысли, художественного творчества и культуры в целом стало духовное самостоянье человека. С действием внешним здесь успешно соперничает внутреннее действие: событийность заметно ослабляется, и на первый план выдвигается сознание героя в его многоплановости и сложности, с его нескончаемой динамикой и психологическими нюансами.

Персонажи подобных романов изображаются не только устремлёнными к каким-то частным целям, но и осмысляющими своё место в мире, уясняющими и реализующими свою ценностную ориентацию. Именно в этом типе романов специфика жанра, о которой шла речь, сказалась с максимальной полнотой. Близкая человеку реальность («ежедневная жизнь») осваивается здесь не в качестве заведомо «низкой прозы», но как причастная подлинной человечности, веяниям данного времени, универсальным бытийным началам, главное же — как арена серьёзнейших конфликтов. Русские романисты XIX в. хорошо знали и настойчиво показывали, что «потрясающие события — меньшее испытание для человеческих отношений), нежели будни с мелкими неудовольствиями».

Одна из важнейших черт романа и родственной ему повести (особенно в XIX–XX вв.) — пристальное внимание авторов к окружающей героев микросреде, влияние которой они испытывают и на которую так или иначе воздействуют. Вне воссоздания микросреды романисту «очень трудно показать внутренний мир личности». У истоков отныне упрочившейся романной формы — дилогия Гёте о Вильгельме Мейстере (эти произведения Т. Манн назвал «углублёнными во внутреннюю жизнь, сублимированными приключенческими романами»), а также «Исповедь» Руссо, «Адольф» Б. Констана, «Евгений Онегин», в котором передана присущая творениям Пушкина «поэзия действительности». С этого времени романы, сосредоточенные на связях человека с близкой ему реальностью и, как правило, отдающие предпочтение внутреннему действию, стали своего рода центром литературы. Они самым серьёзным образом повлияли на все иные жанры, даже их преобразили.

По выражению Бахтина, произошла романизация словесного искусства: когда роман приходит в «большую литературу», иные жанры резко видоизменяются, «в большей или меньшей степени «романизируются»». При этом трансформируются и структурные свойства жанров: их формальная организация становится менее строгой, более непринуждённой и свободной. К этой (формально-структурной) стороне жанров мы и обратимся.

5.5. Жанровые структуры и каноны

Литературные жанры (помимо содержательных, сущностных качеств) обладают структурными, формальными свойствами, имеющими разную меру определённости. На более ранних этапах (до эпохи классицизма включительно) на первый план выдвигались и осознавались как доминирующие именно формальные аспекты жанров. Жанрообразующими началами становились и стиховые размеры (метры), и строфическая организация («твёрдые формы», как их нередко именуют), и ориентация на те или иные речевые конструкции, и принципы построения. За каждым жанром были строго закреплены комплексы художественных средств. Жёсткие предписания относительно предмета изображения, построения произведения и его речевой ткани оттесняли на периферию и даже нивелировали индивидуально-авторскую инициативу. Законы жанра властно подчиняли себе творческую волю писателей. «Древнерусские жанры, — писал Д.С. Лихачёв, — в гораздо большей степени связаны с определёнными типами стиля, чем жанры нового времени. Нас поэтому не удивят выражения «житийный стиль», «хронографический стиль», «летописный стиль», хотя, конечно, в пределах каждого жанра могут быть отмечены индивидуальные отклонения». Средневековое искусство, по словам академика Лихачёва, «стремится выразить коллективное отношение к изображаемому. Отсюда многое в нём зависит не от творца произведения, а от жанра, к которому это произведение принадлежит. Каждый жанр имеет свой строго выработанный традиционный образ автора, писателя, «исполнителя».

Традиционные жанры, будучи строго формализованы, существуют отдельно друг от друга, порознь. Границы между ними явственны и чётки, каждый работает на своём собственном плацдарме. Жанры следуют определённым нормам и правилам, которые вырабатываются традицией и обязательны для авторов. Канон жанра — это определённая система устойчивых и твёрдых жанровых признаков.

Слово «канон» (от др.-греч. kanon — правило, предписание) составило название трактата древнегреческого скульптора Поликлета (V в. до н. э.). Здесь канон был осознан как совершенный образец, сполна реализующий некую норму. Каноничность искусства (в том числе — словесного) мыслится в этой терминологической традиции как неукоснительное следование художников правилам, позволяющее им приблизиться к совершенным образцам.

Жанровые нормы и правила (каноны) первоначально формировались стихийно, на почве обрядов с их ритуалами и традиций народной культуры. И в традиционном фольклоре, и в архаической литературе жанровые структуры неотделимы от внелитературных ситуаций, жанровые законы непосредственно сливаются с правилами ритуального и житейского приличия.

Позже, по мере упрочнения в художественной деятельности рефлексии, некоторые жанровые каноны обрели облик чётко сформулированных положений (постулатов). Регламентирующие указания поэтам, императивные установки едва ли не доминировали в учениях о поэзии Аристотеля и Горация, Ю.Ц. Скалигера и Н. Буало. В подобного рода нормативных теориях жанры, и без того обладавшие определённостью, обретали максимальную упорядоченность. Регламентация жанров, вершимая эстетической мыслью, достигла высшей точки в эпоху классицизма. Так, Н. Буало в третьей главе своего стихотворного трактата «Поэтическое искусство» сформулировал для основных групп литературных произведений весьма жёсткие правила. Он, в частности, провозгласил принцип трёх единств (места, времени, действия) как необходимый в драматических произведениях. Резко разграничивая трагедию и комедию, Буало писал:

«Уныния и слёз смешное вечный враг.

С ним тон трагический несовместим никак,

Но унизительно комедии серьёзной

Толпу увеселять остротóю скабрезной.

В комедии нельзя разнузданно шутить,

Нельзя запутывать живой интриги нить,

Нельзя от замысла неловко отвлекаться

И мыслью в пустоте всё время растекаться».

Главное же, нормативная эстетика настаивала на том, чтобы поэты следовали непререкаемым жанровым образцам, каковы прежде всего эпопеи Гомера, трагедии Эсхила и Софокла.

В эпохи нормативных поэтик (от античности до XVII―XVIII вв.) наряду с жанрами, которые рекомендовались и регламентировались теоретиками («жанрами de jure», по выражению С.С. Аверинцева), существовали и «жанры de facto», в течение ряда столетий не получавшие теоретического обоснования, но тоже обладавшие устойчивыми структурными свойствами и имевшие определённые содержательные «пристрастия». Таковы сказки, басни, новеллы и подобные последним смеховые сценические произведения, а также многие традиционные лирические жанры (включая фольклорные).

Жанровые структуры видоизменились (и весьма резко) в литературе последних двух-трёх столетий, особенно — в постромантические эпохи. Они стали податливыми и гибкими, утратили каноническую строгость, а потому открыли широкие просторы для проявления индивидуально-авторской инициативы. Жёсткость разграничения жанров себя исчерпала и, можно сказать, канула в Лету вместе с классицистической эстетикой, которая была решительно отвергнута в эпоху романтизма. «Мы видим, — писал В. Гюго в своём программном предисловии к драме «Кромвель», — как быстро рушится произвольное деление жанров перед доводами разума и вкуса».

«Деканонизация» жанровых структур дала о себе знать уже в XVIII в. Свидетельства тому — произведения Ж.Ж. Руссо и Л. Стерна. Романизация литературы последних двух столетий знаменовала её «выход» за рамки жанровых канонов и одновременно — стирание былых границ между жанрами. В XIX―XX вв. «жанровые категории теряют чёткие очертания, модели жанров в большинстве своем распадаются». Это, как правило, уже не изолированные друг от друга явления, обладающие ярко выраженным набором свойств, а группы произведений, в которых с большей или меньшей отчётливостью просматриваются те или иные формальные и содержательные предпочтения и акценты.

Литература последних двух столетий (в особенности XX в.) побуждает говорить также о наличии в её составе произведений, лишенных жанровой определенности, каковы многие драматические произведения с нейтральным подзаголовком «пьеса», художественная проза эссеистского характера, а также многочисленные лирические стихотворения, не укладывающиеся в рамки каких-либо жанровых классификаций. В лирической поэзии XIX в., начиная с В. Гюго, Г.Гейне, Лермонтова, исчезает былая жанровая определённость: лирическая мысль обнаруживает тенденцию ко всё более синтетическому выражению, происходит атрофия жанра в лирике. Как ни расширять понятие элегичности, говоря о стихотворении Лермонтова «1-го января», всё равно не уйти от того очевидного обстоятельства, что лирический шедевр перед нами налицо, а жанровая природа его совершенно неопределённа. Вернее — её вовсе нет, потому что она ничем не ограничена.

Вместе с тем обладающие устойчивостью жанровые структуры не утратили своего значения ни в пору романтизма, ни в последующие эпохи. Продолжали и продолжают существовать традиционные, имеющие многовековую историю жанры с их формальными (композиционно-речевыми) особенностями (ода, басня, сказка). «Голоса» давно существующих жанров и голос писателя как творческой индивидуальности каждый раз как-то по-новому сливаются воедино в произведениях Пушкина. В стихотворениях эпикурейского звучания (анакреонтическая поэзия) автор подобен Анакреону, Парни, раннему К.Н.Батюшкову, а вместе с тем весьма ярко проявляет себя (вспомним «Играй, Адель, не знай печали…» или «От меня вечор Леила…»). Как создатель торжественной оды «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» поэт, уподобляя себя Горацию и Державину, отдавая дань их художнической манере, в то же время выражает собственное credo, совершенно уникальное. Пушкинские сказки, самобытные и неповторимые, в то же время органически причастны традициям этого жанра, как фольклорным, так и литературным. Вряд ли человек, впервые знакомящийся с названными творениями, сможет ощутить, что они принадлежат одному автору: в каждом из поэтических жанров великий поэт проявляет себя совершенно по-новому, оказываясь не похожим сам на себя. Таков не только Пушкин. Разительно не сходны между собой лироэпические поэмы Лермонтова в традиции романтизма («Мцыри», «Демон») с его народно — поэтической «Песней про купца Калашникова». Подобного рода «протеическое» самораскрытие авторов в различных жанрах усматривают современные учёные и в западноевропейских литературах Нового времени: Аретино, Боккаччо, Маргарита Наваррская, Эразм Роттердамский, даже Сервантес и Шекспир в разных жанрах предстают как бы разными индивидуальностями.

Структурной устойчивостью обладают и вновь возникшие в XIX–XX вв. жанровые образования. Так, несомненно наличие определённого формально-содержательного комплекса в лирической поэзии символистов (тяготение к универсалиям и особого рода лексике, семантическая усложненность речи, апофеоз таинственности и т. п.). Неоспоримо наличие структурной и концептуальной общности в романах французских писателей 1960―1970-х годов (М. Бюгор, А. Роб-Грийе, Н. Саррот).

Суммируя сказанное, отметим, что литература знает два рода жанровых структур. Это, во-первых, готовые, завершённые, твёрдые формы (канонические жанры), неизменно равные самим себе (яркий пример такого жанрового образования — сонет, живой и ныне), и, во-вторых, жанровые формы неканонические: гибкие, открытые всяческим трансформациям, перестройкам, обновлениям, каковы, к примеру, элегии или новеллы в литературе Нового времени. Эти свободные жанровые формы в близкие нам эпохи соприкасаются и сосуществуют с внежанровыми образованиями, но без какого-то минимума устойчивых структурных свойств жанров не бывает.

В каждый исторический период жанры соотносятся между собой по-разному. Они, по словам Д.С. Лихачёва, «вступают во взаимодействие, поддерживают существование друг друга и одновременно конкурируют друг с другом»; поэтому нужно изучать не только отдельные жанры и их историю, но и «систему жанров каждой данной эпохи».

При этом жанры определённым образом оцениваются читающей публикой, критиками, создателями «поэтик» и манифестов, писателями и учеными. Они трактуются как достойные или, напротив, не достойные внимания художественно просвещённых людей; как высокие и низкие; как поистине современные либо устаревшие, себя исчерпавшие; как магистральные или маргинальные (периферийные). Эти оценки и трактовки создают иерархии жанров, которые со временем меняются. Некоторые из жанров, своего рода фавориты, счастливые избранники, получают максимально высокую оценку со стороны каких-либо авторитетных инстанций, — оценку, которая становится общепризнанной или по крайней мере обретает литературно-общественную весомость. Подобного рода жанры, опираясь на терминологию формальной школы, называют канонизированными. (Заметим, что это слово имеет иное значение, нежели термин «канонический», характеризующий жанровую структуру.) По выражению Шкловского, определённая часть литературной эпохи «представляет её канонизированный гребень», другие же её звенья существуют «глухо», на периферии, не становясь авторитетными и не приковывая к себе внимания. Канонизированной (опять-таки вслед за Шкловским) именуют также ту часть литературы прошлого, которая признана лучшей, вершинной, образцовой, т.е. классикой. У истоков этой терминологической традиции — представление о сакральных текстах, получивших официальную церковную санкцию (канонизированных) в качестве непререкаемо истинных.

Канонизация литературных жанров осуществлялась нормативными поэтиками от Аристотеля и Горация до Буало, Ломоносова и Сумарокова. Аристотелевский трактат придал высочайший статус трагедии и эпосу (эпопее). Эстетика классицизма канонизировала также «высокую комедию», резко отделив её от комедии народно-фарсовой как жанра низкого и неполноценного.

Иерархия жанров имела место и в сознании так называемого массового читателя. Так, русские крестьяне на рубеже XIX―XX вв. отдавали безусловное предпочтение «божественным книгам» и тем произведениям светской литературы, которые с ними перекликались. Жития святых (чаще всего доходившие до народа в виде книжек, написанных безграмотно, «варварским языком») слушались и читались «с благоговением, с восторженной любовью, с широко раскрытыми глазами и с такою же широко раскрытой душой». Произведения же развлекательного характера, именовавшиеся «сказками», расценивались как жанр низкий. Они бытовали весьма широко, но вызывали к себе пренебрежительное отношение и награждались нелестными эпитетами («побасёнки», «побасульки», «чепуха» и т. п.).

Канонизация жанров имеет место и в «верхнем» слое литературы. Так, в пору романтизма, ознаменовавшуюся радикальной жанровой перестройкой, на вершину литературы были вознесены фрагмент, сказка, а также роман (в духе и манере «Вильгельма Мейстера» Гёте). Литературная жизнь XIX в. (особенно в России) отмечена канонизацией социально-психологических романов и повестей, склонных к жизнеподобию, психологизму, бытовой достоверности. В XX в. предпринимались опыты (в разной мере успешные) канонизации мистериальной драматургии (концепция символизма), пародии (формальная школа), романа-эпопеи (эстетика социалистического реализма 1930―1940-х годов), а также романов Достоевского как полифонических (1960―1970-е годы); в западноевропейской литературной жизни — романа «потока сознания» и абсурдистской драматургии трагикомического звучания. Весьма высок ныне авторитет мифологического начала в составе романной прозы.

Если в эпохи нормативных эстетик канонизировались высокие жанры, то в близкие нам времена иерархически поднимаются те жанровые начала, которые раньше находились вне рамок «строгой» литературы. Как отмечал Шкловский, происходит канонизация новых тем и жанров, дотоле бывших побочными, маргинальными, низкими: «Блок канонизирует темы и темпы «цыганского романса», а Чеховвводит «Будильник» в русскую литературу. Достоевский возводит в литературную норму приёмы бульварного романа». При этом традиционные высокие жанры вызывают к себе отчужденно-критическое отношение, мыслятся как исчерпанные. «В смене жанров любопытно постоянное вытеснение высоких жанров низкими», — отмечал Томашевский, констатируя в литературной современности процесс «канонизации низких жанров». По мысли ученого, последователи высоких жанров обычно становятся эпигонами. В том же духе несколько позже высказывался Бахтин. Традиционные высокие жанры, по его словам, склонны к «ходульной героизации», им присущи условность, «неизменная поэтичность», «однотонность и абстрактность».

В XX веке иерархически возвышаются по преимуществу жанры новые (или принципиально обновлённые) в противовес тем, которые были авторитетны в предшествующую эпоху. При этом места лидеров занимают жанровые образования, обладающие свободными, открытыми структурами: предметом канонизации парадоксальным образом оказываются жанры неканонические, предпочтение отдаётся всему тому в литературе, что непричастно формам готовым, устоявшимся, стабильным.

В близкие нам эпохи, отмеченные возросшим динамизмом и многоплановостью художественной жизни, жанры неминуемо вовлекаются в борьбу литературных группировок, школ, направлений. При этом жанровые системы претерпевают изменения более интенсивные и стремительные, чем в прошлые столетия. Об этой стороне бытования жанров говорил Ю.Н. Тынянов, утверждавший, что «готовых жанров нет» и что каждый из них, меняясь от эпохи к эпохе, приобретает то бóльшее значение, выдвигаясь в центр, то, напротив, отодвигаясь на второй план или даже прекращая своё существование: «В эпоху разложения какого-нибудь жанра он из центра перемещается на периферию, а на его место из мелочей литературы, из её задворков и низин всплывает в центр новое явление». Так, в 1920-е годы центр внимания литературной и окололитературной среды сместился с социально-психологического романа и традиционно-высокой лирики на пародийные и сатирические жанры, а также на прозу авантюрного характера, о чём Тынянов говорил в статье «Промежуток».

Подчеркнув и абсолютизировав стремительную динамику бытования жанров, Тынянов сделал весьма резкий вывод, отвергающий значимость межэпохальных жанровых феноменов и связей: «Изучение изолированных жанров вне знаков той жанровой системы, с которой они соотносятся, невозможно. Исторический роман Толстого не соотнесен с историческим романом Загоскина, а соотносится с современной ему прозой». Подобного рода акцентирование внутриэпохальных жанровых противостояний нуждается в некоторой корректировке. Так, «Войну и мир» Толстого правомерно соотнести не только с литературной ситуацией 1860-х годов, но и — в качестве звеньев одной цепи — с романом Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году» (здесь немало перекличек, далеко не случайных), и со стихотворением Лермонтова «Бородино» (о влиянии на него этого стихотворения говорил сам Толстой), и с рядом исполненных национальной героики повестей древнерусской литературы.

Соотношения между динамизмом и стабильностью в существовании жанров от поколения к поколению, от эпохи к эпохе нуждаются в обсуждении непредвзятом и осторожном, свободном от «направленческих» крайностей. Наряду с жанровыми конфронтациями в составе литературной жизни принципиально значимы жанровые традиции: преемственность в этой сфере.

Жанры составляют важнейшее связующее звено между писателями разных эпох, без которого развитие литературы непредставимо. Фон, на котором можно рассматривать силуэт писателя, всегда двусоставен: любой писатель — современник своих современников, товарищей по эпохе, но также продолжатель своих предшественников, товарищей по жанру. Литературоведы неоднократно говорили о «памяти жанра», о тяготеющем над понятием жанра «грузе консерватизма», о «жанровой инерции».

Споря с литературоведами, которые связывали существование жанров прежде всего с внутриэпохальными конфронтациями, борьбой направлений и школ, с «поверхностной пестротой и шумихой литературного процесса», Бахтин писал: «Литературный жанр по самой своей природе отражает наиболее устойчивые, «вековечные» тенденции развития литературы. В жанре всегда сохраняются неумирающие элементы архаики. Правда, эта архаика сохраняется в нём только благодаря постоянному её обновлению, так сказать, осовременению. Жанр возрождается и обновляется на каждом новом этапе развития литературы и в каждом индивидуальном произведении данного жанра. Поэтому и архаика, сохраняющаяся в жанре, не мёртвая, а вечно живая, то есть способная обновляться. Жанр — представитель творческой памяти в процессе литературного развития. Именно поэтому жанр и способен обеспечить единство и непрерывность этого развития. Чем выше и сложнее развился жанр, тем он лучше и полнее помнит своё прошлое».

Эти суждения (опорное в бахтинской концепции жанра) нуждаются в критической корректировке. К архаике восходят далеко не все жанры. Многие из них имеют более позднее происхождение, каковы, к примеру, жития или романы. Но в главном Бахтин прав: жанры существуют в большом историческом времени, им суждена жизнь долгая. Это — явления надэпохальные.

Жанры, таким образом, осуществляют начало преемственности и стабильности в литературном развитии. При этом в процессе эволюции литературы уже существующие жанровые образования неминуемо обновляются, а также возникают и упрочиваются новые; меняются соотношения между жанрами и характер взаимодействия между ними.

Жанры литературы связаны с внехудожественной реальностью узами весьма тесными и разноплановыми. Жанровая сущность произведений порождается всемирно значимыми явлениями культурно-исторической жизни. Так, основные черты давнего героического эпоса были предопределены особенностями эпохи становления этносов и государств. А активизация романного начала в литературах Нового времени обусловлена тем, что именно в эту пору духовное самостоянье человека стало одним из важнейших феноменов первичной реальности.

Эволюция жанровых форм (напомним: всегда содержательно значимых) во многом зависит и от сдвигов в собственно социальной сфере, что показано Г.В.Плехановым на материале французской драматургии XVII―XVIII вв., проделавшей путь от трагедий классицизма к «мещанской драме» эпохи Просвещения.

Жанровые структуры как таковые (подобно родовым) — это преломление форм внехудожественного бытия, как социально-культурного, так и природного. Принципы композиции произведений, закрепляемые жанровой традицией, отражают структуру жизненных явлений. Вот суждение художника-графика: «Иногда можно услышать спор есть ли композиция в природе? Есть! Поскольку эту композицию нашёл художник и возвысил художник». Организация художественной речи в том или ином жанре тоже неизменно зависит от форм внехудожественных высказываний (ораторских и разговорных, фамильярно-публичных и интимных, и т. п.). Драма при её возникновении взяла из жизни бытующие повсюду разговоры, что хор трагедий и комедий древних греков имеет свой первоисточник во встрече отдельного человека с народом, а жизненный прообраз художественной формы эпоса есть рассказ.

Формы речи, воздействующие на литературные жанры весьма разнообразны. Все наши высказывания обладают определёнными и относительно устойчивыми типическими формами построения целого. Мы обладаем богатым репертуаром устных (и письменных) речевых жанров. Бахтин разграничил речевые жанры первичные, сложившиеся «в условиях непосредственного речевого общения» (устная беседа, диалог), и вторичные, идеологические (ораторство, публицистика, научные и философские тексты). Художественно-речевые жанры относятся к числу вторичных; в своем большинстве они состоят «из различных трансформированных первичных жанров (реплик диалога, бытовых рассказов, писем, протоколов и т. п.)».

Жанровые структуры в литературе (и обладающие канонической строгостью, и от неё свободные), как видно, имеют жизненные аналоги, которыми обусловливается их появление и упрочение. Это — сфера генезиса (происхождения) литературных жанров.

Значима и другая, рецептивная сторона связей словесно-художественных жанров с первичной реальностью. Дело в том, что произведение того или иного жанра ориентировано на определённые условия восприятия: для каждого литературного жанра характерны свои особые концепции адресата литературного произведения, особое ощущение и понимание своего читателя, слушателя, публики, народа.

Специфика функционирования жанров наиболее явственна на ранних этапах существования словесного искусства. Вот что говорит Д.С. Лихачев о древнерусской литературе: «Жанры определяются их употреблением: в богослужении (в его разных частях), в юридической и дипломатической практике (статейные списки, летописи, повести о княжеских преступлениях), в обстановке княжеского быта (торжественные слова, славы и т. д.)». Подобным образом классицистическая ода XVII―XVIII вв. составляла звено торжественного дворцового ритуала.

Неминуемо связаны с определённой обстановкой восприятия и фольклорные жанры. Комедии фарсового характера первоначально составляли часть массового празднества и бытовали в его составе. Сказка исполнялась в часы досуга и адресовалась небольшому числу людей. Сравнительно недавно появившаяся частушка — жанр городской или деревенской улицы.

Уйдя в книгу, словесное искусство ослабило связи с жизненными формами его освоения: чтение художественной литературы успешно осуществляется в любой обстановке. Но и здесь восприятие произведения зависит от его жанрово-родовых свойств. Драма в чтении вызывает ассоциации со сценическим представлением, повествование в сказовой форме будит в воображении читателя ситуацию живой и непринужденной беседы. Семейно-бытовые романы и повести, пейзажные очерки, дружеская и любовная лирика с присущей этим жанрам задушевной тональностью способны вызывать у читателя ощущение обращенности автора именно к нему как индивидуальности: возникает атмосфера доверительного, интимного контакта. Чтение же традиционно-эпических, исполненных героики произведений порождает у читателя чувство душевного слияния с неким весьма широким и ёмким «мы». Жанр, как видно, является одним из мостов, соединяющих писателя и читателя, посредником между ними.

Понятие «литературный жанр» в XX в. неоднократно отвергалось. «Бесполезно интересоваться литературными жанрами, — утверждал вслед за итальянским философом Б. Кроче французский литературовед П. ван Тигем, — которым следовали великие писатели прошлого; они взяли самые древние формы — эпопею, трагедию, сонет, роман — не всё ли равно? Главное — то, что они преуспели. Стоит ли заниматься исследованием сапогов, в которые был обут Наполеон в утро Аустерлица?»

На другом полюсе осмысления жанров — суждение о них Бахтина как о «ведущих героях» литературного процесса. Сказанное выше побуждает присоединиться ко второму взгляду, сделав, однако, корректирующее уточнение: если в «доромантические» эпохи лицо литературы действительно определялось прежде всего законами жанра, его нормами, правилами, канонами, то в XIX―XX веках поистине центральной фигурой литературного процесса стал автор с его широко и свободно осуществляемой творческой инициативой. Жанр отныне оказался «лицом вторым», но отнюдь не утратил своего значения.

Жанр — одна из основных категорий поэтики, причём категория, обладающая огромной силой обобщения. В основе выделения любого жанра — представление о стандартизованной структуре речевых произведений, выделение и описание наиболее устойчивых, регулярно повторяющихся содержательных и формальных признаков, объединяющих группу текстов, с их последующей типизацией. Жанры есть исторически сложившиеся типы художественных произведений. Жанровый «канон» определяет ожидания читателя, отступления же от него — знак преобразования исходной формы, которое активизирует восприятие адресата текста.

Рассмотрение категории жанра — отправной пункт анализа литературного произведения. Жанры различаются особенностями композиционной организации текста, типом повествования, характером пространственно-временнóго континуума, объёмом содержания, художественными приёмами и принципами организации речевых средств. Каждый жанр обладает своими способами, своими средствами видения и понимания действительности, доступными только ему. Существенным в устанавливаемом Бахтиным соотношении «жанр — внетекстовая изображаемая действительность» является момент «завершения»: «Каждый жанр, если это действительно существенный жанр, есть сложная система средств и способов понимающего овладения и завершения действительности». Момент «завершения» позволяет, таким образом, определить характер эстетического преобразования «текущей действительности» и особенности функционирования жанра в ту или иную эпоху, представить жанр как определённую парадигму текстов.

Жанр как «устойчивый тип высказывания» характеризуется тремя неразрывно связанными друг с другом моментами: особым «тематическим содержанием», «стилем (т. е. отбором словарных, фразеологических и грамматических средств языка)» и «композиционным построением». Так, например, русская ода XVIII в. как особый жанр связана с «высокой материей» (её тематическое содержание — достигнутые успехи, торжественные события в истории государства и пр.), её стилистические особенности, по определению Ломоносова, — «громкое» великолепие и «быстрота», «элементы поэтического слова» использованы в оде «под углом ораторского действия». «Сопряжение далековатых идей» (Ломоносов), характерное для образной системы оды, отражается в её композиции, отличительными признаками которой, кроме «лирического беспорядка», служат «тихий» или стремительный приступ, отступления, определённая последовательность обращений.

Для дифференциации жанров может быть значим и один из выделенных признаков. Так, в определении сравнительно нового жанра — новеллы — прежде всего учитывается композиционное построение текста: преобладание динамических мотивов и неожиданная, часто парадоксальная развязка. В конечном счете, можно даже сказать, что вся новелла задумана как развязка.

В процессе филологического анализа текста необходимы учёт его жанровых признаков (особенно если жанр канонический) и наблюдения над отступлениями от жанрового «канона» и взаимодействием элементов разных жанров, а также над «образом жанра», который может возникать в произведении. Так, например, в рассказе Бунина «Баллада», для которого характерна форма «текст в тексте», взаимодействуют элементы трех жанров: народная легенда, баллада, собственно рассказ. Цитаты, аллюзии, реминисценции, пронизывающие текст, создают обобщённый образ баллады, близкий и к романтическим балладам Жуковского (см. такие образы-топосы, как метель, зима, дорога), и к фольклорным балладам (преступная страсть, вмешательство сверхъестественных сил и др.). Рассказ стрáнницы Машеньки, сочетающий признаки легенды и фольклорной баллады, преломляется в восприятии рассказчика и соотносится с миром романтической культуры. Синтез разных жанров утверждает вечные темы: любовь и смерть — и подчеркивает непреложность нравственных законов.

Существующая традиционная классификация жанров сохраняет многопризнаковость, для её характерна определённая иерархия, связанная с учетом фактора рода (жанры различаются в рамках литературных родов). Так, среди драматических жанров различаются трагедия, комедия, фарс, водевиль и др.; среди поэтических (лирических) — ода, элегия, эпиграмма и др.; среди эпических — рассказ, новелла, повесть, роман, очерк. Данная классификация дополняется, как известно, тематической: так, например, различаются авантюрный, психологический, исторический, научно-фантастический романы и пр. Разграничительные признаки многих жанров определены далеко не строго, что вызывает противоречивые определения жанровой природы многих произведений (так, например, особенно часто наблюдается неразличение романа и повести). Классификация жанров строится на разных основаниях, при этом не всегда учитываются «гибридные» жанровые образования, не всегда рассматриваются стилевые особенности произведения, не всегда осознается избранная автором форма. Отсюда — терминологическая пестрота, расширительное употребление термина «жанр», охватывающее, с одной стороны, например, такие явления, как роман и рассказ; с другой — эпистолярное произведение, путешествие, мемуары, семейную хронику и др.

Необходимо также отметить, что в литературе Нового времени усиливается взаимодействие жанров, активизируются неканонические жанры, существенно меняется само соотношение «жанр — автор». Жанровое самоопределение художественного создания для автора теперь становится не исходной точкой, а итогом творческого акта. Сегодня жанр труднее опознаваем, чем прежде.

Художественные тексты, прежде всего прозаические, развиваются на основе нехудожественных, смешанных или «полухудожественных» явлений письменности (хроники, мемуаров и пр.) и обладает определённой жанровой формой.

Жанровая форма — результат взаимодействия в литературном процессе художественных и нехудожественных жанров: так, в процессе развития прозы эстетическое преобразование формы автобиографии, письма, хроники обусловливает появление эпистолярных романов и повестей, автобиографических романов, повестей и рассказов, романа-хроники. Таким образом, жанровая форма — это прежде всего форма определённого нехудожественного жанрового образования (первичного жанра), на которую ориентируется автор, преобразуя её в процессе создания художественного текста. Разграничение первичных жанров (бытовое письмо, бытовой рассказ и др.) и вторичных жанров (роман, драма и др.), которые, формируясь в условиях сложного историко-культурного общения, ассимилируют и перерабатывают первичные жанры, важно для филологического анализа текста.

Жанровая форма обладает следующими признаками: 1) наличием определённого «канона», восходящего к нехудожественным произведениям (жанровым «прототипам»); 2) ориентацией на комплекс структурно-семантических признаков, характерных для жанра-прототипа, с их последующей художественной трансформацией; 3) наличием той или иной группировки мотивов, которая определяется целеустановкой автора; 4) определённым типом повествования; 5) особым характером пространственно-временной организации.

Борьба за жанр является в сущности борьбой за направление поэтического слова, за его установку. Применительно к жанровой форме это ещё и борьба за эстетическое преобразование и художественную модификацию слова жанра-прототипа. Обращение писателя к определённой жанровой форме — это процесс двусторонний: с одной стороны, это сознательный учет «прототипа» и воспроизведение существенных признаков первичного жанра; с другой стороны, это обязательная трансформация его возможностей, обусловленная эстетическим намерением автора. Выбор жанровой формы основывается на своеобразной антиномии норма (стандарт) — отклонение от неё.

Ориентация на первичный (нехудожественный) жанр как жанр-прототип и преобразование его признаков невозможны без обладающего значительной абстрагирующей и типизирующей силой представления о системе речевых средств, формирующих «прототип». Так, например, обращение к форме дневника предполагает обязательное использование таких речевых сигналов, как фиксация времени записи, «дробность» подачи информации, сокращения, неполные предложения, средства автокоммуникации и др. Вот фрагмент текста повести Л.Петрушевской «Время ночь», использующей жанровую форму дневника:

«30 декабря. Завтра Новый год. Зачёт еле сдала. Плакала в седьмой аудитории. Ленка молчит, ничего не говорит. С. первый сдал и ушёл. А я, как всегда, опоздала…

1 января. Сенсация. Ленки и С. не было в транспортниках! Я пришла туда в 10 вечера как дура в бабушкином чёрном платье, с розой в волосах (Кармен с веером, баба дала, баба меня наряжала)…»

Жанровая форма и жанр выступают как своеобразная модель, которая может иметь ряд конкретных реализаций (воплощений). Она носит характер относительно закрытой структуры, представляющей собой сетку отношений между определенным образом организованными речевыми средствами. Эти средства, выполняя жанрообразующую функцию, носят разный характер и условно могут быть объединены в три группы на основе выполняемой ими функции. Они могут участвовать:

1) в формировании содержательно-тематической стороны текста;

2) в формировании структуры повествования и моделировании определенной коммуникативной ситуации;

3) в оформлении композиции текста.

Первая группа средств представлена, например, лексико-семантическими группами (ЛСГ) и — шире — семантическими полями, которые развивают основные темы и мотивы, характерные для той или иной жанровой формы (таковы семантические поля «жизнь» и «время» в автобиографической прозе, семантическое поле «путешествие» в путешествиях и путевых записях, ЛСГ «пороки/добродетели» в исповеди и др.).

Вторая группа средств — это прежде всего средства, маркирующие субъектно-речевой план повествователя и противопоставляющие его другим возможным субъектно-речевым планам, а также средства, устанавливающие контакт с адресатом (читателем) и моделирующие его образ.

Третья группа средств представлена регулярными повторами разных типов, определяющими связность текста, анафорическими заменами, единицами, которые мотивируют последовательность эпизодов и отмечают их смену, а также речевыми сигналами, устойчиво закрепленными за композиционными частями, образующими целое, см., например, указания дат и обращения к адресату в произведениях эпистолярной формы. Так, в повести А.Н. Апухтина «Архив графини Д.», представляющей собой собрание писем разных персонажей к одному адресату, именно обращения служат композиционными «швами», разграничивающими основные части текста, в то же время они и эстетически значимы: различия в способе номинации единственного адресата, который при этом сам не является отправителем ни одного письма, экспрессивны и определяют объемность, «многоголосие» изображаемого, ср.: Многоуважаемая графиня Екатерина Александровна; Милая Китти; моя милая беглянка; Ваше Сиятельство матушка графиня Екатерина Александровнаи др.

Речевые средства, которые служат регулярными сигналами жанровой формы, многофункциональны. Так, например, номинативные предложения в автобиографических текстах указывают на позицию повествователя и одновременно являются средством, выделяющим каждый новый блок воспоминаний, связывая его при этом с предшествующим: «Гул колоколов. Запах кадила. Толпа народа выходит из церкви» (С. Ковалевская. «Воспоминания детства»); «Александровский сад, его несхожесть ни с какими московскими скверами. В него сходили — как в пруд. Тенистость его, сырость, глубина»(А.Цветаева. «Воспоминания»).

Особенно многофункциональным оказывается такое средство, как повтор: повтор является фактором связности и в то же время выполняет в тексте усилительно-выделительную функцию, повтор слов образует тематическую сетку произведения и связан с его содержательной стороной; наконец, повтор характерологических средств, если он устойчив, выделяет точку зрения персонажа или повествователя.

Жанрообразующие речевые сигналы представляют собою систему: каждый из её элементов связан с другим, их отношения упорядочены и носят иерархический характер. Так, например, коммуникативной доминантой в текстах, написанных в форме дневника, является автокоммуникация, предполагающая периодичность записей. Этот фактор определяет характер средств, используемых в дневнике. Разнообразные в тематическом отношении записи образуют определенную последовательность, которая носит дискретный характер и отражается в смене дат. С каждой из дат соотносится событие или ряд событий, на которые указывают формы имени и глагольные формы в перфектном или аористическом значении, взаимодействующие с формами настоящего актуального. Запись для себя всегда связана со свободой выражения, отсюда интенсивное использование неполных предложений, эллипсиса, сокращений, имплицитная передача информации. Ведение дневника предполагает пересечение двух сфер: сферы письменной речи и сферы внутренней речи, их взаимодействие при художественной трансформации жанровой формы дневника приводит к усилению лирической экспрессии, появлению развернутого самоанализа; см., например, «Дневник лишнего человека» Тургенева:

«Да, мне жутко. До половины наклоненный, с жадным вниманием осматриваю всё кругом. Всякий предмет мне вдвойне дорог… Насыщайтесь в последний раз, глаза мои! Жизнь удаляется; она ровно и тихо бежит от меня прочь, как берег от взоров мореходца. Старое, желтое лицо моей няни, повязанное теплым платком, шипящий самовар на столе, горшок герани перед окном и ты, мой бедный пёс Трезор, перо, которым я пишу эти строки, собственная рука моя, я вижу вас теперь… вот вы, вот».

Разные жанровые формы взаимодействуют друг с другом, в результате возникают «гибридные» образования. Так, для упомянутого «Дневника лишнего человека» характерно использование, наряду с формой дневника, элементов автобиографической формы (см. мотивировку повествователя: «…Читать — лень. Э! Расскажу-ка я самому себе всю свою жизнь»). Взаимодействие элементов различных жанровых форм обусловливает сочетание в тексте конкретного произведения речевых средств разных типов. Рассмотрим более подробно жанрообразующие речевые средства и их функции на материале одной жанровой формы — автобиографических (и «автопсихологических») произведений.

В то время как в литературе Нового времени углубляется процесс «размывания» жанровых границ, делается малосущественной соотносимость жанров (Тынянов), ряд жанровых форм, возникших сравнительно поздно, сохраняют устойчивые содержательные и формальные признаки. К ним, например, относятся автобиографические произведения. Развитие этой жанровой формы связано с развитием самопознания личности, открытием «я».

Автобиографические тексты строятся как рассказ об основных событиях жизни автора и характеризуются ретроспективной установкой. Автобиографические произведения появились в России только в XVIII в., им предшествовали автоагиографические сочинения — жития Аввакума и Епифания, созданные в конце XVII столетия. Первоначально автобиографический текст строился как последовательное жизнеописание, для которого характерна строгая хронология (не случайно в первой половине XVIII в. использовалась форма фиксации основных событий «по летам»). В дальнейшем автобиография взаимодействует с таким жанром, как воспоминания, и испытывает на себе его влияние. Автобиография постепенно беллетризируется, в текст произведения включаются воспоминания о прошлом, эмоциональные оценки и размышления автора. «Я»повествователя выступает уже не только как субъект речи, но и как объект самоописания и самоизображения. Объект автобиографической прозы не только мир своего прошлого в свете настоящего зрелого сознания и понимания, обогащённого временной перспективой, но и своё прошлое сознание и понимание этого мира (детское, юношеское, молодое). Это прошлое осознание — такой же предмет изображения, как и объективный мир прошлого. Оба эти сознания, разделенные десятилетиями, глядящие на один и тот же мир, не расчленены грубо, они оживляют этот предмет, вносят в него своеобразную динамику, временное движение, окрашивают мир живой становящейся человечностью. В автобиографическом тексте вторичного жанра, преобразующем структуру исходного (первичного), сочетаются, таким образом, две точки зрения, одна из которых предполагает прошлое осознание себя и окружающего, другая — настоящее зрелое осознание и понимание, а в структуре текста в результате могут объединяться и взаимодействовать два временных плана: план прошлого и план настоящего повествователя («теперь — тогда»), что может приводить к одновременному сопоставлению в тексте и разных пространственных позиций. Развитие этого взаимодействия окончательно преобразует исходный жанр-прототип.

Автобиографический текст ориентируется прежде всего на повествование от первого лица, признаками которого являются установка на достоверность, особая субъективность, основанная на актуализации тождества системы оценок повествователя и автора, четкая фиксация пространственно-временной позиции повествователя (рассказчика). В мемуарной и автобиографической прозе эти свойства повествования от первого лица приобретают особый характер.

Повествователь обращается к воспоминаниям, при этом в тексте наблюдается своеобразная «игра»: с одной стороны, подчеркивается непоследовательный, импульсивный, часто подсознательный характер процесса воспоминаний, основанного на потоке ассоциаций; с другой стороны, происходит строгий отбор элементов, отраженных и преображенных словом. Последовательность событий в автобиографическом тексте (начиная со 2-й половины XIX в.) часто сменяется последовательностью воспоминаний.

В речь повествователя в автобиографической прозе регулярно включаются сигналы припоминания: помню, помнится, припоминаю, вспоминается, вижу, как теперь вижу и др., вводящие описание какой-либо реалии, факта или ситуации в прошлом и свидетельствующие об избирательной работе памяти: «Помню, что около меня часто повторялись слова: «царские похороны»(А. Фет. «Мои воспоминания»); «Это была тётенька Татьяна Александровна. Помню невысокую, плотную, черноволосую, добрую, нежную, жалостливую»(Л. Толстой. «Моя жизнь»). В автобиографической прозе XX в. ту же функцию выполняют номинативные предложения и свободные предложно-падежные формы. Так, в романе В. Катаева о детстве «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» описания ситуаций прошлого вводятся посредством именно этих синтаксических средств; возникающая в тексте внешне не мотивированная последовательность номинативов усиливает ассоциативные связи фрагментов текста (Песня… Золочёный орех… Французская борьба… Каток…и др.).

Стремление к достоверности, характерное для автобиографической прозы в целом, по-разному проявляется у разных авторов и в разные периоды развития литературы. Так, в литературе XX в. широкое распространение получают автобиографические произведения, в построении которых установка на достоверность проявляется в монтаже разрозненных воспоминаний, в их ассоциативном соположении: «Время как прожектор. Оно выхватывает из тьмы памяти то один кусок, то другой. Так надо писать. Так достоверней» (А.Ахматова); «Я пишу отрывисто не потому, что такой у меня стиль: отрывисты воспоминания» (В. Шкловский).

Речь повествователя, содержащая воспоминания, включает его оценки, выражает различные его эмоции. Средством их выражения служат оценочные характеристики реалий и лиц, о которых идет речь, эмоционально окрашенные обращения к ним, вопросительные конструкции, восклицания: «О, какое наслаждение испытывал я, повторяя сладостные стихи великого поэта!..»(А.Фет. «Мои воспоминания»); «Так-то, Огарёв, рука в руку входили мы с тобою в жизнь!.. Я дошёл… не до цели, а до того места, где дорога идёт под гору, и невольно ищу твоей руки, чтоб вместе идти, чтоб пожать её и сказать, грустно улыбаясь: «Вот и всё!»»(А. Герцен. «Былое и думы»).

Субъектный план повествователя в прошлом может быть представлен различными речевыми средствами. Это могут быть лексические единицы, характерные для определенного временного периода, например, «детские» слова, оценочные характеристики в тексте и др. Интересен в этом плане отрывок из «Воспоминаний» Н.В. Шелгунова, в котором использование сменяющих друг друга обращений отражает противоречивую историю отношений между поколениями «отцов» и «детей» с 40-х по 90-е годы XIX в.:

«Когда я был маленьким, нас учили говорить: «папенька», «маменька» и «вы», потом стали говорить «папа», «мама» и тоже «вы»; в шестидесятых годах резкая реакция ниспровергла эти мягкие формы и сами отцы учили детей говорить: «отец», «мать», «ты». Теперь говорят «папа», «мама» и тоже «ты«».

Усилению непосредственного «голоса» повествователя из прошлого способствует концентрация характерологических средств, создающих эффект недостаточных знаний его об окружающем, неполноты информации, которой он обладает (речевые средства выражения неопределенности, недостоверности, вопросы и т.п.): «И вот является кто-то в платке и в чепце, всё так, как я никогда не видел, но я узнаю, что это — та самая, кто всегда со мной (няня или тётка, я не знаю), и эта кто-то говорит грубым голосом»(Л. Толстой. «Моя жизнь»); «Боже мой! Какое смешение понятий произошло в моей ребячьей голове! За что страдает больной старичок, что такое злой Мироныч, какая это сила — Михайлушка и бабушка?»(С.Аксаков. «Детские годы Багрова-внука»).

Синхронность же временной позиции повествователя и воссоздаваемой в тексте ситуации в прошлом достигается при помощи временных смещений, употребления форм настоящего времени, интенсивного использования номинативов.

Соотношение сфер повествователя в прошлом и настоящем в автобиографическом тексте может носить разный характер: либо на первый план выступает повествователь, вспоминающий прошлое, либо передаётся его непосредственный «голос» в детстве и юности, в структуре текста может устанавливаться и динамическое равновесие обоих взаимодействующих планов. Типологические приёмы, характерные для организации автобиографических произведений, сочетаются с индивидуально-авторскими приёмами построения текста, организующими его образный строй.

Структура повествования в автобиографической прозе исторически изменчива: так, в литературе XX в. резко возрастает роль средств, отражающих субъективность изложения, все большее значение приобретают временные смещения, устанавливающие план непосредственного наблюдателя — очевидца и участника событий прошлого, утверждается принцип ассоциативного сцепления эпизодов, сцен, воссоздающих прерывистые воспоминания повествователя. Так строятся, например, произведения В. Катаева, Ю. Олеши.

Итак, рассмотрение речевых средств, закреплённых за определённой жанровой формой, позволяет раскрыть существенные особенности повествования и пространственно-временного континуума произведений, выявить некоторые закономерности лексико-семантической организации текстов.

Исследователю теория литературы не озаботилась дать достаточно чёткую сеть координат для измерения объёма понятия «жанр». Один из возможных путей уточнения этого понятия — учёт речевых средств, которые в процессе становления жанра оформляются в определенную систему его сигналов и затем, меняясь с течением времени, служат его отличительными приметами. Их рассмотрение помогает раскрыть динамику стабильного — нестабильного, устойчивого — подвижного, стандартного (типового) — индивидуального в литературном творчестве и способствует интерпретации текста. В процессе филологического анализа текста, таким образом, необходимо не только определить жанр произведения или (чаще) показать взаимодействие разных жанров, но и выявить различные их сигналы, рассмотреть преобразование исходной жанровой формы и связанные с этим эстетические эффекты.

5.6. Другие формы литературного творчества

Известно, что наряду с произведениями, принадлежащими одному из литературных родов, существуют и такие творения художника, которые соединяют в себе признаки любых двух родовых форм, по определению Б.О. Кормана ― «двуродовые образования». В этой связи называются лироэпика, объединяющая в себе черты лирики и эпоса; эпическая драма, относящаяся одновременно к эпосу и собственно драме; а также лирическая драма, соединяющая признаки лирики и драмы.

Эпическая драма укоренилась в литературе с возникновением романтизма. Лироэпическими являются поэмы Байрона «Дон Жуан» и Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», романы Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» и Гёте «Страдания юного Вертера», стихотворения в прозе Солженицына «Крохотки»; а также многочисленные баллады, имеющие фольклорные корни; лирическая проза, отличающаяся автобиографизмом; и те произведения, где к повествованию «прикреплены» лирические отступления.

Эпическое повествование преобладает в драматических хрониках Шекспира о Генрихе, трагедии Пушкина о Борисе Годунове, многочисленных пьесах Брехта, в русском театре Островского.

За драматическими произведениями Метерлинка и Блока прочно закрепился термин «лирическая драма».

В диалоге учёных-литературоведов, редакторов, издателей, журналистов, книговедов и учителей-словесников о других формах литературы отдельный разговор посвящён изучению её межродовых форм ― сатире, утопии, путешествию, хронике. Свойственные произведениям нескольких родов, указанные формы литературы успешно взаимодействуют в пределах одной работы писателя. В частности, лироэпические поэмы Г. Гейне «Атта Тролль. Сон в летнюю ночь», Некрасова «Современники», Твардовского «Тёркин на том свете», а также многочисленные сказки Салтыкова-Щедрина, роман У. Теккерея «Ярмарка тщеславия», комедии Ж.Б. Мольера и Гоголя глубоко сатиричны.

Утопия, воссоздающая целостный образ идеального мира в его политических и социально-экономических реалиях, как и сатира, может иметь эпическую и драматическую форму. В качестве примера напомним об «Утопии» Т.Мора, работе Т. Кампанеллы «Город солнца», пьесе Маяковского «Клоп».

К межродовым формам литературы относят путешествия, основанные на мотиве пути, сочетающие в себе научность, публицистичность и художественность. Из истории становления путешествий, как литературных произведений, известно, что они возникли во времена античности в творчестве Геродота, Тацита и Юлия Цезаря. В IX―XVIII столетиях в литературе широко распространились книги хождений. Среди авторов подобных сочинений особой популярностью пользовались Аль-Бируни, Эвлия Челеби, в отечественной словесности ―  Афанасий Никитин.

Эпоха Просвещения познакомила читателей с романом-путешествием, в результате чего всемирной популярностью до сегодняшнего времени пользуются произведения Д. Дефо «Робинзон Крузо» и Д. Свифта «Путешествия Гулливера». Тогда же в России на суд творческой и научной элиты общества Радищев представил «Путешествие из Петербурга в Москву». В XVIII в. данная жанровая разновидность получила признание в среде сентименталистов. Следствием нового ― «чувствительного» ―  интереса в литературе считаются произведения Л. Стерна «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии», Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда», Карамзина «Письма русского путешественника» и другие произведения, подчинённые изображению бегства героя-бунтаря.

Путешествия, появившиеся в следующем столетии, среди которых пребывают произведения Гончарова «Фрегат Паллада» и Чехова «Остров Сахалин», сместили ракурс читательского интереса на публицистическую природу повествования.

В теоретико-литературоведческой мысли внеродовыми формами литературы считаются очерк, литература «потока сознания» и эссе ― те произведения, которые не в полной мере обладают свойствами эпоса, драмы и лирики, или вовсе лишены их.

Обнаруженные внимательным читателем в качестве признаков очерковой прозы можно считать такие её особенности, как выраженное сходство предмета повествования с внешней реальностью, а также многочисленные описания, доминирующие в тексте над остальными формами повествования, сопровождающиеся рассуждениями. В этом отношении в мировой литературе XXв. присутствуют работы Ж. Лаффит, Дж. Олдриджа, Э. Хемингуэя, в отечественной прозе ― К. Симонова, В. Гроссмана, И. Эренбурга, Л. Леонова, М.Пришвина. Очерк находится на стыке художественной литературы и публицистики. Идущий своими путями, он сохраняет особенности образного отражения жизни, используя средства художественной выразительности, и в связи с этим приближается к рассказу. От последнего очерк отличается свободной композицией, организуемой рассказчиком или идейным заданием. В специальном исследовании, посвящённом изучению очерка, отмечается, что ему свойственны отрывочность повествования, малый охват действительности, неизбежная сжатость и локальность.

Литературу «потока сознания» характеризует нескончаемая цепь впечатлений, воспоминаний, внутренних переживаний носителя речи. Здесь человеческое сознание, показанное неупорядоченным и хаотичным, поглощает мир и действительность без остатка. Подобными свойствами обладают создания М. Пруста, Дж. Джойса и А. Белого, а также «новые романы» М. Бютора, Н.Саррот, А. Роб-Грийе.

Предмет исследования «мысли, текущей вне берегов жизни» ― память человека как грандиозное вместилище жизненного опыта, утверждённого в его собственном самодовлеющем значении. Здесь повествование обрывается на полуслове, неожиданно и немотивированно, а само произведение теряет очертания: ослаблен сюжет, разрушены все его традиционные организующие концептуальные (композиционные) элементы, где развязка не является художественным итогом.

Эссе представляет собою непринужденно-свободное соединение суммирующих сообщений о единичных фактах, описаний реальности и размышлений о ней.

Художественные эксперименты М. Монтеня явились первоначальным шагом в оформлении эссеистики, ставшей ныне влиятельной и важной областью литературного творчества. Эссе отражает целостно воспринимаемую художественную картину бытия, в которой начала собственно эстетические легко соединяются с публицистическими и философскими. Непосредственная, глубокая и независимая мысль, высказанная в эссеистической форме, не претендует на объективность, поскольку основу этой формы литературы составляет особая концепция человека ― носителя мнений, точки зрения и взглядов. Подобные размышления красной линией пронизывают творчество В.В. Розанова, А.М.Ремизова, М.М. Пришвина. Эссеистические черты характерны прозе Г.Филдинга, Т. Манна, Г. Гессе, где художественное повествование часто сопровождается размышлениями писателей.

5.7. Фрагмент статьи Ю.М. Лотмана «Пушкин. Этапы творчества»

Отсутствие в «Евгении Онегине» традиционных жанровых признаков: начала (ироническая экспозиция дана в конце 7-й главы), конца, традиционных признаков романного сюжета и привычных героев — было причиной того, что современная автору критика не разглядела в романе его новаторского содержания. Основой построения текста «Евгения Онегина» стал принцип неснятых и нерешённых противоречий. Уже в конце 1-й главы Пушкин, как бы опасаясь, что читатель не заметит противоречивости характеристик, парадоксально декларировал:

                                     «Пересмотрел всё это строго;

                         Противоречий очень много,

                         Но их исправить не хочу».

Противоречие как принцип построения «пёстрых глав» (VI, 3) автор положил в основу художественной идеи романа. На уровне характеров это дало включение основных персонажей в контрастные пары, причем антитезы Онегин — Ленский, Онегин — Татьяна, Онегин — Зарецкий, Онегин — автор и др. дают разные и порой трудно совместимые облики заглавного героя. Более того, Онегин разных глав (а иногда и одной главы, например, первой — до и после XIV строфы) предстает перед нами в разном освещении и в сопровождении противоположных авторских оценок. Да и сама авторская оценка даётся как целый хор корригирующих друг друга, а иногда взаимоотрицающих голосов. Гибкая структура онегинской строфы позволяет такое разнообразие интонаций, что в конце концов позиция автора раскрывается не какой-либо одной сентенцией, а всей системой пересечения смысловых напряжений. Так, например, категорическое осуждение героя в 7-й главе, данное от лица повествователя, чей голос слит с голосом Татьяны, «начинающей понимать» загадку Онегина («подражанье, ничтожный призрак», «чужих причуд истолкованье…»), почти дословно повторено в 8-й, но уже от лица «самолюбивой ничтожности», «благоразумных людей», и опровергнуто всем тоном авторского повествования. Но, давая новую оценку героя, Пушкин не снимает (и не отменяет) и старой. Он предпочитает сохранить и столкнуть обе (как, например, в характеристике Татьяны: «русская душою», «она по-русски плохо знала… / И изъяснялася с трудом / На языке своём родном»). За таким построением текста лежало представление о принципиальной невместимости жизни в литературу, о неисчерпаемости возможностей и бесконечной вариативности действительности. Поэтому автор, выведя в своём романе решающие типы русской жизни: «русского европейца», человека ума и культуры и одновременно денди, томимого пустотой жизни, и русскую женщину, связавшую народность чувств и этических принципов с европейским образованием, а прозаичность светского существования — с одухотворённостью всего строя жизни, не дал сюжету однозначного развития.
Пушкин оборвал роман, «не договорив» сюжета. Он не хотел неисчерпаемость жизни сводить к завершённости литературного текста. Выносить приговор противоречило его поэтике. Но в «Евгении Онегине» он создал не только роман, но и формулу русского романа. Эта формула легла в основу всей последующей традиции русского реализма. Скрытые в ней возможности исследовали и Тургенев, и Гончаров, и Толстой, и Достоевский.

5.8. Жанровая принадлежность «Старосветских помещиков» Гоголя

Прототипами Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны одни считают деда и бабушку Гоголя (Афанасия Демьяновича и Татьяну Семёновну), другие — знакомых старичков Зарудных. Несомненно, что, рисуя своих героев, Гоголь пользовался разнообразными фактами и наблюдениями, соединяя их вместе. С.В.Капнист-Скалон (близкая знакомая Гоголя) рассказывает в своих воспоминаниях о старичках Бровковых, у которых они останавливались в Миргороде по дороге в имение дяди, П. В. Капниста: «Старик и старушка встречали нас всегда с большим радушием и не знали, чем и как нас угощать. Чуть ли не их описал Н. В. Гоголь в своей повести «Старосветские помещики». Подъезжая к маленькому домику их, мы видели всегда старика с трубочкой в руках, высокого роста, с правильными чертами лица, выражавшими и ум, и доброту, сидевшего на простом деревянном крылечке с небольшими столбиками; он приветливо встречал нас, вводил в маленькую, низенькую и мрачную гостиную с каким-то постоянным особенным запахом и с широкой деревянной дверью, издававшей при всяком входе и выходе ужасный скрип. Тут нас радостно встречала, переваливаясь с ноги на ногу, добрая старушка, его жена… При наших посещениях она больше всего хлопотала о том, чтобы изготовить нам чудный малороссийский стол и накормить людей и лошадей наших… Старушка… делала <много> добра в жизни своей, и неудивительно, что когда она скончалась, то никто в городке том не запомнит таких трогательных похорон. Дом и двор их до того были наполнены плачущими и облагодетельствованными ею людьми, что стороннему человеку трудно было добраться до её гробa. О сю пору память о ней сохраняется в Миргороде».

Повесть «Старосветские помещики» написана в тонах идиллии, но трогательное чередуется в ней с комическим, а комическое переходит в грустное. Пушкин дал очень точную характеристику этой повести: «шутливая трогательная идиллия, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и умиления». В гоголевской литературе уже указывалось на то, что Гоголь в этой повести зависит от карамзинской традиции. В 1832 г. Гоголь писал из деревни престарелому другу Карамзина, И. И. Дмитриеву: «Теперь я живу в деревне, совершенно такой, какая описана незабвенным Карамзиным. Мне кажется, что он копировал малороссийскую деревню, так краски его ярки и сходны с здешней природой».

Эта цитата, взятая сама по себе, может навести на мысль, что в «Старосветских помещиках» Гоголь не только связан с традицией карамзинского стиля, но и проникнут тем же патриархально-идиллическим духом. Между тем, вслед за приведёнными словами (адресованными, чего не нужно забывать, другу Карамзина) идут размышления и соображения совсем иного, не карамзинского характера: «Чего бы, казалось, недоставало этому краю! Полное, роскошное лето! Хлеба, фруктов, всего растительного гибель! А народ беден, имения разорены и недоимки неоплатные. Всему виною недостаток сообщения: он усыпил и обленивел жителей. Помещики видят теперь, что с одним хлебом и винокурением нельзя значительно возвысить свои доходы. Начинают понимать, что пора приниматься за мануфактуры и фабрики; но капиталов нет, счастливая мысль дремлет, наконец умирает, а они рыскают с горя за зайцами». Эти темы и соображения не высказаны в повести прямо, но составляют её несомненную основу. Начальные слова («Я очень люблю»), как и всю повесть, нельзя понимать прямо, вне юмора и даже иронии, окрашивающих повествовательный тон Гоголя. Рассказ о том, как войт и приказчик обкрадывают «старосветских помещиков», не имеет ничего общего с идиллией и вполне соответствует тому, о чём говорится в письме («Хлеба, фруктов, всего растительного гибель!» и т. д.). Наконец, финал повести переводит её уже прямо из жанра будто бы идиллии в жанр реалистического очерка, рисующего судьбу разоряющихся помещиков этого «необыкновенно уединённого» края. Итак, видеть в «Старосветских помещиках» прямую идиллию было бы неверно, как неверно было бы и умозаключать от такого понимания повести к преобладанию элементов патриархального мышления у Гоголя этой поры.

«Старосветских помещиков» можно назвать идиллией только с оговорками, как это и сделал Пушкин. Гоголь и в самом деле строит всю повесть на своеобразном, противоречивом сочетании идиллического стиля с комическими сюжетными положениями и деталями и с реалистическими подробностями быта и обстановки в «фламандском» вкусе. На фоне такого рода подробностей идиллические элементы «Старосветских помещиков» звучат скорее как преодоление сентиментально-идиллического стиля, чем как действительное следование ему. Интересно, что традиционный «буколический» тезис идиллии использован Гоголем для истории кошечки, соблазненной дикими котами: «набралась романических правил, что бедность при любви лучше палат». Ироническое отношение к сентиментально-идиллическим традициям здесь очевидно.

В эволюции Гоголя от идиллических «Вечеров» к критическому реализму комедий и петербургских повестей «Старосветские помещики» имеют огромное значение как преодоление реакционных традиций сентиментальной идеализации действительности, господствовавших в русской прозе 1820-x годов.

5.9. «Другие берега» Набокова: жанровое своеобразие текста

Книга воспоминаний В.В. Набокова «Другие берега», вышедшая в свет в 1954 г., по определению автора, «является систематически соединённым скоплением личных воспоминаний, географически простирающихся от Санкт-Петербурга до Сант-Назара и охватывающих тридцать семь лет, с августа 1903 до мая 1940 г; с немногими вылазками в более поздние пространственно-временные точки». В предисловии к «Другим берегам» Набоков сам определил авторские интенции — «цель» произведения: «описать прошлое с предельной точностью и отыскать в нём полнозначные очертания, а именно: развитие и повторение тайных тек в явной судьбе». Согласно авторской оценке, это амбивалентный «гибрид автобиографии и романа».

В «Других берегах» особенно ярко проявились основные черты стиля Набокова: поразительное лексическое богатство, взаимодействие тропов разных типов, определяющее сложность и многомерность художественных образов, языковая игра, в которую вовлекается читатель, смысловая плотность текста. Это произведение развивает те новые тенденции в жанре автобиографии, которые проявились в прозе XX века: взаимодействие собственно автобиографии с воспоминаниями, прерывистость и нелинейность которых обусловливает ассоциативность повествования, мозаичность композиции, совмещение разных пространственных и временных планов, семантическую множественность «я» повествователя, проявляющуюся в своеобразном раздвоении, расслоении его на «я» в прошлом и «я» в настоящем. «Я» повествователя не только характеризуется здесь семантической множественностью, но и подвергается своеобразному отчуждению: в тексте возникает «двойник» повествователя, что подчеркивает временную дистанцию, разделяющую его прошлое и настоящее:

«Как попал я сюда? Точно в дурном сне, удалились сани, оставив стоящего на страшном русском снегу моего двойника в американском пальто на викуньевом меху. Саней нет как нет; бубенчики их — лишь раковинный звон крови у меня в ушах. Домой — за спасительный океан! Однако двойник медлит. Всё тихо, все околдовано светлым диском над русской пустыней моего прошлого. Снег — настоящий на ощупь; и когда наклоняюсь, чтобы набрать его в горсть, полвека жизни рассыпается морозной пылью у меня промеж пальцев».

Формы первого лица, как видим, сочетаются с формами третьего лица. Наряду с ними употребляются формы второго лица, которые выполняют ту же функцию и приближают повествование к диалогу двух разных ипостасей «я», ср., например:

«После некоторых таких схваток со стихией глянцевитый беньер вёл тебя, — отдувающегося, влажно сопящего, дрожащего от холода, — на укатанную отливами полосу песка, где незабвенная босоногая старуха… быстро снимала с веревки и накидывала на тебя ворсистый плащ с капюшоном. В пахнущей сосной купальной кабинке принимал тебя другой прислужник…»

Чередованиям форм лица в субъектной организации текста соответствует множественность его адресатов. Наряду с внешним адресатом — читателем, обращения к которому представлены в произведении, в «Других берегах» есть и внутренний адресат, который определяется в главе XIV текста: «О, как гаснут — по степи, по степи, удаляясь, годы! Годы гаснут, мой друг, и когда удалятся совсем, никто не будет знать, что знаем ты да я».Начиная именно с главы XIV, в тексте широко используются формы адресации (обращения, формы местоимений 2-го лица), меняется и характер обозначения повествователя: авторское «я» дополняется формой «мы». Выделение внутреннего адресата — жены автора — усиливает лирическую экспрессию текста и его диалогичность.

Автобиографическое повествование Набокова сохраняет «память жанра», однако для «Других берегов» характерен ассоциативно-свободный принцип построения автобиографического текста, композиционные части его неравномерны и по объёму представленной в них информации, и по охвату времени. Так, детально описанным впечатлениям детства и юности, проведённым в России, соответствует сжатие времени, обобщение и убыстрение темпа повествования в главах, посвящённых эмиграции.

В основе «Других берегов» — взаимодействие двух жанров: автобиографии и воспоминаний — и игра с их образными формулами. Ключевым в тексте «Других берегов» является слово память: оно 41 раз используется в этом произведении. Слово память в русской художественной речи входит в разные образные параллели: память — хранилище, память — книга, память — пластинка, память — птица, память — водоём и др., ср.: «И событьем за событьем / льётся памяти струя» (П. Вяземский); «О память! Верным ты верна. / Твойводоём на дне колышет знамена, лица, имена…»(Н. Крандиевская); «Но в книге памяти с задумчивым вниманьем / Мы любим проверять страницы о былом»(П. Вяземский); «Далее, память! Крылом, тихо веющим,/ Образ навей мне иной…»(В. Соловьёв); «Снова сердцу у разбитого корытца / Презрительно тосковать, / И в пепельнице памяти рыться, / И оттуда окурки таскать!»(В.Шершеневич); «В кладовых нашей памятизаложено неисчислимое количество впечатлений» (В. Домогацкий).

В тексте «Других берегов» сочетаемость слова «память»учитывает эти образные параллели, но при этом существенно расширяется; генитивные метафоры, используемые Набоковым, характеризуются семантической сложностью и включают новые единицы: винты наставленной памяти, стеклянная ячейка памяти, взгляд памяти.Традиционные образные параллели дополняются сопоставлениями: память — страна, память — механизм.В результате память получает многомерную характеристику. Она интерпретируется как пространство, дом, вместилище, оптическое устройство, наконец, как наделённое энергией и творческой силой существо.

В «Других берегах» Набоков отказывается от хронологически точного, последовательного изложения фактов и событий прошлого, которые традиционно характерны для жанра автобиографии. Повествование нелинейно и характеризуется резкими переходами из одного временнóго плана в другой, регулярными переключениями из внешнего, событийного мира во внутренний мир автора, совмещением рассказа о прошлом с обнажением процесса порождения текста. «Игра» воспоминаний дополняется метатекстовой игрой, см., например:

«В холодной комнате, на руках у беллетриста, умирает Мнемозина; Я не раз замечал, что стоит мне подарить вымышленному герою живую мелочь из своего детства, и она уже начинает тускнеть и стираться в моей памяти… Так, вкраплённый в начало «Защиты Лужина» образ моей французской гувернантки погибает для меня в чужой среде, навязанной сочинителем. Вот попытка спасти что ещё осталось от этого образа».

Сквозной образ произведения — образ Мнемозины, богини памяти. Он регулярно появляется при переходе от одной композиционной части к другой и мотивирует отбор изображаемого и нарушения линейности повествования. Память при этом персонифицируется, ей приписываются свойства активно действующего субъекта. Ср.: 

«Привередничать и корячиться Мнемозина начинает только тогда, когда доходишь до глав юности; С помощью Василия Мартыновича Мнемозина может следовать и дальше по личной обочине общей истории; …Замечаю, что Мнемозина начинает плутать и растерянно останавливается в тумане, где там и сям, как на старинных картах, виднеются дымчатые, таинственные пробелы: терра инкогнито…».

Мнемозина — не только богиня памяти, но и мать муз, этот мифологический образ подчеркивает тему связи памяти и творчества, воспоминаний и искусства.

«Я думаю, что память и воображение принадлежат к одному и тому же, весьма таинственному миру человеческого сознания… — говорил Набоков. — Можно было бы сказать, что память есть род изображения, сконцентрированного на определённой точке…». Факты и картины прошлого не только «затопляют» память, но и «откладываются» в ней «сразу перебеленными черновиками». Для повествователя при этом одинаково значимы и эмоциональная, и зрительная, и слуховая, и тактильная память, и память запахов. Для воссоздания картин былого регулярно используются синестетические метафоры, характерные для стиля Набокова, и сложные эпитеты, совмещающие обозначения разных чувственных признаков, ср.:

«На крайней дорожке парка лиловизна сирени, перед которой я стоял в ожидании бражников, переходила в рыхлую пепельность по мере медленного угасания дня, и молоком разливался туман по полям, и молодая луна цвета Ю висела в акварельном небе цвета В… В угрюмые ночи, поздней осенью, под ледяным дождём, я ловил ночниц на приманку, вымазав стволы в саду душистой смесью патоки, пива и рома: среди мокрого чёрного мрака мой фонарь театрально освещал липко-блестящие трещины в дубовой коре, где… сказочно-прекрасные катокалы впитывали пьяную сладость коры…»

В текст «Других берегов» включена «исповедь синэстета» — своеобразный ключ для читателя текста, ср., например:

«В белесой группе буквы Л, Н, О, X, Э представляют… довольно бледную диету из вермишели, смоленской каши, миндального молока, сухой булки и шведского хлеба. Группу мутных промежуточных оттенков образуют клистирное Ч, пушисто-сизое Ш и такое же, но с прожелтью, Щ. Переходя к спектру, находим: красную группу с вишнево-кирпичным Б (гуще, чем В), розово-фланелевым М и розовато-телесным… В; жёлтую группу с оранжевым Ё, охряным Е, палевым Д, светло-палевым И, золотистым У и латуневым Ю…»

Таким образом, описания прошлого, включающие богатство деталей, передающие разнообразные оттенки запаха, света, звуков и характеризующиеся предельной степенью изобразительности, имеют в «Других берегах» и особый цветовой ряд, значимый для автора и совмещающий яркость красок прошлого со свежестью восприятия «азбучной радуги» в настоящем.

Для развёртывания воспоминаний в тексте «Других берегов» особенно важны зрительные образы. Традиционный сигнал жанра воспоминаний помню сочетается здесь с глаголом вижу, обозначающим процесс и внешнего, и внутреннего зрения, а отдельные ситуации прошлого, о которых рассказывает повествователь, сопоставляются с картинками волшебного фонаря, сменяющими друг друга, ср.:

«Вижу, например, такую картину: карабкаюсь лягушкой по мокрым, чёрным приморским скалам…; Вижу, как на картине, его небольшую, тонкую, аккуратную фигуру, смугловатое лицо, серо-зелёные, со ржаной искрой глаза…; Сейчас тут будут показывать волшебный фонарь, но сперва позвольте сделать небольшое отступление».

Устойчивая образная формула жанра автобиографии «воспоминание — картина» последовательно реализуется в тексте «Других берегов», при этом, однако, она усложняется и преобразуется: воспоминание максимально сближается с воображением, глагол «вспомнить»чередуется в тексте с глаголами «всмотреться» («вглядеться») и «представить (себе)».Процесс воспоминания определяется, с одной стороны, как взгляд в прошлое, с другой — как воскрешение былого силой поэтического воображения и постижение в нём повторяющихся «тайных тем» судьбы, прошедшее же характеризуется посредством метафор «черновик» и «партитура»,в которых актуализируются смыслы «творческая переработка» и «новое воплощение», ср.:

«Я с удовлетворением отмечаю высшее достижение Мнемозины: мастерство, с которым она соединяет разрозненные части основной мелодии, собирая и стягивая ландышевые стебельки нот, повисших там и сям по всей черновой партитуре былого. И мне нравится представить себе, при громком ликующем разрешении собранных звуков, сначала какую-то солнечную пятнистость, а затем, в проясняющемся фокусе, праздничный стол, накрытый в аллее…»

«Сквозь трепетную призму я различаю лица домочадцев и родственников, двигаются беззвучные уста, беззаботно произнося забытые речи. Мреет пар над шоколадом, синим блеском отливают тарталетки с черничным вареньем… на том месте, где сидит очередной гувернёр, вижу лишь текучий, неясный, переменный образ, пульсирующий вместе с меняющимися тенями листвы».

Воображение, как и память, в тексте олицетворяется, а слово, его обозначающее, включается в ряд «театральных» метафор, вообще характерных для стиля Набокова. Воспоминания о прошлом и воображаемые картины, как и мир в целом, уподобляются театру с частой сменой декораций; ср.:

«Моё пёстрое воображение, как бы заискивая передо мной и потворствуя ребёнку (а на самом деле, где-то за сценой, в заговорщичьей тиши, тщательно готовя распределение событий моего далёкого будущего), преподносило мне призрачные выписки мелким шрифтом… Декорация между тем переменилась. Инеистое дерево и кубовый сугроб убраны безмолвным бутафором».

«Реальность», воссоздаваемая Набоковым, преломляется, по его собственному определению, через ряд призм. «»Призма» допускает искажение фактов, созерцание их под определённым утлом, разложение текста на составляющие вследствие установки сознания автора на «другого»… Призма осуществляет сдвиг при переводе факта в текст». Образ призмы играет в тексте «Других берегов» не менее важную роль, чем образ Мнемозины: призма сохраняет образы лиц, предметов или реалий, но преобразует их, воспоминание дополняется образным представлением, дарующим предметам и явлениям новое пространственно-временнóе измерение. Сквозь «трепетную призму» видит повествователь лица близких, сквозь «привычные семейные призмы» воспринимает деятельность отца, стекла веранды представляются маленькому герою «волшебной призмой». Более того, жанр произведения в целом определяется как «стереоскопическая феерия». В результате такой жанрообразующий признак, как установка на достоверность, в автобиографическом повествовании Набокова сменяется установкой на творческое преобразование воспоминаний и реальных фактов. Воображение рассматривается как основной способ постижения прошедшего. «Двумирность» (противопоставление мира реального и мира воображения) как «инвариант поэтического мира» Набокова ярко проявляется и в «Других берегах».

Совмещение воспоминаний и представлений, возникающих в настоящем повествователя, обусловливает семантическую сложность метафор Набокова и многомерность его образов. Остановимся только на одном примере:

«…Я снова пытаюсь вспомнить кличку фокстерьера, — и что же, заклинание действует! С дальнего того побережья, с гладко отсвечивающих вечерних песков прошлого, где каждый вдавленный пяткой Пятницы след заполняется водой и закатом, доносится, летит, отзываясь в звонком воздухе: Флосс! Флосс! Флосс!»

В приведённом контексте лексические средства, с одной стороны, казалось бы, выступают в прямом значении и служат обозначениями конкретных реалий, с другой стороны, лежат в основе метафор, восходящих к архетипическим и литературным образам: так, быстротечное время уподобляется песку и воде, а повествователь — Робинзону, напряжённо вглядывающемуся в обнаруженный им след. Цепочка же глагольных метафор движения воссоздает динамику процесса воспоминания, а пришедшее на память слово становится символом преодоления времени. Так в тексте разрешается цепь уравнений в образах, попарно связывающих очередное неизвестное с известным.

Взаимодействие реального и воображаемого, размытость их границ обусловливают своеобразие временны́х отношений в тексте.

Совмещение «узоров времени» определяет игру глагольных времён, в автобиографическом повествовании Набокова частично снимается характерное для этого жанра противопоставление «теперь — тогда»: для автора не существует жёстких границ между прошлым, настоящим и будущим. Членение временнóго континуума носит субъективный характер и связано с воспоминаниями, сменяющими друг друга в определённой последовательности. На их основе повествователь переходит от «настоящего ныне существующих вещей» к «настоящему бывших вещей», хранящихся в памяти, но не утрачивающих своей реальности. Текст строится на взаимопереходах от форм прошедшего времени к формам настоящего, при этом значение последних усложняется, а функции обогащаются. Перед нами не обычные формы настоящего исторического, оживляющие повествование и актуализирующие сообщение об отдельных ситуациях прошлого. Набоков не столько повествует о былом, сколько моделирует прошедшее: перед нами квазивоспоминания, рождающиеся в воображении и обретающие словесную форму в момент творчества. Формы настоящего, которые используются в подобных контекстах, совмещают признаки настоящего актуального (точкой отсчета служит момент порождения текста) и настоящего исторического; ср., например:

«Летние сумерки («сумерки» — какой это томный сиреневый звук!). Время действия: тающая точка посреди первого десятилетия нашего века… Брата уже уложили; мать, в гостиной, читает мне английскую сказку перед сном…»

Реализация же в тексте образной параллели «прошлое — пьеса для театра» сближает формы настоящего времени с формами настоящего сценического, которые обычно употребляются в ремарках драматических произведений. Таким образом, формы настоящего приобретают синкретизм семантики и полифункциональность. В тексте актуализируются такие их «семантические обертоны», как отсутствие чётких временны́х границ и незавершённость. В сочетании же с лексическими конкретизаторами со значением длительности или постоянства формы настоящего приобретают вневременное значение и утверждают победу памяти над «дьявольским временем», ср.:

«Шумят на вечном вырском ветру старые деревья, громко поют птицы, а из-за реки доносится нестройный и восторженный гам купающейся деревенской молодёжи, как дикие звуки растущих оваций».

Такое употребление форм настоящего и регулярные переключения временны́х планов создают в тексте эстетический эффект сосуществования событий и явлений, относящихся к разным темпоральным плоскостям; их характеристики в результате приобретают текучесть, подвижность, цикличность и накладываются друг на друга.

Взаимодействие и взаимопроникновение разных временны́х планов характерны и для синтаксической организации текста. Это особенно ярко проявляется в строении многочленных сложных предложений, объединяющих элементы проспекции и ретроспекции. Предикативные части, описывающие ситуации прошлого, свободно сочетаются с частями, резко перемещающими действие в другой — более поздний — отрезок времени, при этом информация распределяется с учетом не только двух темпоральных планов, но и двух миров: мира реального и мира представлений, действительного и иллюзорного; ср., например:

«…Она [мать] замедляет чтение, многозначительно разделяя слова, и прежде чем перевернуть страницу, таинственно кладет на неё маленькую белую руку с перстнем, украшенным алмазом и розовым рубином, в прозрачных гранях которых, кабы зорче тогда гляделось мне в них, я мог бы различить ряд комнат, людей, огни, дождь, площадь — целую эру эмигрантской жизни, которую предстояло прожить на деньги, вырученные за это кольцо».

План ирреальный обычно содержит взгляд в будущее (по отношению к описываемым событиям), в нём обнаруживаются сближения, раскрывающие тайные «узоры» судьбы. Так строится, например, многочленная конструкция, описывающая «левитацию» отца, которую повествователь наблюдает в детстве: использование в ней сравнения, переход от прошедшего к настоящему «внутреннего зрения» и концентрации в последних предикативных частях лексических единиц поля «смерть» смещают изображаемое в другой временнóй план, не отражённый непосредственно в тексте, «предсказывают» гибель отца и выражают не ослабляемую временем скорбь повествователя. В рамках такого синтаксического построения лексические единицы приобретают многозначность (например, возносился, незримые качальщики, покоящийся, смертные руки и др.), а информация, заключённая в предложении, оказывается «многослойной», многоуровневой (в ней можно выделить бытовой уровень, уровень проспекции и метафизический уровень).

Иерархичность организации многоплановой в семантическом отношении синтаксической структуры служит также средством соотнесения личного времени с временем историческим. «Другие берега» — воспоминания, в центре которых частное бытие отдельной личности; сведения же об исторических событиях и «ритмах эпохи» обычно даются как попутный комментарий, см., например, описание впечатлений от смерти Льва Толстого, ассоциативно, через сравнение, указывающее на грядущие исторические катаклизмы:

«»Да что ты», — удручённо и тихо воскликнула она [мать], соединив руки, и затем прибавила: «Пора домой», — точно смерть Толстого была предвестником каких-то апокалиптических бед».

Соположение и взаимодействие разных временны́х и модальных планов делают повествование в «Других берегах» предельно объёмным и усиливают многомерность художественных образов и языковую игру в тексте. Исторические факты оказываются нерелевантными для повествования, а вымысел, воображение побеждают реальность, «правдоподобию» воспоминаний противопоставляется «правда» поэтического воображения. Линейность биографического времени сменяется последовательностью картин прошлого. Документальность автобиографии сочетается с фикциональностью. Такие принципы построения текста и его временнáя организация, преобразующие исходную жанровую форму, делаю «Другие берега» Набокова автобиографическим произведение во многом нового типа.

5.10. В. Кожинов. Становление жанровой формы романа

1.Сюжетная структура романа

В самом начале этой книги [«Происхождение романа»] говорилось о том, что жанровая форма романа представляет собою как бы отвердевшее и ставшее предметной реальностью художественное содержание. Мы прошли долгий путь, рассматривая проблему рождения и развития этого содержания и только лишь намечая проблему его перехода, его превращения в жанровую форму. Теперь необходимо охарактеризовать самую эту форму — её строение, образность, её внешнюю речевую материю и организацию.

Уже в повествовании о Манон и Дегрие, как я стремился показать, роман обретает зрелость, выступает как вполне самостоятельный, определившийся жанр. Эта зрелость обусловлена, в частности, тем, что в книге Прево слились в единую цельность действенное, событийное начало плутовского романа и психологический анализ, открытый «школой Ларошфуко». Эти стороны действительно слились, они проникают образы обоих героев, хотя, конечно, действенность исходит из Манон, заражающей ею своего возлюбленного, а анализ чувств — это стихия переживающего все и за себя, и за Манон Дегрие, который постепенно поднимает до этого состояния и свою подругу; в конце романа, уже в ссылке, она говорит ему: «Ты не поверишь, до какой степени я изменилась: слезы, которые ты так часто замечал у меня, не были ни разу вызваны тяжестью моего положения. Я перестала её ощущать с той поры, как ты её со мной разделил. Я плакала от нежности и сострадания к тебе… Я не перестаю упрекать себя в непостоянстве, умиляясь и восторгаясь всем, на что ты стал способен из-за любви…» Так живое взаимодействие двух столь противоположных характеров постепенно сближает и роднит их.

Но есть и другое глубокое последствие новаторского творчества Прево. Об этом не очень ясно, но удивительно чутко сказал Мопассан. Утверждая, что книга Прево создала форму современного романа, он продолжает так: «В этой книге писатель впервые перестает быть художником, лишь искусно изображающим своих персонажей, и становится внезапно, не следуя заранее выработанной теории, но благодаря силе и своеобразию своего таланта искренним и замечательным воссоздателем человеческой жизни. Мы испытывали глубокое и непреодолимое волнение, впервые встретив на страницах книги людей… живущих реальной жизнью».

Прежде всего нельзя, конечно, согласиться с тем, что новаторство Прево объясняется индивидуальными свойствами писателя: то, что он совершил, безусловно, назрело исторически и художественно, и он только осуществил объективную необходимость. Но вглядимся пристальнее в мысль Мопассана. Она кажется поначалу неопределённым порывом увлечённого человека: Прево впервые и внезапно создаёт образы людей, «живущих реальной жизнью», в то время как ранее писатели лишь «искусно изображали своих персонажей». Ведь Прево писал после Рабле, Тассо, Лопе де Вега, Корнеля, Расина, Мольера и, наконец, самого Шекспира… Да и какое, собственно, различие видит Мопассан между «искусным изображением» и «воссозданием реальной жизни»?

И всё-таки, как мне кажется, Мопассан схватывает здесь действительный и неоценимо существенный момент. Прево, сливший воедино в своём романе прозаическое действие и новый психологизм (об отличии последнего от шекспировского и классицистического психологизма уже шла речь), едва ли не впервые создаёт органическое, «саморазвивающееся» движение повествования. Из свидетельств многих позднейших романистов — Гёте, Пушкина, Флобера, Толстого и других — известно, что они «не знали» заранее итогов душевного развития и решающих действий своих героев — например, Вертера, Татьяны, Эммы Бовари, Анны Карениной, Оленина. Можно утверждать, что эта замечательная особенность была не свойственна творчеству Шекспира или Корнеля — в частности, уже хотя бы в силу выбора ими заранее готовых фабул. Они действительно только «искусно изображают» своих героев, которые не могут «сами по себе» совершить или почувствовать нечто совершенно «неожиданное». Это цельные характеры, которые способны прийти в восторг или впасть в отчаяние, прозреть или ослепнуть, но едва ли способны развиваться, как-то измениться в самом своём существе. И создатели этих произведений в самом деле прежде всего рисуют, искусно изображают фигуры своих заранее ясных (хотя и далеко не простых) персонажей. Между тем в романе Прево можно ощутить совершенно «своё» отношение к героям, которое более или менее точно передаёт слово «следит». Бросая Дегрие в объятия Манон, писатель как бы просто внимательно всматривается в неизбежно начавшееся событийное и психологическое действие и тщательно воссоздаёт его. Именно это отношение к герою проскальзывает в предисловии к роману: «Я намереваюсь изобразить ослеплённого юношу, отказывающегося от своего благополучия и сознательно устремляющегося к самым жестоким невзгодам… Он предвидит свои несчастья, но не желает их избегать…» и т. д. То есть намечается исходная коллизия, а что из неё выйдет — как бы неизвестно; это покажет само развитие действия и сознания героя.

Гёте уже знал очень многое о своём Вертере, но долго не знал, что Вертер покончит с собой (на этот исход Гёте натолкнуло реальное самоубийство знакомого ему человека); Толстой колебался, разлюбит или не разлюбит Марьяну его Оленин в конце повествования. В таких фактах выражается глубочайший смысл нового типа искусства, созданного в романе. И, по-видимому, тенденция этого рода наметилась в повествовании Прево, где богатый аристократ становится плутом, а «плутовка», сосланная в колониальную пустыню, возвышается до высокой и сознающей себя любви.

Но дело даже не в самой неожиданности событий и душевного развития; всё это претворяется в форму романа, в его материальную структуру. Во введении к этой работе приводились слова Карла Фосслера, выступившего против тех, кто принимает роман «за совершенную и правильную форму искусства и поэзии». Фосслер явно исходит из идеи «вечных» законов поэзии, и поэтому его суждение ложно. Но роман в самом деле не есть «совершенная и правильная форма» в сравнении с той поэзией, которая господствует в добуржуазном мире. И, в частности, именно в силу того саморазвития действия, о котором мы говорим. Поэзии до XVIII века присуще стройное, завершённое и заранее продуманное «единство действия»; формула этого единства занимает центральное место в поэтиках Аристотеля, Тассо, Буало и всех других теоретиков античности, Ренессанса и классицизма. Столь же существенна строгая композиционная организация — вплоть до узаконенного членения на акты или песни и строфы. Произведение воздвигается как симметричное здание определённого стиля, как правильная, равноугольная структура. И только, если выразиться мягко, несведущий теоретик может усмотреть в этой всеобщей закономерности добуржуазной поэзии некую вредную искусству «нормативность».

В завершённой стройности поэмы и драмы прежних эпох отражается в конечном счете та субстанциальная особенность этих эпох, о которой гениально сказал Маркс: «Древний мир представляется, с одной стороны, чем-то более возвышенным, нежели современный. С другой же стороны, древний мир действительно возвышеннее современного во всем том, в чём стремятся найти законченный образ, форму и заранее установленное ограничение. Он даёт удовлетворение, которое человек получает, находясь на ограниченной точке зрения, тогда как современное не дает удовлетворения; там же, где оно выступает самоудовлетворённым, оно — пóшло».

Возвышенность и красота заранее установленной, законченной и самоудовлетворённой формы и составляет основной характер «поэзии» добуржуазных эпох. Между тем роман не имеет «законченности», заранее данной структуры и самоудовлетворённости; иначе он становится именно пошлым. В основе «незавершённости» и «неправильности» романной формы лежит, как уже говорилось, своего рода «незавершённость» и «неправильность» самих его героев; изображая неожиданные и непредугаданные моменты в их развитии, роман внушает нам мысль о возможности их постоянного, подлинно неограниченного движения и развития. Это должны быть герои, никогда не удовлетворяющиеся до конца, — иначе сами они становятся пошлыми.

Новая, буржуазная эпоха имеет, быть может, единственное, но неоценимое преимущество перед античностью и феодализмом — она снимает, разрушает «завершённость» и ограниченность и позволяет человеку ощутить, что он может развиваться беспредельно. Человек, живший в средневековом городке, занимавшийся изо дня в день одним и тем же искусным ремеслом, каждую неделю слушавший музыку органа в маленькой церкви, исполнявший неизменные обычаи и обряды, певший одни и те же песни и удовлетворённый всем этим, — мог быть возвышенным и прекрасным. Между тем человек, обитающий сегодня где-нибудь среди современных небоскребов, делающий свою автоматическую работу, проводящий каждый вечер у телевизора, думающий об одних и тех же заботах, оказывается всецело пошлым, если он погружён в самоудовлетворённость.

Но не будем отвлекаться от нашего предмета романной формы. Эта форма с точки зрения её сюжетной организации становится как бы «незавершённой», «неправильной» и, главное, не установленной заранее — в сравнении, конечно, с формами предшествующей поэзии. В романе нет единства действия в традиционном смысле слова; невозможно сказать, какое единое событие изображено в романе Прево. Эти свойства, в частности, определяются тем, что роман не основывается на готовой фабуле, как это было типично для поэмы или драмы прошлых эпох. В плутовском романе и «Дон Кихоте» фабула уже принадлежит самим авторам; этим нарушается многовековая закономерность искусства. Место легендарной или исторической фабулы занимает история жизни «безвестного» вымышленного человека. Эта сторона новаторства романа раскрыта в прекрасной работе Л. Е. Пинского «Сюжет «Дон Кихота» и новый европейский роман».

Сервантес начинает писать «Дон Кихота», не зная, чем закончится и даже какие этапы и дороги пройдёт его повествование. Он исходит из определённой коллизии, начальной ситуации, а далее события развиваются уже как бы сами по себе. Это, между прочим, ещё в 1920-х годах показал В. Б. Шкловский, правда истолковав всё с чисто формальной точки зрения. Он говорил о том, что Сервантес постепенно увлекался плетением всё новых приключений, нанизыванием подробностей, введением изречений и мудрых речей — этой самоцельной «художественной игрой», которая доставляет наслаждение именно как сложная конструкция, «комбинация мотивов» и приёмов повествования. В результате «роман был раздвинут, как обеденный стол». А сам «тип дон Кихота, так прославленный Гейне и размусоленный Тургеневым, не есть первоначальное задание автора. Этот тип явился как результат действия построения романа…» (то есть в ходе самоценного «плетения» авантюр и мудрых речей возник — как побочный и, так сказать, внехудожественный продукт — образ героя, который лишь мотивирует сюжетную игру).

Исследователь прав в том отношении, что, в отличие от прежнего эпоса, где в основу здания ложился уже готовый, заранее собранный каркас известной фабулы, Сервантес строит, делает своего «Дон Кихота», просто наращивая этажи от определённого фундамента — исходной коллизии романа, и неизвестно заранее, каким будет следующий этаж. Однако В. Б. Шкловский не видел в самом этом способе строительства произведения глубокой содержательности.

Между тем сама по себе форма «нанизывания» всё новых приключений и речей означает в данном случае неограниченность героя, его способность к постоянному и не знающему пределов движению — движению по просторам жизни, мысли и чувств; между тем заранее собранный каркас означал ту возвышенную законченность, ограниченность и самоудовлетворённость, о которых говорил Маркс в своей характеристике человеческой природы добуржуазных эпох.

Стоит отметить, что в новейшей работе В. Б. Шкловский, полемизируя со своей старой статьей «Как сделан Дон Кихот», становится на прямо противоположную точку зрения. Если в формалистической трактовке получалось, что сама сюжетная форма, раздвигаемая как стол, плетущая всё новые ходы и повороты, создала постепенно содержательный «предмет» романа — «тип» дон Кихота, то теперь говорится, что «форма романа была создана во время его писания; она пересоздавалась по мере того, как анализировался предмет повествования». И это, конечно, верно. Однако это только верный подход, приступ исследования, за которым должно быть произведено изучение содержательности самой сюжетной формы, ибо последняя вовсе не только нанизывание и плетение авантюр и речей или послушно «раздвигающаяся рама».

Эта сюжетная форма, во-первых, отнюдь не является уникальным свойством романа Сервантеса. Она выступает — и даже в более чистом, прямолинейном виде — в любом плутовском романе, где изображается только материальное, практическое движение через мир, которое как бы ничем не ограничено. Современный исследователь, полемизируя с известным французским литературоведом Гюставом Лансоном, пишет о плутовском романе: «Когда Лансон рассматривает бесчисленные эпизоды как композиционную слабость и вредящие вставки — не принимается во внимание самая сущность жанра. Дело ведь идёт как раз об изображении многогранного, открытого мира… Присоединение есть необходимый строительный принцип…

Тут в самой субстанции лежит опасность нескончаемости, — пока не будет целиком обойдена тотальная всесторонность лично узнаваемого мира. Часто авторы присоединяли продолжения к опубликованной книге, а нередко об этом заботились за них другие. Ибо эти авторы… по самой своей природе отказываются от ограничения завершённой, обладающей началом, серединой и концом формы. Плутовской роман охотно оканчивается мотивом отшельничества, то есть насильственного отказа от этого пестрого мира. Но это характерный чисто внешний конец, который может быть легко отменён, — что показывает Гриммельсгаузен».

Об этом же говорил ранее Б. А. Грифцов: «Книга Сореля необыкновенно пестра и в своей прерывчатой композиции и в разнокачественности мотивов… Было бы очень трудно обнаружить у Сореля внутренний принцип, объединяющий всю эту пестроту. Она сама по себе есть принцип». Здесь же Б. А. Грифцов, приведя слова, заключающие первую главу романа Скаррона («и пока скоты поедят, автор немножко отдохнёт и подумает, о чём ему рассказать во второй главе»), справедливо замечает: «Скаррон и впрямь не знал, куда повести действие». И это тоже своего рода «принцип».

Но необходимо видеть в этом принципе не только чисто сюжетную игру нанизывания и плетения, а также не только простое средство обрисовать героя и мир, через который он проходит, создать «тип» пикаро (или донкихота) и образ его среды. Эти противоположные объяснения оба страдают односторонностью, ибо сам принцип присоединения, нанизывания, бесконечного продолжения сюжета глубоко содержателен. Он прямо, обнажённо выражает смысл неограниченности и неудовлетворенности. Можно с полным правом сказать, что, когда плутовской герой прочно «останавливается», он неизбежно становится пошлым; это очевидно в романах о Ласарильо или Франсионе. Чтобы сохранить подлинно человеческую и эстетическую сущность, герой должен либо умереть, как Тиль Уленшпигель, либо вообще отказаться от мира, как Симплиций, либо остаться до конца романа вечным странником, как Паблос, который продолжает своё путешествие: роман просто обрывается на полуслове ничего не решающей сентенцией. Роман закончен, но герой ещё живёт и движется где-то по дорогам, переулкам и коридорам. Роман Скаррона вообще не закончен автором, однако это не так уж значительно отличает его от других плутовских романов.

Эта незавершённость необычайно ярко выражала новаторство романа. Ведь не только поэма и драма предшествующих эпох, но и обширные прозаические повествования античности и средневековья строились на относительном единстве и законченности действия, на цельном событийном каркасе. Таковы позднегреческие повести Гелиодора, Татия, Харитона: злой рок вырывает любящую пару из прочной идиллической ячейки и бросает по свету, но вся суть состоит в конечном воссоединении и возврате в родной уютный мирок. Взгляд повествователя и героев устремлён всё время не вперёд, навстречу открывающемуся миру, но назад, в исходный пункт, куда всё должно вернуться. Действие образует как бы замкнутый круг, и это определяет всю структуру произведения. Точно так же в рыцарском эпосе действие имеет определённую цель (например, овладение талисманом святого Грааля) и конечный пункт, обычно совпадающий с началом. Между тем в плутовском романе герою некуда вернуться, и он не имеет заранее установленной цели. Во многих романах герой вообще ничего не достигает — он так и остаётся в движении.

Всё это применимо в первую очередь именно к плутовскому роману. Здесь принцип непрерывного движения выступает оголённо и, в сущности, примитивно. Наиболее резкое проявление этого примитивизма — возможность вообще не заканчивать повествование, как это сделал Скаррон, мало повредивший тем самым своему роману. Совершенно ясно, что подобное состояние жанра не может не быть только переходной стадией созревания, в ходе которой и создаётся совершенно новая форма, лишённая заранее данной законченности, строгого каркаса. В плутовском романе неограниченность буквальна и очевидна — герой может двигаться через жизнь до самой смерти, побывать всюду — от нищей ночлежки до королевского дворца, от литературного салона до пиратского корабля, от Шотландии до Африки, от Испании до Китая — и сменить все обличия — от раба до повелителя, от лакея до аристократа. Это и делают Паблос, Франсион, Симплициссимус, Жиль Блас и даже Робинзон Крузо. Но движение этого рода — одностороннее, плоское; оно представляет собой внешнее передвижение в пространстве и времени через территориальные и социальные границы. Сам субъект движения, по сути дела, остается неизменным, неподвижным в любых местах и сферах.

Принципиально новые свойства мы находим в романе Прево. Б.А.Грифцов тонко заметил, что в плутовском романе была «резкая видимость» внешнего движения, но внутренняя «бездейственность»; между тем «Прево прибег к простому способу двойного освещения, натура стала подвижной, роман обрёл свою стихию. Теоретически давно был известен принцип: «как тела, так и нравы познаются по их движению» (Аристотель); роман всегда нёс в себе постулат движения, только осуществить его долго не удавалось».

Следует сказать, что «второе освещение» было дано уже в романе Лафайет. Там оно также было односторонним: героиня внешне бездействовала, но душа её познавалась в непрерывном движении. И замечательно, что, завершая роман, стремясь показать прекращение психологического движения, Лафайет, как и ряд авторов плутовского романа, заставила свою героиню просто уйти от жизни в отшельничество. Но неограниченность душевного движения была уже раскрыта, претворилась в самую форму повествования. Перед насильственным эпилогом героиня долго колеблется; остаётся ощущение возможности иного варианта, новых душевных скитаний, которые не необходимо обрываются затворничеством, где они, кстати, могли бы и продолжаться, если бы не чисто философское разрешение: «Мирские страсти и занятия стали казаться ей такими, какими они являются в глазах людей, имеющих более широкие и отвлечённые взгляды». Это именно «отвлечение» от жизни, переключение её в абстрактное — но, очевидно, также широкое, безграничное — размышление.

Наконец, в романе Прево, органически слившем обе традиции, действительно дано двойное — практическое и духовное — движение. Событийное движение здесь близко к тому, которое мы находим в плутовском романе, но оно нераздельно связано с определённым психологическим устремлением; оно не бесцельно и не превращается в чисто внешнюю безграничность нанизывания эпизодов. Оба движения в своём взаимодействии направлены к определённой цели. Это, казалось бы, означает, что в романе Прево есть заранее установленное ограничение. Однако всё дело в том, что сама цель как бы беспредельна. Дегрие говорит: «Я люблю Манон и сквозь тысячи страданий стремлюсь к тому, чтобы жить с нею в счастье и покое». Это стремление оказывается недостижимым. Но важен не сам по себе исход, а проявляющаяся в нём природа романа в целом.

В глубоком смысле роман вообще не имеет конца, завершения — и в этом ясно выражается внутренняя сущность жанра. Когда заканчивалось действие в поэме или повести предшествующих эпох — например, в тех же греческих историях разлученной пары, — это был в самом деле конец, возвышенное самоудовлетворение, завершённость не только цепи событий, но и всего содержания и формы. В этом конце выражалась и основная «идея», и вместе с тем основной закон формы, структуры — словом, вся природа произведения.

Между тем в романе мы находим прямо противоположную картину. Известно, что многих романистов очень заботила проблема «концовки», но заботила совсем по-особому — уже хотя бы потому, что вставала эта проблема нередко лишь в конце самой работы, когда всё основное было уже сделано. Повествователь прошлого, напротив, всегда знал с самого начала, чем кончится его история.

В книге Б. В. Томашевского «Теория литературы» произведена классификация концовок романа. Автор выделяет несколько типов «замыкания»: «Традиционное положение. Таким традиционным положением являются женитьба героев… гибель героя… При ступенчатом построении — введение новой новеллы, построенной иначе, чем все предыдущие… Если, например, приключения героя нанизаны как случаи, происходящие во время его путешествия, то концевая новелла должна разрушить самый мотив путешествия…

Приём «эпилога» — комканья повествования под конец… В эпилоге мы встречаем убыстренное рассказывание, где на нескольких страницах узнаём события нескольких лет… В. Б. Шкловский отметил также приём «ложного конца» — роман завершается описанием природы, эмоциональным восклицанием, сентенцией.

Конечно, эти способы концовки трактуются здесь только как известные «приёмы»; но в действительности они полны сложной содержательностью. Введение нового, неожиданного мотива, «комканье» рассказа, разного рода «ложные концы» — это вовсе не простые технические средства оборвать повествование. Все эти типы финала — как и прямая незаконченность, тоже становящаяся своеобразным принципом, — несут в себе именно смысл неограниченности, отсутствия самоудовлетворения, которое неизбежно сделало бы героя пошлым (что и бывает в лежащих за пределами подлинного искусства романах с так называемым «happy end»). С другой стороны, само определение «традиционное положение» выдаёт внутренний смысл: это как раз те концовки, которые были естественны и необходимы в старой поэзии. Но если там они были разрешением всего, в романе они обычно ничего не решают.

Мопассан, который считал первым современным романом книгу Прево, так противопоставлял «рыцарские романы», прециозные повествования Скюдери и, с другой стороны, роман в собственном смысле. В первом случае «эффект конца, представляющий собой главное и решающее событие… настолько исчерпывающе завершает рассказанную историю, что больше уж не хочется знать, что станется на другой день с самыми увлекательными героями». В то же время романист, «вместо того, чтобы измыслить какое-нибудь приключение и так развернуть его, чтобы оно интересовало читателя вплоть до самой развязки… возьмёт своего героя или своих героев в известный период их существования и доведёт их естественными переходами до следующего периода их жизни».

Роман Прево оканчивается, казалось бы, традиционно — смертью героини. Но разве этот конец разрешает главное движение — стремление «через тысячи страданий» к жизни «в счастье и покое»? Дегрие говорит, что находит «радость в самом страдании», ибо «мое счастье соприродно с моими муками». И высшую эстетическую ценность имеет в романе само движение к цели. Собственно говоря, роман Прево мог бы завершиться благополучно — например, Манон осталась бы жива. Но изменило ли бы это существенно содержание романа? Если бы в эпилоге романа Дегрие обрёл самоудовлетворённое идиллическое «счастье» — оно было бы пошлым или, в лучшем случае, менее ярким, возвышенным и глубоким, чем то счастье, которое даёт ему в единстве с соприродными счастью муками само стремление, само движение к цели. Мечтая в начале романа о «мирном и уединённом образе жизни», где будет круг разумных друзей, библиотека, переписка с ироническим парижанином и «хороший, но простой и умеренный стол», Дегрие добавляет: «Для того, чтобы нечего было желать в этом чудесном уединении, мне нужно было бы там жить вместе с Манон». Но разве эта идиллическая Манон могла бы внушить «трепет, как это бывает, если ночью очутишься в пустынном поле: всё думаешь, что вокруг существует какой-то особый мир…»? Манон остаётся собой только в обжигающей своей противоречивой стихийностью жизни, которую она жадно вбирает в себя; вырванная из этой стихии, она поблекнет, как растение, пересаженное в оранжерейную почву.

Поэтому подлинной эстетической реальностью романа остаётся — даже если бы он имел благополучную развязку — движение к счастью, полноте любви и свободе, ибо это движение имеет беспредельную, неограниченную цель. И конечно, идиллический финал испортил бы роман: ведь в данном состоянии мира он не мог бы не иметь оттенка пошлого самоудовлетворения, поскольку истинная возвышенность и красота нового человека состояла в устремленности и способности к безграничному развитию. Как говорит Мопассан, вместо завершённости старого эпоса, даваемой «эффектом конца», который замыкает художественный мир, исчерпывает героев и оставляет их в нашей памяти в возвышенном самоудовлетворённом покое (причём безразлично — покое бытия или небытия, смерти), роман только «доводит» героев «естественными переходами до следующего периода их жизни» и оставляет их «незаконченными», по-прежнему способными к движению и развитию.

Роман Прево кончается умиротворенностью героя. Похоронив Манон, Дегрие встречается с Тибержем и говорит ему, что «семена добродетели, давным-давно заброшенные им в моё сердце, начали давать всходы, которые могут ему быть приятны». Однако позднее будут написаны романы Стендаля, Толстого, Роллана, Горького, Шолохова, герои которых будут возрождаться к ещё более бурной и напряженной жизни из не менее глубоких и беспросветных крушений, чем постигшее героя Прево. Но дело даже не в этом. Человеческие характеры, созданные в романе Прево, обнаруживают свою неограниченность, свою неспособность к самоудовлетворённости на протяжении всего действия. И смерть Манон не завершает, а обрывает её движение — так же, как обрывает смерть движение Вертера, Жюльена Сореля, Эммы Бовари, Анны Карениной, хемингуэевского Джордана и шолоховского Давыдова.

Если в античной и средневековой поэзии развязка действия была решающим фактором — и с точки зрения смысла произведения, и с точки зрения его эстетической ценности, — в романе центр тяжести перемещается на самое развитие событий и переживаний. В этом развитии и заключена как «основная идея», так и «эстетическая реальность» произведения. В книге Прево подлинно ценным и прекрасным является прежде всего изменчивая, зыбкая, неуловимая — и в то же время предметно встающая перед нами — стихия любви Дегрие и Манон, это противоречивое движение поступков, столкновений, мыслей и чувств. И можно сказать, что роман в определённом смысле всегда является незаконченным, разомкнутым, а не закруглённым жанром. И это есть не только свойство содержания, но и свойство самой формы, впитавшей, претворившей в себя содержание. Сюжетная структура и композиция романа неизбежно эпизодичны — в сравнении с фабулой и композицией прежней поэмы. Повествование строится из отдельных мелких и частных сцен, звеньев, не сливающихся в стройную цельность единого большого события. И завершающая сцена чаще всего не выделяется как нечто особенное или грандиозное из всей последовательности.

Стоит привести последнюю фразу романа Прево, которая соответствует тональности всего финала: «Дул попутный ветер, чтобы ехать в город Кале; я тотчас записался на корабль с расчётом остановиться в нескольких лье от города у одного дворянина, моего родственника, где, как это видно из письма, будет ожидать меня брат». В таком тоне кончаются многие романы — они словно обрываются на полуслове на каком-то мгновении, за которым явно чувствуется дальнейшее течение времени. Художественный мир не замкнут в себе, его границы подвижны.

5.11. В. Кожинов. Роман Прево как зрелый образец жанра

В 1731 году в Англии, а в 1733 году во Франции выходит роман Антуана Прево «История кавалера Дегрие и Манон Леско». Судьба этой книги подобна судьбе многих великих произведений: «Манон Леско» рождается дважды. Громкий успех у современников (конфискация первого французского издания только обострила интерес), затем более чем полувековое забвение и, наконец, второе открытие в великую эпоху французского романа, когда Бальзак относит повествование Прево к совершеннейшим творениям мирового искусства слова, а Мопассан пишет: «Манон Леско создала обаятельную форму современного романа».

В этом суждении содержится глубокая истина. В частности, Прево дал первый образец подлинно великого романа. Величие «Дон Кихота» зиждется ещё на неразрывной связи с эпопеей Возрождения; Сервантес сливает воедино художественное освоение двух эпох. То же самое с большими основаниями можно сказать и о «Робинзоне-Крузо». Между тем «Манон Леско» — это в полном смысле роман и в то же время произведение, вошедшее в так называемый золотой фонд. Но это, по-видимому, и означает, что роман в творчестве Прево достиг зрелости, встал в один ряд с другими основными жанрами. И совершенно прав Мопассан, говоривший: «Сколько исчезло других романов той же эпохи!.. Мало кто знает самые известные книги того времени, а их содержания не помнит никто. И только эта повесть… пережила остальные, потому что она — один из тех шедевров литературы, которые составляют вклад в историю народа».

Прево написал десятки томов прозы; многие его романы и очерки имели большое значение в его время и высоко ценились. Сама «История кавалера Дегрие и Манон Леско» была только дополнительным томом «Записок знатного человека, удалившегося от света». Но лишь в этой небольшой повести Прево удалось открыть и создать нечто такое, что определило её бессмертие и мощное — пусть не всегда осознаваемое самими писателями — воздействие на последующее развитие литературы.

Роман Прево получил тонкую характеристику в небольшой работе В.Р.Гриба. Но исследователь рассматривает «Манон Леско» преимущественно с точки зрения последующего развития романа. Так, он справедливо утверждает, что «Прево первый в XVIII веке открыл «иррациональную», необъяснимую, с точки зрения буржуазного рассудка, сторону новой психологии, создаваемой развивающимся буржуазным обществом… Это открытие не могло быть как следует понятым в XVIII веке. Его оценили только впоследствии». Анализируя открытие Прево, исследователь пишет: «Не только сословные предрассудки, внешние препятствия разрушили счастье двух влюблённых, но и внутренние причины — характер самой Манон, неуловимый и причудливый, сотканный из противоречий и загадок. Прево как художника интересует не борьба добра со злом, а неуловимое их слияние…

Постоянная и ветреная, преданная и вероломная, целомудренная и продажная, простодушная и лукавая — кто такая Манон?.. Над этими вопросами ломает голову бедный Дегрие. К Манон неприложимы… обычные мерки, критерии формально-рассудочной морали».

«Между тем, — продолжает В. Р. Гриб, — характер Манон — не игра природы, но порождение совершенно определённых исторических условий… Уничтожая всяческие остатки патриархальной безличности… буржуазная цивилизация превращает обычное половое влечение в индивидуализированную страсть, любовь. Но этот «величайший нравственный прогресс» (Энгельс) двойствен, как и все, что исходит от буржуазной цивилизации. Развивая индивидуальную половую любовь, она вместе с тем искажает ее, ибо, развивая свободу чувства, отстаивая право каждого человека располагать своей душой и телом, буржуазная цивилизация превращает эту свободу в свободу мнимую, формальную… Параллельно развитию индивидуальной половой любви идет развитие проституции…

Манон не лицемерна и не цинична; она наивно выражает, сама не понимая этого, цинизм, лицемерие самой буржуазной действительности…».

Вместе с тем, конечно, Манон столь же наивно и потому прекрасно выражает и ту индивидуальную свободу чувства, которая — пусть она ограничена или даже иллюзорна — создана историческим развитием. Характер Манон впитывает в себя и сливает воедино объективную двойственность человеческого бытия целой эпохи. В романе Прево можно найти ясные, может быть даже несколько прямолинейные, характеристики этой двойственности: «Любовь гораздо сильнее изобилия, сильнее богатств и сокровищ, но она нуждается в их содействии, и для чуткого любовника нет ничего ужаснее мысли, что помимо его воли скудость средств низводит его до убожества самых низменных душ».

Как замечает В. Р. Гриб, роман Прево изображает «сквозь призму понятий XVIII века» такие явления и процессы, которые действительно разовьются лишь в XIX веке.

Всё это очень верно и существенно. Но роман Прево имеет и другой смысл, который выясняется как раз в связи с предшествующим развитием литературы; этот роман имеет первостепенное значение и ценность не только как предвосхищение будущего, но и как определённое завершение прошлого. И с этой точки зрения никак нельзя ограничиться проблематикой одного лишь образа Манон. В высшей степени знаменательно, что роман, названный автором «История кавалера Дегрие и Манон Леско», с XIX века известен под именем «Манон Леско». Можно с серьёзными основаниями утверждать, что для восприятия XVIII века на первом плане был именно Дегрие с его поражающе сильной и глубокой любовью, а не объект этой любви — «плутовка» Манон. Новаторский смысл образа Манон, — смысл, о котором говорит В. Р. Гриб, — действительно не был понят и оценен тогда. А с другой стороны, психологические открытия, воплощённые в образе Дегрие, были превзойдены в романах Руссо и Гёте. Именно поэтому во второй половине XVIII века «Манон Леско» была явно забыта — хотя в первые годы жизни этой книги она, запрещённая за её «безнравственность» во Франции, несколько раз издавалась за рубежом и контрабандой доставлялась жаждущим читателям.

Не следует забывать — а это по странной, поистине необъяснимой причине часто делается, — что роман Прево был издан в 1731 году, то есть за десять лет до «Памелы» Ричардсона или даже романов Мариво и за тридцать лет до «Новой Элоизы» Руссо. Ему предшествует только плутовской роман, завершаемый «Жиль Бласом» (1715—1735), романы-эпопеи Сервантеса и Дефо и «Принцесса Клевская» Лафайет.

Уже более столетия роман Прево называется «Манон Леско». Но это явное нарушение авторской воли. В предисловии к роману бежавший из монастыря молодой аббат писал, что он вводит в «Мемуары знатного человека» «приключения шевалье Дегрие», намереваясь «изобразить ослеплённого юношу, отказывающегося от своего благополучия и сознательно устремляющегося к самым жестоким невзгодам. Обладая всем… он добровольно предпочитает незавидное скитальческое существование…; он предвидит свои несчастья, но не желает их избегать…» И буквально ни слова о Манон: она ведь только объект страсти Дегрие… Впоследствии Манон будет отомщена: через полтора столетия Мопассан напишет эссе «История Манон Леско», где уже именно Дегрие понимается лишь как объект — объект неотразимого, почти гениального обаяния Манон. Покоренный этим обаянием, Дегрие «становится, сам того не ведая и не сознавая, мошенником, плутом, негодяем…»

Прево пишет в предисловии, что его увлекла цель изобразить в Дегрие «характер двойственный, сочетающий в себе пороки и добродетели, нескончаемый разлад между добрыми намерениями и дурными поступками…». Между тем Мопассан говорит то же самое как раз о Манон: «Это — полная противоречий, сложная, изменчивая натура… Как отличается она от искусственных образцов добродетели и порока, столь упрощённо выводимых сентиментальными романистами…»

Равновеликие писатели двух эпох словно спорят друг с другом; между тем можно, вероятно, доказать, что образы Дегрие и Манон существенны в одинаковой степени, поскольку они, такие, как они есть, невозможны, немыслимы друг без друга. Если позволено сказать всё сразу, упрощенно, схематично, — Прево слил в единое целое роман плутовской и психологический роман для избранных, традицию «Ласарильо с Тормеса» с традицией «Принцессы Клевской». Но в результате родилось нечто совершенно новое, ибо Манон — это уже не «пикаро», не просто «плутовка», а Дегрие — не только «рефлектирующий аристократ».

Некоторые исследователи видят в романе Прево лишь ступеньку к чисто психологическим романам Ричардсона, Руссо, Стерна; событийные плутовские элементы «Истории кавалера Дегрие…» предстают в этом случае как непреодолённые пережитки прошлого. Но это верно только в узко определённом и ограниченном смысле. Сентименталистский роман действительно резко углубит и расширит психологический анализ, и после этого само по себе освоение сложной душевной жизни Дегрие не будет уже представлять значительной ценности. Но развитие сентименталистского романа явится вместе с тем односторонней, уходящей куда-то за пределы искусства линией. Так, у Стерна местами обнажается «внехудожественный» эксперимент, по-настоящему интересный лишь для писателя и, быть может, психолога (всё это в своё время интересно и тонко раскрыл В. Б. Шкловский). Эти крайности необходимы для последующего искусства, и в частности для Толстого; но при всём том роман Прево имеет более завершённую форму, чем эссеистские романы Стерна, и в определённом смысле даже более зрел — как это ни парадоксально звучит относительно произведения, созданного на 30―40 лет ранее… И эта зрелость — не в образах Дегрие и Манон, взятых по отдельности, но в их связи и взаимоотражении. Роман Прево не только предшествует книгам Стерна; через голову Стерна он предвосхищает, например, «Пармский монастырь» (кстати, и в этом романе Стендаля фабула подчас приобретает своего рода плутовской колорит).

Словом, плутовские элементы романа Прево не должны быть поняты нами как некие неизбежные, но нежелательные реликты заканчивающегося этапа истории жанра; без них, собственно, и невозможна «стихия Манон». Кроме того, Прево вообще-то начинает, отправляется в своём романе как раз от традиции Лафайет и лишь потом вводит плутовскую линию. И всё дело именно в этой двойной теме: от неё зависит, ею определяется двойственность Дегрие, о которой говорит сам Прево, и двойственность Манон, привлекающая всё внимание Мопассана. Образ Манон делается тем, что он есть, через восприятие и отношение Дегрие; для всех остальных Манон только плутовка, которую родители посылают в монастырь, обманутые сластолюбцы — в тюрьму, полицейские власти — в заокеанские колонии. С другой стороны, Дегрие, которого ожидала традиционная колея придворной или церковной карьеры, только благодаря встрече с Манон и отношениям с ней ввергается в столь напряжённую и активную жизнь.

Но обратимся к реальному движению романа. Прево как бы исходит непосредственно из наследства «школы Ларошфуко». В романе можно найти немало (хотя и меньше, чем в книге Лафайет) относительно самостоятельных фраз и целых абзацев, которые и по характеру содержания, и по форме являются, в сущности, вставными максимами, — вспомним, что в плутовских романах почти всегда есть вставные новеллы; это своего рода свидетельства процесса происхождения, родимые пятна жанра.

Эти максимы чаще всего вложены в уста самого героя, которого мы застаём в начале повествования завершающим «класс философии» и живущим «разумно и размеренно»; его «благоразумие и сдержанность всех всегда восхищали». Это юноша, впитавший то самое своеобразное рационалистическое мироощущение, которое выразилось в деятельности «школы Ларошфуко», продолженной уже на рубеже XVII—XVIII веков старшими современниками Дегрие — Фенелоном и Фонтенелем. Дегрие говорит, что он мог бы быть «благоразумен и счастлив»: эти свойства понимаются им как необходимо взаимосвязанные. Совершенно неправильно было бы думать, что Дегрие не подозревает о существовании «безрассудных» человеческих качеств; напротив, он даже убежден в непреоборимости «пучины страстей» и в этом отношении разделяет идеи янсенизма. Его друг Тиберж называет его «самым завзятым янсенистом», и Дегрие соглашается: «…Я безусловно испытал на себе истинность их учения».

Философски-этические мотивы вообще проходят через весь роман. Однако они остаются в значительной степени внешним обрамлением; основное содержание и вместе с тем ценность романа определяются как раз непосредственным, как бы реально совершающимся перед нами событийно-психологическим действием, в котором уже сметается прочь и растворяется всякая философическая устойчивость и рассудительность. Тиберж высказывает Дегрие справедливую максиму: «Для того чтобы внимать голосу мудрости и истины, требуется спокойствие духа». Но именно этого лишается Дегрие после встречи с Манон. Вступив в жизнь благоразумным и сдержанным созерцателем, похожим на лирических героев книг «школы Ларошфуко», он оказывается мгновенно «ввергнутым в пучину страсти» — страсти, которая вынуждает не только наблюдать, но и действовать, не только переживать, но и жить.

Можно бы провести интересную параллель: Дегрие — как, скажем, и Ларошфуко — постоянно анализирует жизнь, стремится объективно понять чувства и поступки — и свои собственные, и Манон. Однако ему не удается добиться той победы над жизнью, которой добивается Ларошфуко. Последний в своём рационалистическом анализе как бы разлагает жизнь на простейшие, уже вполне понятные элементы, и в итоге не остаётся ни одного тёмного уголка. Но это возможно лишь потому, что Ларошфуко имеет своим объектом людей «вообще», которые выступают как носители некой суммы чувств, стремлений, манер поведения.

Между тем Дегрие оказывается лицом к лицу с индивидуальным живым человеком, с Манон, которая есть цельное, нерасчленимое воплощение жизни: «Всё её существо было сплошное очарование… Я ощущал трепет, как это бывает, если ночью очутишься в пустынном поле: всё думаешь, что вокруг существует какой-то особый мир; невольно охватывает тайный страх». Жизнь является в облике Манон, неся одновременно, сразу восторг и ужас, наслаждение и боль; и именно эта нерасчленённость вызывает ощущение таинственности, трепет очарования. И здесь оказывается бессильным рационалистический анализ.

В то же время совершенно неверно было бы сказать, что анализ, созданный «школой Ларошфуко», просто преодолевается и отбрасывается в романе Прево. Это совсем не так. Именно развитый и утончённый аналитизм позволяет достичь подлинного осознания богатства и ценности живой жизни. Именно исчерпав до конца попытки «разложить» человека, можно действительно понять и оценить уже неразложимый «остаток». В плутовском романе жизнь являлась в её цельном, не подвергнутом анализу (особенно психологическому) движении. Но это как раз не давало возможности обнажённо раскрыть обаяние прозаической жизни. Прево уже основывается на точных открытиях аналитического направления, и вот, в сущности, тот же самый плутовской человеческий характер предстает в ином свете или даже, точнее, другим, не таким, каким мы его знаем по романам XVII века.

В. Р. Гриб в своей уже цитированной здесь содержательной работе пишет, что для Дегрие, «воспитанного в рационалистическом духе… характер Манон представляется противоречащим всем законам природы, аномалией, наваждением». Исследователь не вполне прав, ибо он, обратив всё внимание на Манон, не учитывает, что мировосприятие Дегрие развивается — правда, развивается не по прямой линии, но зигзагами, в форме отдельных прозрений. Вначале, подозревая первую измену Манон, Дегрие действительно исходит из формально-рассудочных представлений о жизни: «Мне казалось совершенно невероятным, что Манон меня обманывает… Столько же доказательств любви, сколько я дал ей сам, получил я и от неё: как же тут обвинять?..» Или, убедившись уже во втором обмане Манон, Дегрие возмущается, что «это совершено после всех жертв», которые он ей принёс, «отказываясь от состояния, от неги родительского дома, урезывая себя в самом необходимом для того, чтобы удовлетворить её малейшие прихоти и капризы…»

Но эта рационалистическая расчётливость, требование платы за плату постепенно исчезает из сознания Дегрие. Трудно сказать, проявляется ли в этом изменении осознанный замысел романиста; скорее всего — это результат объективного развития действия, движения событий и переживаний. Но, во всяком случае, Дегрие уже предстаёт совсем иным, когда говорит, что счастье «неотделимо от тысячи мук, или, вернее сказать, это есть сцепление несчастий, сквозь которые люди стремятся к блаженству… Сила воображения позволяет находить радость в самом страдании, ибо оно может привести к желанному для нас блаженному концу… Я верю, что один миг, проведённый с Манон, полностью окупит все огорчения, которые я вынесу ради неё… Мое счастье как бы соприродно со своими муками».

Здесь слово «окупит» имеет уже совсем иной смысл. Оно не означает простой расчётливости: радости оплачиваются страданиями. Дегрие говорит о единстве, «соприродности» счастья и мук; он согласен на страдания не потому, что они будут оплачены, но потому, что они сопричастны радости и наслаждению, ибо принадлежат одной и той же цельной стихии жизни.

Впрочем, этого открытого выражения нового сознания Дегрие могло бы и не быть: всё движение романа воссоздаёт именно то, что герой все глубже и сильнее воспринимает и принимает Манон как живое, реальное чудо — чудо самой жизни в её противоречивой, но непобедимо прекрасной для человека цельности. Рассказывая об отъезде в пустынную и дикую Америку, Дегрие замечает: «Я терял всё, что так ценят остальные люди, но зато я стал повелителем сердца Манон, единственного сокровища, которое сам ценил». И в художественном мире романа это действительно ни с чем не сравнимое сокровище, ибо Манон есть как бы вся подлинная, живая жизнь в осязаемом индивидуальном воплощении, и к тому же Дегрие отдал ей, вложил в неё и свою собственную жизнь. Есть великие ценности, ради которых стоит умирать; в романе Прево утверждаются ценности, ради которых стоит жить.

Дегрие говорит Манон, что «все блага, не похожие на те, каких я жду от тебя, достойны презрения, ибо в моём сердце они не смогли бы хотя на миг устоять пред одним твоим взглядом». Это надо понимать прямо и буквально, поскольку речь идёт о благах, которые может дать общество начала XVIII века, готовое рухнуть общество, чьи отношения и идеи потеряли человеческую ценность. Все внешние препятствия и требования — долг, мораль, религия, честь, стремление к успеху в общественной деятельности — не только не могут остановить Дегрие, но и не так уж волнуют и мучают его.

Действительно ужасают и заставляют страдать его лишь те преграды, которые заключены в самой Манон. Она предстает как цельное и полное воплощение живой стихии жизни. Но это неизбежно означает, что она вбирает в себя всё, что разлито в современном мире, его двойственную, противоречивую природу. Она не может быть только чистой, возвышенной, благородной — тем самым она лишилась бы своей живой полноты. Она именно потому так всесильно привлекает Дегрие, что не знает ограничений, очертя голову бросается в жизнь и, значит, впитывает в себя и весь её яд, всю её извращённость. Попытка «благоразумно» ограничить себя иссушила бы её существо, подавила бы в ней не только мучающие Дегрие, но и прямо вызывающие его восторг свойства. Манон представляется аббату Тибержу всецело безумной; но он, с его призывами к абсолютному «благочестию», также кажется ей «полоумным».

После первого обмана Дегрие решает вообще «отказаться от радостей света», возненавидеть «всё, чем восхищаются заурядные люди», и избрать «мирный и уединённый образ жизни» на лоне природы, в тесном кругу «разумных» друзей, среди любимых книг, оставив для целого мира лишь узкую щелку — переписку с парижанином, который сообщает о событиях дня лишь для того, «чтобы потешить… безумием суеты человеческой». Дегрие прилагает все силы, чтобы осуществить этот янсенистский идеал, и в течение года готовится к епископскому званию. Но первая же новая встреча с Манон рушит всё. Дегрие чувствует, что для Манон он с лёгкостью пожертвует «всеми епископствами на свете», хотя в то же время отдаёт себе отчёт, что он падает с ней «на самое дно пучины», в «пропасть» страданий и несчастий.

Жизнь, которая словно концентрируется в Манон, ежеминутно отравляет её неутолимой жаждой роскоши, развлечений, богатства — жаждой тех благ, которые предстают как единственно возможные удостоверения человеческого достоинства, свободы и счастья. Манон отличается поразительным равнодушием к деньгам как таковым, «но она не могла и минуты прожить спокойно, если боялась, что денег вскоре не будет»; ведь скудость средств низводит человека «до убожества самых низменных душ». Она уходит к богатым покровителям, чтобы «вытянуть» у них деньги, и пишет Дегрие: «Я озабочена тем, чтобы сделать моего шевалье богатым и счастливым».

Вместе с тем Манон бросается в авантюры вовсе не только для добывания средств привольной жизни, сами её авантюры выступают как выражения привольной жизни. В этом отношении замечательна одна из центральных сцен романа. Получив от очередного обожателя богатые подарки, Манон собирается вместе с пробравшимся к ней Дегрие бежать из нанятого для неё дома. Перед самым побегом Дегрие рассказывает ей о шутливом предложении одного из друзей — задержать на улице спешащего к Манон аристократа, съесть его ужин и лечь спать в его постели. Но Манон отнеслась к этому замыслу вовсе не только как к остроумной фантазии: «Она, к моему великому изумлению, стала всерьёз отстаивать его, усмотрев в нём нечто поистине замечательное… Она… твердила, что я веду себя как тиран и не хочу ей «и в чем угодить»».

Эта проделка, которая закончилась для Манон тюрьмой и ссылкой в Америку, воспринимается Дегрие лишь как бессмысленный каприз. Но для Манон она предстаёт как подлинное самоутверждение, как проявление её человеческой энергии, дерзости, незаинтересованной авантюрности, игры с жизнью. Эта реализованная шутка гораздо дороже ей, чем добытые деньги (которые она, кстати, при этом теряет). У Манон ведь просто и нет возможности утвердить себя, воплотить свою личную смелость, фантазию и, в конце концов, свою месть враждебному ей миру на каком-либо ином пути. И, собственно говоря, Дегрие — хотя он и не осознаёт это — любит Манон во многом именно потому, что она способна на такие поступки, в которых — пусть однобоко и извращённо — выражается её неистощимо живое, неограниченное человеческое существо. Но одновременно Дегрие остаётся совершенно чужд этой авантюрной жизни. Ему, аристократу, просто не нужно «утверждать» себя такими способами. Когда после описанной проделки и он, и Манон попадают в тюрьму, быстро обнаруживается различие между ними: полицейские власти решают «во-первых, немедленно выпустить меня…; во-вторых, заключить Манон до конца её дней в тюрьму или выслать в Америку».

И всё же Дегрие с самого начала вынужден встать на путь плутовской жизни. Для него невыносимо плутовство Манон, и он как бы перекладывает её судьбу на свои плечи, чтобы спасти её от проституции. В силу жестокой необходимости он становится на одну доску с настоящим пикаро Леско, братом Манон, — бесчестным шулером, вымогателем, стремящимся извлечь как можно больше выгоды из красоты сестры, мошенником, убитым впоследствии за свои плутни. Благородный аристократ учится у Леско, усваивая его назидания.

Дегрие, конечно, не превращается в плутовской персонаж; он остается в своём существе тем же самым «высоким» героем. Но он становится заправским шулером, ибо его благородное лицо «не позволяло заподозрить какие-либо плутни», помогает обирать влюбляющихся в Манон богачей, не раз арестовывается как мошенник, выкрадывает Манон из тюрьмы, пытается напасть во главе наёмной шайки на конвой партии ссыльных… Он даже проникается психологией пикаро, размышляя о том, «сколько в Париже людей… добывающих себе средства к жизни теми талантами, какие у них имеются», и как «изумительно справедливо», что «большинство знати и богачей — люди весьма недалёкие», коих можно «водить за нос».

Так на наших глазах совершается грехопадение героя, словно сошедшего с высоких подмостков поздней классицистической драмы и по узкой лестнице пессимистического психологизма «школы Ларошфуко» спустившегося в подвалы плутовского романа, где этот рефлектирующий характер обретает бурную и страстную жизнь. Он всем своим существом отдаётся тому «безумию», от которого убегала принцесса Клевская, и начинает не только переживать, но и жить; с другой стороны, плутовская героиня как бы поднимается через Дегрие до самосознания. В его любви и размышлении она теперь переживает себя. Несовместимые, казалось бы, крайности сближаются, соединяются, обогащая и оживляя друг друга. И уже нельзя различить высокое и низкое. В Манон ясно видны черты трагической (хотя и отнюдь не трагедийной) героини; Дегрие, которого слуги, обыскав, тащат в отеческий дом, а полиция застает в чужой постели, явно приобретает комические свойства (вовсе не становясь, конечно, комедийным персонажем). В повествовании Прево впервые выступают в полном смысле «средние» характеры, и это есть одно из главных открытий романа.

Но для нас гораздо важнее понять, как это открытие претворяется в форму, в тело жанра. Мопассан совершенно прав, утверждая, что книга Прево «создала обаятельную форму современного романа». «Обаяние» Мопассан видит, в частности, в том, что «чары» Манон «точно лёгкий, неуловимый аромат, струятся со страниц этой изумительной книги; ими дышит каждая фраза…». Об этом же говорит в заключение своей статьи В. Р. Гриб, отмечая, что Прево создал «неуловимый облик Манон, переливающийся тончайшими оттенками», что образы полны «радужной изменчивости» и «трепетной зыбкости красок». Дело здесь вовсе не только в своеобразии самого характера Манон. «Неуловимые» свойства, «тончайшие оттенки», «зыбкость» и «изменчивость» предстают перед нами в любом зрелом и подлинно художественном образце искусства романа. Вместо твердых очертаний и ясных красок «высокого» и «низкого» жанров, героики и сатиры, трагедии и комедии в романе господствуют тонкие штрихи и полутона.

Не следует понимать это как утверждение некой расплывчатости и невнятности изобразительной ткани романа: тончайшая черточка может быть проведена очень уверенно, а сложный оттенок цвета можно передать с бьющей в глаза точностью. Всё дело в самом схватывании неуловимых линий, деталей, нюансов целостной стихии повседневной жизни. В плутовском романе на всём ещё лежит комедийный колорит, затушевывающий многогранность и переплетение оттенков; характерно, что, начиная с «Забавного чтения о Тиле Уленшпигеле» и до «комической эпической поэмы в прозе» о Томе Джонсе, роман осознаётся в плоскости низкого, комедийного жанра. С другой стороны, «Принцесса Клевская» предстает ещё как нечто высокое, окрашенное героикой и трагедийностью, под которыми тонут, например, постоянные уловки героини, пытающейся всё время обмануть окружающих.

В романе Прево вся изобразительная форма — сюжет, детали картины, речь рассказчика и героев — лишена какого-либо заранее данного и определённого колорита. Вот два эпизода, первый из которых мог бы быть собственно комическим, а другой — трагедийным. О первом эпизоде уже шла речь выше. Прево изображает, как отец обманутого Манон любовника, беспокоясь об исчезнувшем сыне, ночью врывается в комнату, где находятся Дегрие и Манон: «Старик вошёл в дом под охраной двух стрелков… Мы уже ложились в постель; дверь открывается, мы видим его, и кровь застывает в наших жилах.

— О боже! это старый Г. М., — шепнул я Манон. Я бросился к шпаге. К несчастью, она запуталась в ремнях. Стрелки, заметившие мое движение, тотчас же поспешили её отобрать. Мужчина в рубашке не может оказать сопротивления. У меня была отнята всякая возможность защиты. Г. М., хотя и взволновался этой сценой, не замедлил всё же меня узнать. Ещё легче узнал он Манон. — Не наваждение ли это? — произнёс он серьёзным тоном. — Неужели я вижу перед собой шевалье Дегрие и Манон Леско? Во мне всё так закипело от стыда и боли, что я ему даже не ответил».

Прево словно поставил заранее перед собой особенную задачу: преодолеть всякий заранее заданный тон рассказа. Комизм и трагизм положения как бы взаимно преодолевают друг друга, причём можно, очевидно, утверждать, что внешняя низменность фактов (неожиданное вторжение в спальню, запутавшаяся шпага, невозможность защищаться в рубашке, иронические вопросы врага) снимается истинной высокостью внутреннего состояния героя (которая, конечно, выясняется во всей полноте повествования).

В конце романа есть эпизод, изображающий похороны Манон на пустынной равнине, эпизод, заставляющий вспомнить потрясающую сцену из «Тихого Дона»: «Больше суток провел я, не отрывая уст от лица и от рук ненаглядной Манон. У меня было намерение там же и умереть, но на второй день я рассудил, что после моей кончины её тело может стать добычей диких зверей. И поэтому я решил сначала её похоронить и потом дождаться смерти на её могиле. Я сам был уже недалёк от смерти вследствие истощения, вызванного голодом и раной, и только ценою больших усилий держался ещё на йогах. Мне пришлось прибегнуть к крепкому напитку, захваченному с собой; он придал мне достаточно сил… В том месте, где я находился, копать землю было нетрудно: кругом была степь, покрытая песками. Я разломил свою шпагу для того, чтобы было удобней работать, но руки оказались для меня гораздо полезнее клинка. Была вырыта глубокая могила; я опустил в неё Манон, тщательно закутав в свои одежды, защитившие её от песка… Я опустился рядом с ней на песок и долго смотрел на неё, никак не решаясь зарыть могилу. Но силы мои стали снова иссякать, я испугался, что потеряю их окончательно, ещё не завершив дела, и только тогда навеки предал земле её самое совершенное и пленительное создание».

О трагическом событии повествуется в объективной, обнажённо анализирующей все стороны и оттенки, даже почти деловой манере. В глубокое забвение горя вторгаются рассудительность и даже «низкие» детали — крепкий напиток, который придаёт силы, шпага, сломанная для удобства работы; герой даже отмечает, что песчаная почва облегчила его трагическое дело. Он чувствует голод, действует обдуманно и тщательно и, наконец, даже не умирает на этой пустынной могиле, но возвращается на родину…

В этом эстетически многогранном стиле повествования трагизм, конечно, не исчезает, не растворяется; он просто не выступает в чистом, концентрированном выражении, но освещает изнутри все частности, движется через них как не ослепляющий глаза и всё же видимый, осязаемый внутренний ток. Так создаётся своеобразное и незаменимое «обаяние» формы романа — формы, которая в книге Прево, разумеется, сложилась ещё стихийно и незавершённо. В шолоховской сцене похорон Аксиньи эти изобразительные принципы воплощены действительно осознанно и совершенно, предстают в неизмеримо более развитой и углубленной форме. Но в романе Прево, созданном за два столетия до того, новая художественность одержала, пожалуй, первую великую победу. «История кавалера Дегрие и Манои Леско» показала, в частности, что роман может занять законное и даже необходимое место в сфере большого искусства — в одном ряду с высокими трагическими драмами и поэмами. Собственно говоря, роман даже вытесняет эти жанры вплоть до начала Французской революции и — после эпохи романтизма, когда опять мощно возрождается в новой форме трагедия и поэма, — снова выходит на первый план (особенно в трагическом романе Стендаля, Эмили Бронте, Достоевского, Гамсуна).

5.12. К возникновению жанров. Статья А. Терентьева

Аккадские надписи, которым 3,5 тысячи лет (!), представляют собой загадки.

Древние жители Месопотамии, как оказалось, были не прочь посмеяться над своими правителями. Недавно учёные расшифровали надписи на табличке, написанный на аккадском языке, которой более 3,5 тыс. лет. Текст сохранился не полностью. Ряд признаков указывает на то, что автором его являлся неопытный писец, скорее всего, какой-то студент, личность которого установить не удалось. Учёные полагают, что автор жил в южной части Месопотамии, на берегу Персидского залива.

Сильно затрудняет исследования то, что подлинник утерян. Табличку ждала нелегкая судьба: до 1976 г. она находилась в Багдадском музее, но затем Ирак ждала череда войн, и во время последней — в 2003 г. — музей разграбили. По счастью, историк Джей ван Дийк, в 1976 г. посетивший Багдадский музей, сделал копию этого уникального артефакта. Этот текст и лёг в основу исследования археологов Натана Вассермана из Еврейского университета в Иерусалиме и Микаэля Стрека из Лейпцигского университета.

Когда учёные перевели надписи, то немало удивились их содержанию. Перед ними оказались загадки. «Это достаточно редкий жанр, мы не так часто находим древние загадки», — пояснил Вассерман. Однако это не просто весёлые стишки. Загадки были о политике, пиве и женщинах. Причём написаны они были зачастую в достаточно грубой форме. Автор не стеснялся в выражениях. Исследователей удивило и обилие чёрного юмора в этом интересном произведении древнего острослова.

Например, в одной из загадок Вассерман и Стрек нашли пример насмешки над властью. Она звучит так: «Он выколол глаз — смерть не настигла, он перерезал глотку — теперь ты труп. (Кто это?)». Речь идёт о правителе, поскольку в его обязанности входило проведение суда и определения казни провинившимся. Исследователи утверждают, что уже встречали в аккадских текстах критику по отношению к власть предержащим, но первый раз видят, чтобы она звучала в форме загадки. «Я бы даже сказал, что это недовольство, а не критика. Но вижу здесь и насмешку, это древняя политическая сатира», — сказал Вассерман.

Но не все загадки содержали такой юмор висельника. Были и задорные строки, посвящённые пиву. Хмельной напиток автор сравнил с «измерительным сосудом», который «уставился на тебя». Среди загадок нашлось место и непристойным шуткам, в которых фигурировали, например, солдаты и девушка. В этом неизвестный студент опередил Фаддея Кузьмича Пруткова, заметившего только в XIX в., мол «немало примеров, что дети похожи на господ офицеров».

Справедливости ради стоит сказать, что некоторые загадки поразили учёных своими метафорами. Например, «Высокая башня, но не бросает тени», на которую правильным ответом является «Свет». А одна из загадок потребует хорошего логического мышления, чтобы её разгадать. «Как рыба в пруду, как войско перед царём», — говорит текст. Не сразу сообразишь, что имеется в виду сломанный лук. Вассерман объясняет, какая тут связь: «Когда солдаты выстраиваются перед царём, они не воюют и не охраняют королевство. Рыба в пруду бесполезна, когда ты голоден. Точно так же бесполезен и сломанный лук».

Эта уникальная находка проливает свет на древнее литературное творчество и на возникновение авторских жанров.

5.13. Жанры в журналистике

5.14. Пример поджанра в фантастике: космическая опера

Космическая опера — один из самых живучих поджанров фантастики. Зародившись в годы, когда человечество разве что могло только мечтать о космосе, космоопера успешно пережила эпоху первых космических полётов, а в наши дни, когда освоением ближнего космоса уже никого не удивишь, продолжает покорять новые горизонты.

5.14.1. Зарождение поджанра космооперы

Об истоках и первопроходцах космооперы критики много спорят. Термин «космическая опера» появился много позже, чем им обозначаемая литература. В 1941 один из первых фантастоведов Уилсон Такер в своём фэнзине неодобрительно заметил: «Если слезливое чтиво для домохозяек называют „мыльной оперой”, то халтурную жвачку про космолёты и спасателей миров можно смело называть „космической оперой”». К тому времени бульварная фантастика о космических приключениях представляла собой уже целую индустрию из сотен авторов, со сложившимся каноном. Это космический антураж, соединение архаичной социальной структуры (королевства, принцессы, рыцари) с высокими технологиями, в центре сюжета обычно глобальная битва за власть над Галактикой с применением сверхмощного оружия и уничтожением целых миров. Оплотом жанра был журнал Amazing Stories, основанный в 1926 году Хьюго Гернсбеком, которому приписывают авторство термина sсienсe fiсtion.

Американский фантастовед (до 2004 главный редактор журнала Asimov’s Sсienсe Fiсtion) Гарднер Дозуа предложил свою периодизацию жанра. Первый этап приходится на 1910–1940-е годы. Он представлен такими авторами, как Эдгар Райс Берроуз с «Марсианскими историями» (1912–1941) о бесконечных похождениях вирджинского рейнджера Джона Картера на Марсе и Элмер «Док» Смит, сочинивший цикл о звездолёте «Космический жаворонок» (1928) (это первый выход литературного звездолёта за пределы Солнечной системы). К патриархам жанра можно отнести и Эдмонда Гамильтона, чья дилогия «Звёздные короли» (1947–1969) заложила основы эстетики, вдохновившей Джорджа Лукаса на киносагу Star Wars. Герой Гамильтона — ветеран Второй мировой войны Джон Гордон, переживающий посттравматический синдром, — вдруг оказывается в теле принца невероятно отдалённой в пространстве и времени Галактической империи, но быстро осваивается в новой обстановке. Уже к концу указанного периода космоопера доходит до самопародии. В юмористическом рассказе Гамильтона «Невероятный мир» (1942) американские астронавты, оказавшись на Марсе, с ужасом обнаруживают, что он населён героями бульварной фантастики — жукоглазыми монстрами с нелепыми именами, свободно болтающими по-английски.

В 1940-х годы начинается «золотой век» американской фантастики, на сцену выходят такие монстры жанра, как Айзек Азимов, Роберт Хайнлайн, Фрэнк Герберт. Космическая опера переживает второе рождение: «оперы» становится значительно меньше, науки — больше. Характерная для жанра история Галактической империи в трилогии энциклопедиста Азимова «Основание» (1942–1951) становится и интеллектуальным развлечением, и поводом для размышлений о судьбах цивилизации, навеянных классическим трудом Эдварда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи». Другим ярким примером модернизированной космооперы стал роман «Дюна» (1965) Фрэнка Герберта — эстетская история борьбы за власть и ресурсы на планете Арракис, поднимающая философские, религиозные и экологические проблемы. За экранизацию «Дюны» брался сюрреалист Алехандро Ходоровски, над проектом работали художники Сальвадор Дали, Ханс Гигер и Мебиус, но в итоге фильм снял Дэвид Линч. Кино вообще играет особую роль на этом этапе развития жанра: фильмы о космических приключениях привлекают внимание к книгам той же тематики, и наоборот. Ключевые явления — это, конечно, телесериал «Звездный путь» и выход на экраны в 1977-м первой части «Звездных войн» Джорджа Лукаса.

Наконец, третий этап наступает в конце 1980-х годов. В этот период в жанре работают, например, Орсон Скотт Кард («Игра Эндера»), Лоис Макмастер Буджолд («Сага о Форкосиганах»). Эпоха постмодерна добавила жанру ещё больше художественности и изощрённости. Одним из ключевых текстов, задавших новый стандарт космооперы, стал «Гиперион» (1989) Дэна Симмонса. Это эпичное полотно из шести новелл, рассказанных от лица различных участников паломничества к Гробницам времени, от исхода которого зависит судьба человечества.  Впечатляет жанровый и художественный разброс повествования: здесь и мотивы богоборчества-богоискательства («История священника», «История учёного»), и история любви посреди религиозной войны («История солдата»), и проблемы искусственного интеллекта («История детектива») и т.д. В «Гиперионе» собраны все сюжеты фантастики ХХ века, переплетённые в изящный постмодернистский коллаж.

5.14.2. Космоопера по-русски

В советской фантастике отношение к жанру было скорее отрицательным. Космос, освоение которого было одним из государственных проектов, не мог быть местом для легкомысленных приключений и пережитков феодализма в виде звёздных королей и принцесс. О жанре, который практически не переводился на русский язык, любили писать критики, обличавшие бездуховность Запада. Советские люди о многих классиках жанра узнали именно из этих разгромных обзоров, содержавшихся в предисловиях к сборникам идеологически выдержанных советских фантастов. Тем не менее, некоторым числом сюжетов может похвастаться и советская научная фантастика.

Перекличку с истоками жанра, восходящими к Берроузу, можно найти в романе «Аэлита» (1923) Алексея Толстого. Взяв за основу бульварную фантастику с бесшабашными приключениями на Марсе, Толстой, как и положено русскому писателю, втиснул в книгу множество смыслов. Тут и большевистский пафос экспорта революции (как и ирония по его поводу) — землянин-красноармеец организовывает на Марсе революцию против диктатора Тускуба; и густая теософская мистика из рассказов Аэлиты про Атлантиду; и декадентские переживания инженера Лося, сбежавшего на Марс от личной драмы.  Читательский успех Толстого (критика его разорвала, в первую очередь за малохудожественность) породил целую волну подражаний о межпланетных революциях. Апофеозом этого компиляторства — роман «Следующий мир» (1930) Эммануила Зеликовича, написанный на стыке коммунистической утопии и космической оперы: жители коммунистической планеты Айю совершают в рамках классовой борьбы геноцид («дезинфекцию планеты») соседней планеты Юйви, где правят капиталисты (примечательна личность автора — Зеликович оказался на Соловках за принадлежность к «Ордену Света»).

Впрочем, в 1920-х в советской литературе выходит книга, напрямую относящаяся к жанру со всеми его достоинствами и недостатками, — «Пылающие бездны» (1924) Николая Муханова. В центре сюжета — война между Землёй и Марсом в далёком XXV веке за обладание поясом астероидов, cодержащих стратегический элемент «небулий». Война ведётся с помощью совершенно диких технологий: марсиане уничтожают базы землян на Луне, разогревая её поверхность, и собираются обрушить её с орбиты на Землю. Но землянам удаётся разгромить Марс, остановив вращение планеты. Герои носят дурацкие имена — Гени Оро-Моск, Роне Оро-Бер и т.д. Именно этим незамысловатым, но увлекательным романом вдохновлялся автор главной космооперы советской фантастики Сергей Снегов (Штейн). Человек тяжёлой судьбы, десять лет отсидевший в лагерях, Снегов в 1960-х пишет трилогию «Люди как боги». Это эпичная драма о галактической войне между коммунистическим человечеством и реакционными инопланетными захватчиками. Трилогия, содержащая все приметы жанра, совершенно не похожа на пресный мир советской космической фантастики. В романе есть биотехнологии (выведение пегасов и драконов, живые астероиды), связанные между собою телепатической связью компьютеры, глобальные космические сражения с преобразованием материи и гравитационных полей. Есть даже любовный роман между землянином и ксеноморфом! По масштабности и размаху «Люди как боги» не имеют равных в русскоязычной фантастике по сей день.

После падения «железного занавеса» к нам хлынул поток переводной фантастики, на фоне которого творчество отечественных авторов померкло. Возрождение жанра на русской почве связано с именем Сергея Лукьяненко. Если трилогия «Лорд с планеты Земля» (1994–1996) была просто попыткой переложения жанра на русский язык, то дилогия «Звезды — холодные игрушки» (1997–1998) вполне достойный образец «почвенной космооперы»: помимо космических приключений, здесь и постимперский ресентимент, и спор с утопическим проектом мира Полудня из романов Стругацких.

5.14.3. Новая опера

В XXI веке жанр не ушёл в небытие — напротив, обрёл второе дыхание. Если прежде типичными приметами жанра были намеренная условность и искусственность изображаемого, то космическая опера нашего времени стремится к максимальной достоверности вымышленных миров. На свалку отправлен неофеодализм звёздных королевств, на смену которым пришли корпорации, империалистические проблемы планетарных держав и борьба периферийных миров за гражданские права. И немудрено, ведь авторы классических космоопер были людьми консервативных убеждений, сейчас же в жанре работают писатели скорее левых взглядов.

В этом плане показателен цикл «Экспансия», открытый в 2011 году романом Джеймса Кори (псевдоним соавторов Даниэля Абрахама и Тая Френка) «Пробуждение Левиафана». В мире «Экспансии» человечество освоило Солнечную систему, ключевые игроки которой — Объединенные нации Земли и подвергнувшийся терраформированию Марс — конкурируют за эксплуатацию астероидного пояса и планет за его пределами. В искусственных городах астероидов из-за низкой гравитации рождаются «астеры» — люди с более гибкими и длинными конечностями, космический пролетариат, добывающий полезные ископаемые для метрополий. У «астеров» есть своё движение сопротивления, которое периодически поднимает восстания. В «Пробуждении Левиафана» один из кораблей-«водовозов», доставляющих лед внешним мирам, откликнувшись на сигнал бедствия, попадает в смертельную ловушку. Поневоле астролётчики оказались замешаны в межпланетную интригу вокруг «протомолекулы» — биологического оружия, оставленного инопланетянами (чем-то это похоже на миры «Чужого» и «Прометея»). В отличие от миров эпохи Гамильтона и «Дока» Смита, мир Кори прописан тщательно и детально, в нём полно политических интриг и внезапных поворотов — не зря американские критики назвали цикл «„Песнею Льда и Пламени” в научной фантастике», а сам Джордж Мартин сказал, что «Экспансия» — really kiсkass spaсe opera. Неудивительно, что канал Syfy запустил сериал по мотивам этого цикла.

Среди других заметных авторов космооперы нового поколения — профессиональный астрофизик Аластер Рейнолдс, автор романа «Пространство откровения» (2000), в котором космическая сага с путешествием на край Вселенной ради разгадки гибели ксеноморфной цивилизации перемешивается с философией трансгуманизма; и британец Питер Гамильтон с романом «Звезда Пандоры» (2004), в котором все известные миры связаны через гиперпространственные тоннели (wormhole). Гамильтон подкупает детальнейшим описанием вымышленных миров со своей историей, политикой, экономикой и взаимоотношениями с инопланетными цивилизациями. Издание Publisher’s Weekly отметило, что Гамильтону «удалось доказать, что „интеллигентная космоопера” — это не оксюморон».

Из среды основных потребителей жанра — гиков, увлечённых высокими технологиями и фантастикой одновременно, — вырастают и новые звезды космооперы, яркий пример — Джон Скальци, автор блога Whatever. Свой первый роман «Обречённые на победу» он выкладывал частями в интернете, что было для 2002 года делом революционным. А в 2013-м его «Люди в красном» получили сразу две важные жанровые премии англоязычной фантастики — «Хьюго» и «Локус». Это ироничная космическая опера, пародирующая штампы жанра. «Людьми в красном» или «красными рубашками» на фанатском сленге называют второстепенных персонажей фильма или сериала, которые появляются только затем, чтобы быстро погибнуть. Впервые «правило красной рубашки» (red shirt rule) сработало в «Звёздном пути», где закономерность гибели героев второго плана, одетых в красное, была замечена внимательными зрителями. Вот и герой Скальци задумывается, почему одни члены экипажа звездолёта «Бесстрашный» во время миссий нелепо гибнут, а другие — невероятным образом остаются невредимы. В конце концов, он понимает, что миссии «Бесстрашного» лишь проекция телесериала-космооперы «Хроники „Бесстрашного”» из далёкого прошлого, а чтобы уцелеть — надо вернуться в 2007 год и изменить сюжет.

Радует, что космоопера на протяжении почти векового существования сохраняет способность к самоиронии. Пожалуй, это главная гарантия того, что жанр будет процветать, утоляя жажду человечества к познанию новых миров.

Вопросы и задания по теме

1. К какому роду и жанру литературы относятся:

а) «Илиада» Гомера;

б) «Война и мир», «Воскресение» Толстого;

в) «Тарас Бульба», «Ревизор» Гоголя;

г) «Евгений Онегин», «Капитанская дочка», «Пиковая дама» Пушкина;

2. К какому роду и каким жанрам литературы есть творческая склонность у вас лично? (дать список, с пояснениями)

Дополнительные вопросы и задания (для литературоведов, редакторов, критиков)


1. Прочитайте рассказ В.В. Набокова «Адмиралтейская игла».

2. Определите, какая жанровая форма используется автором.

3. Назовите сигналы этой жанровой формы, представленные в тексте.

4. В какой роли выступает адресант, отправляющий письмо автору прочитанного им «романа»? В чём парадоксальность субъектно-объектных отношений в структуре текста? Как текстовые «роли» персонажей соотносятся с историей их отношений, отражённой в письме («романе»)?

5. В чём, с вашей точки зрения, своеобразие структуры рассказа? Как преобразуется в нём исходная жанровая форма?

6. С.Н. Бройтман заметил: «В лирике могут сходиться как собственно лирические жанры, так и лирические с лироэпическими… «Анчар» Пушкина — баллада и притча». Прочитайте стихотворение Пушкина «Анчар». Согласны ли вы мнением исследователя? Аргументируйте свой ответ.

7. Как в стихотворении «Анчар» преобразуются разные жанровые традиции?

8. Выберите среди характеристик драмы как литературного рода такие, в которых, во-первых, речь идёт о типической структуре произведения и, во-вторых, акцентирован аспект «зоны построения образа». (Последний термин обозначает определённым образом организованное соотношение (взаимодействие) двух миров — мира героя и действительности автора и читателя. В каких случаях акцентируются: а) тесный контакт этих миров; б) наличие дистанции — пространственной или психологической; в) сочетание того и другого в условиях одновременности (в настоящем действия и его восприятия)?

9. Сопоставьте свои итоговые (по п. 8) суждения о природе драмы с теми мыслями о пространстве театра и о сценической речи, которые содержатся в работах Г.Д. Гачева и В.В. Фёдорова.

10. Сравните различные определения «катастрофы» — её сущности, места в развитии действия и роли в его завершении. Какие из определений свидетельствуют о связи между «катастрофой» и «зоной построения образа» в жанре драмы?

11. Как связаны друг с другом понятия «катастрофа» и «катарсис»? Отвечая на этот вопрос, учитывайте не только определения, имеющиеся в справочной литературе, но и статьи на эту тему Гёте, Шиллера и книгу Л.С. Выготского. Особое внимание обратите на мысли последнего автора о трагическом герое.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Большая пахучая книга (И прочие Новогодние ароматы)

Статья самарского писателя Евгения Васильевича Чебалина

Евгений Чебалин, академик, Действительный член Петровской академии наук и искусств (ПАНИ), член Союза писателей России и Евразийской гильдии писателей  OPEN  EURASIA, лауреат Международных премий « Золотое перо Руси» и « Русский Гофман»,  кавалер  Индо-арийского ордена « Кшатрий», медалей «Маршал Жуков» и  «Генералиссимус Суворов»,  высшего ордена ПАНИ « Пётр Великий», премий МВД и ФСБ — за военно-патриотическую литературу.  

*****

  Весомо громыхнула беседа Петра Власова с Юрием Поляковым в номере 12 «Культуры» от 28 декабря 2023 г.  

 «Если сверхзадача настоящего писателя — создать вещь, которую будут перечитывать, то техзадача для изготовителя коммерческих текстов — наклацать книгу, которую купят, а дочитают ли до конца, или выбросят в урну — неважно».

 Этот абзац из ответов Юрия Полякова концентрирует в себе характеристику практического большинства писучей графомании, оккупировавшей издательства, а, главное — конкурсы и премии, к которым относятся «Большая книга», «Нос» и прочие либерально-коммерческие организации, где поощряются и награждаются порномиазмы, пошлятина и антируссизм новоявленных писателей. 

  Именно о них и пойдет речь. 

  Заранее винюсь перед читателем за цитаты, с которых начну литературный обзор распиаренного романа Оксаны Васякиной «Роза».  Предвижу в ответ поток выражений, недопустимых в печати, кои прорвутся из читательских отзывов. Итак, о ком и о чём речь? Здесь набор эмоций и физиологии, захлёстывающих автора (авторессу!), которые сладострастно выплёскиваются ею из «горшка» своих романов — на читательскую голову. Итак — фрагментарные выдержки из её текстов.  

«Лысая головка, орудует языком у меня в промежности. От оргазма у меня сводит всё тело».

«Светка с упоением целуется с парнем, сидя у него на коленях. От их поцелуев жарко, и я чувствую, как приятно крутит внизу моего живота».

«Сижу в гинекологическом кресле с раздвинутыми ногами …  представляю, как электрическая машинка с жужжанием входит в мою вагину и живот начинает тянуть».

«Мать набивала рот и нос плачущей трёхдневной Светке варёной колбасой. Она хрипела от недостатка воздуха, задыхалась. Мать с любопытством смотрела, как синеет её маленькая сестра».

«Умирая, Светка попросила положить в гроб тушь, тени, помаду и мобильник».

«После наполнения стола бабка начинала говорить о самогонке. Здесь Светлана уже не могла держаться спокойно, все её тело начинало извиваться в тревожном ожидании… Бабка внимательно следила за тем, сколько бежевой бражки доходит, потому что знала, что Светлана может залезть в бидон, выпить несколько кружек и долить воды».

«Светка накапливала слюну и с шумом плевала, а я смотрела, как белый пузырчатый ошмёток лет с шестого этажа вниз… там были соседи и бельё на верёвках … она учила плеваться и меня; харкнуть как можно больше слизи из горла, смешать со слюной и выплюнуть изо рта».

«Перед смертью внутренности Светланы полностью сгнили. Плоть, поражённая туберкулёзом, превратилась в   мутную, чёрно-серую хлябь».

Прошу прощения, читатель, за испытание этими «вагинально-харкальными» фрагментами.  От глав и сюжетов всего романа   шибает таким же амбрэ из отхожего места. Но — к автору, фанфарно выделенному «Большой книгой»  Специальным призом. 

Описанный выше в романе Оксаны Васякиной «Роза» женский квартет состоит из неё самой, её матери, тётки Светланы и бабки. В текстах практически ничего об их работе, общественной, духовной, социальной жизни, кроме фиксации Светкиного разгильдяйства: отовсюду, где Светка работала, её выгоняли вследствие абсолютной профнепригодности во всём…        Статусом нормальной, скреплённой любовью, Российской семьи, годом которой объявлен 2024 год, здесь и не пахнет. Впивается в читательскую память и разум дурно пахнущая, назойливо скабрезная бытовщина. Её детали Васякина рассматривает под авторским микроскопом какого-то пристального, болезненного мазохизма. Читателю распахивается среда обитания этого семейного фемино-квартета. Среда из липкого линолеума, пыльного хрусталя, кроваво-крашенных ногтей, прыщавой кожи, не стираных рейтузов, запаха из подмышек, семейно-наследственного распутства, бабкиной бражки, которую ворует и поглощает Светка, группового блуда, грязного халата с ядовитыми лилиями, жвачки, папиросного дыма — вся эта среда обитания пропитана тихой, взаимной ненавистью. Все ненавидят друг друга и, где можно, исподтишка гадят. В минуты, когда накал ненависти спадает, мать рассказывает Светке о своих гулянках с постельным кувырканием и они тихо, понимающе, хихикают. Мужчины в этом ядовитом фемино-серпентарии не приживаются — сбегают после пробных спариваний.

Ощущение от этого текста — на грани рвотных позывов. Отзывы в соц. сетях после прочтения, близнецово схожи. Один из наиболее точных принадлежит некой ZOLLA:

«Отвращение от литературного онанизма. Тебя головой окунули в таз грязного белья».

 Здесь уместно будет упомянуть и главный приз «Большой книги» 2022г.,  присуждённый роману Павла Басинского «Подлинная история Анны Карениной»: вся жизнь великого русского писателя Льва Толстого препарирована Басинским на базе биографических инсинуаций  английского агента Черткова, засланного в семью Толстого англо-саксами  с единственной целью — изгадить, превратить в ад семью русского гения и  очернить его в памяти потомков. Черткову и Басинскому это вполне удалось, смакуя  описания интимных семейных подробностей из жизни гения, выкраденных из его дневника. Сам Толстой писал о них:

«Всё, что там писалось… ужасно жестоко, цинично и несправедливо, там говорится о таких интимных отношениях, о которых было гадко и скверно с моей стороны записывать, и ещё гаже допустить, чтобы кто-нибудь, кроме меня, читал их».

Время главного вопроса: в чём близнецовая, пахучая идентичность этих авторов — Басинского и Васякиной, избранников главных премий России, сладострастно гадящих на русскую семью? Басинский, как уже говорилось, стал лауреатом «Большой книги» за «Подлинную историю Анны Карениной» в 2022 году. Он же, пахуче-непотопляемый, числится в жюри премии «Ясная Поляна» — жюри, которое оккупировали ему подобные. Лит-опус Васякиной «Роза», графоманисто прорвавший Российское книгоиздательство, отмечен той же «Большой книгой» специальным призом «Выбор поколения» в конце 2023 г.  До этого Васякина становилась лауреатом премий «Лицей (19 г) и «Нос» (21 год). 

«Большая книга» и ей подобные в который раз преподносит нам образчики русских семей, похабно и издевательски препарируя их нутро. Тем самым отрицая, оплёвывая традиционную русскую семью, её ценности, её   пропитанный любовью, русский статус и недвусмысленно навязывая её ощерившуюся альтернативу — сатанинскую демонстрацию голых телес и «свободные» Европейские ценности: спаривание в клубках трансвеститов.  

Поколению, молодёжи России навязывается уродство ЛГБТ с его диктатом, впихивается антисемейная, дебилизированная парадигма — с заложенным в неё подтекстом: семья — это обязательно вагинальный нужник, тухлая бытовуха, животные рефлексы, взаимная ненависть. Поэтому — долой семью, да здравствует гендерная свобода, педерастия, лесбиянство. «Апофигей» этого — толпы клубящихся по городам Европы стай размалёванных, обезьяноподобных геев, осатанело требующих у общества признания и особых прав.

Их гендерный агент влияния в России — Васякина. Фанфарно растиражированную на TV церемонию вручения ей «Специального приза» «Большой книги» лесбиянка Васякина начала с благодарности … своей лесби-жене, отиравшейся рядом.

 Сейчас, когда льётся кровь в битвах с укро-фашистами, во весь рост встаёт, дыбится проблема в ведущейся против нас Третьей мировой войны: кто в государстве заправляет культурой, литературой? Кто формирует национальные ценности молодёжи? Чьи зады вплющены в кресла    организаторов жюри и «Большой книги, и «Лицея» с «НОСом»? Кто позволяет Министерству культуры финансировать эти кресла и эти жюри? Почему недавний запрет Верховного суда на пропаганду ЛГБТ наплевательски и безнаказанно игнорируется?

В Духовном мире, в былом культурном и нравственном целомудрии России, в нынешних театрах и шоу-бизнесе остервенело, практически безнаказанно роют кротовые норы замаскированные диверсанты, растлители, разнузданные нудисты с мерзейшей «обнажёнкой» в клубе «Мутабор» Ивлеевой Анастасии. До этого были смердящие театральные «экскирименты» Богомолова и Серебренникова, профинансированные Министерством культуры РФ, был спектакль в «Содружестве актёров на Таганке», где возглавившая его Апексимова выплеснула на зрителей   спектакль о … женских менструальных циклах.

Реакция на последний, декабрьский шабаш мутабороидов Ивлеевой в соц. сетях и буквально во всём обществе России полыхнула брезгливой яростью и омерзением миллионов. Ползать на карачках жирными телесами с висячим выменем и тявкать шавкой из позолоченной подворотни на Россию, с наглым самодовольством, демонстрировать миллионные бриллианты  над обнажённым фемино-анусом, замурзанный носок, натянутый на шоу-«элитный» пенис голого самца — это Россия Чехова, Бунина, Пушкина, Левитана, Чайковского , Бородина? 

Это ли та самая Россия, которая лидировала на планете в балете, литературе, мировом образовании, пока свора соросов, грефов, горбельциноидов и чубайсоидов не всадила в неё отравленное копьё Болонской системы? После чего наша молодёжь рухнула в трясину прогрессирующих олигофрении и имбицилизма.

В нашей беседе с бывшим художественным руководителем Малого театра Юрием Мефодьевичем  Соломиным (светлая ему память),  которую опубликовали Российские и несколько зарубежных СМИ, он с изумлённой горечью поведал, что за абитурьенты поступают в Щукинское и Щепкинское училища (будущие главрежи и актёры российских театров!): у большинства — катастрофическое скудоумие, вульгаризмы речи и поведения незнание базовых основ русской классической литературы, драматургии, которая вырезается из школьных программ врагами русского образования.  

Целенаправленное хищное чужебесие картечью всаживается по нарастающей в Великую Русь, главные острия атак направлены на её Дух, традиции, нравственность — при молчаливом непротивлении, более того, нередком покровительстве Министерства культуры. Плюс — нищие 0,3 процента в Госбюджете, выделенные культуре Государственной Думой.     Итоги — катастрофическая деградация практически во всех  отраслях  русского, российского искусства и культуры. Об этом не раз говорил на Всемирном Русском Соборе и в Государственной Думе народный артист России, президент «Культурного фронта» Николай Бурляев:

«Нужен новый Закон, не запрещающий государству   вмешиваться в культуру, который вернёт её с панели.   …Министерство культуры превратилось в контору по распределению средств людьми, далёкими от культуры. Давно назрела реорганизация телевидения и Минкульта».

Иллюстрация этих колокольных слов — ежедневная, распялившаяся практически на все каналы TV, финансируемая фондом кино и Минкульта  кино стряпня и сериалы, сюжетная тематика которых трепыхается в  примитивном  прокрустовом ложе:  продажные, и коллекционно редкостные правильные  менты или лесники, мордобой, стрельба, олигархи и чиновники местного розлива, закупающие ментов и прокуроров с потрохами,   постельные кувыркания и гавкающие при ментах псы, чьё гавканье  иной раз разумнее полицейских диалогов и уровня их мышления. Давно назрела Всероссийская нужда поставить Минкульт Новым Законом в зависимость от жёсткого, непререкаемого диктата Комитета или Совета при президенте или Совмине, с истинными профессионалами и творцами культуры, наподобие, Николая Бурляева, Петра Алёшкина, Никиты Михалкова, которые будут выносить свой вердикт социально значимым пьесе, киносценарию, романам, спектаклю, киносериалу на TV и в кинопрокате. В руках именно этого Комитета должны быть финансовые рычаги, репертуарная стратегия театров и киноиндустрии. А пока что и Национальная ассоциация драматургов Ю.Полякова и Культурный фронт Н.Бурляева — это те самые воинские подразделения на Духовных фронтах ведущейся против нас Третьей мировой войны, которые напрочь лишены танков, пушек и снарядов. Сможет ли снабдить ими культурных воинов-патриотов какая-либо в Госдуме, чья Духовная и национальная позиция отвергает васякиных, быковых, и прочую бездуховную нечисть в нашей культуре?

Предвижу либералистические вопли и визги: опять цензура и диктатура?! Культурный ГУЛАГ, фашизация свободного творчества?!.

 Здесь один ответ: это опять Главлит, при котором наша русская, российская культура притягивала магнитом, вызывала восторг и восхищение у миллионов и была востребована во всём мире. Или разновидность Главлита, стоящая у финансовых и административных рычагов, адаптированная к нынешним реалиям капитализма и СВО.

Но вернёмся к двум факторам, взвихрившим раскалённые эмоции в культурном социуме России в декабре 2023 г.: присуждение «Большой книгой» специального приза «Выбор поколения» роману О. Васякиной «Роза». И голозадый шоу-шабаш Ивлеевой в клубе «Мутабор». И там и там сокрушительный, похабный vivat сатанизму, разрушение традиционно-русских семейных ценностей, и неприкрытый «Drang naх Osten» из Европейского логова ЛГБТ.

Этот далеко не новый процесс, где трансвеститы — двуногие HOMO ERECTUS с больной, шизофренической психикой пытаются навязать традиционному обществу свой похабный диктат, узаконить его.  Борьба с этим уходит корнями в столетия и продолжается до сих пор: с переменным успехом.

Ещё в средине 17 века во времена правления Алексея Михайловича, мужчин гомосеков казнили, женщин — сжигали. Пётр I запретил педерастам службу в армии, заменив её на каторжные работы. При Николае I    мужеложество было объявлено вне закона. В 1917 году статья Уголовного кодекса 22, запрещающая однополые браки, была отменена Троцким.  Но уже в 1933 году Сталин утвердил статью 121 УК дававшую пять лет каторжных работ субъектам и трубадурам педерастии. Геннадий Трифонов, писатель, отсидел 4 года на каторге за стихи о геях. В 1984 году группа военных геев сколотила офицерскую организацию трансвеститов. Но её разогнало КГБ — с уголовным преследованием.

В 1991 году был проведён опрос в Челябинской области об отношении к геям.  60% опрошенных высказались о педерастах резко негативно. 30% процентов потребовали их изолировать, 5% — ликвидировать.   Но в 1993 году Ельцин издал Указ о легализации гомосеков, по родственному слившись в своих симпатиях с «иудушкой» Троцким.

В 2005 году Европейская организация ЛГБТ «Goorussia» выступила с декларацией о продвижении прав трансвеститов в Белоруссии и России.

 И, наконец,  30 ноября 2023 года Указом  Верховного Суда запрещены  деятельность и пропаганда в России ЛГБТ.

Это полный, наказуемый запрет? Или своего рода ширма, поставленная в  ноябре 2023  года, за которой организовывают  гей-шабаш педо-сатанисты  «Мутабора» Ивлеевой сразу же в декабре? За которой «Большая книга» (с её бакшишем в 6 милллионов!), тоже в декабре,  вздымает на пьедестал своего приза «Выбор поколения» мерзятину романа «Роза» Васякиной.   Лефортовский суд присуждает Ивлеевой 100 000 штрафа — копейки для блогерши, носящей на копчике над анусом бриллиант за 20 с лишним миллионов.

Из реакции на многочисленные «толерантные» постановления судов за коррупцию, на постановление Верховного суда исчез страх возмездия. Тот самый лечебный, эффективный страх перед наказанием у воров и растлителей, который предельно результативно, на практике срабатывает ныне в Северной Корее, Китае, Белоруссии, на Кубе, во Вьетнаме.   Трансвеститы-растлители — особая категория в человеческом сообществе, категория, чья психология и физиология выламываются из традиционных.  В 2022 году было проведено медицинское обследование 201 трансвестита.  Здоровыми оказались 27 человек. Остальные — 87% были поражены патогенезом, аутоагрессией, шизофренией, острым гендерным дискомфортом.   Вывод: больного надо лечить, изолировать от общества, а не присуждать ему премий за шизофреническую графоманию.  Неотъемлемой частью этого процесса стало долгожданное создание альтернативного патриотического Центра со стержнем национальной премии Союза писателей России — премии «Слово».  Но есть ли гарантия, что она не будет оккупирована «свояками», москвичами и их раскрученными пис-субъектами типа многоликого Прилепина?

*****

Дополню статью уважаемого Евгения Васильевича Чебалина своими давнишними соображениями о произведениях другого лауреата премии «Большая книга» Евгения Прилепина, очень путаного «патриота», которого с удовольствием награждают либералы-русофобы. Упомянутой Оксане Васякиной было с кого взять зажигательный пример.

Ниже привожу свой разбор одного из мотивов в романе Прилепина «Обитель».

Мотив чудовищности чекистов и красноармейцев

Проводимая Прилепиным через весь роман линия в обличении преступлений чекистов и красноармейцев свидетельствует, по-моему, об утрате автором части здравого смысла.

Я не случайно написал «чудовищности чекистов», а не «чудовищных преступлений чекистов». Приготовьтесь если не покрутить пальцем у виска, то хотя бы посочувствовать Прилепину: вот как нелюбящий Советскую власть писатель изображает чекистов и красноармейцев (привожу несколько цитат, в романе их можно набрать больше сотни):

«Подвязав ветви колючкой, а одну длинную, когтистую проволочную жилу ловко спрятав посреди душистых ветвей, Афанасьев изготовил «веничек секирский».

― Ай, как продерёт! ― кричал Афанасьев. ― До печёнок! ― он попробовал на себе и пришёл в ещё больший восторг.

Артём не отставал.

Закопав готовые соловецкие и секирские веники поглубже среди остальных, обычных, Афанасьев с Артёмом продолжили своё занятие.

«Веничек чекистский» шёл уже с двумя жилами колючки.

Веник с тремя рогатыми жилами наломанной колючей проволоки назвали “Памяти безвременно ушедшего товарища Дзержинского”.

― Представь! ― заливался Афанасьев, мотая рыжей головой ― и ловя себя за чуб кулаком; смех его тоже был какой-то рыжий, веснушчатый, рассыпчатый. ― Тёма, ты только представь! Пришла чекистская морда в баню! Ну-ка, говорит, банщик, наподдавай мне! Наподдавал банщик так, что всё в дыму, ничего не разглядеть! Ну-ка, кричит из клубов пара чекист, пропарь-ка меня в два веничка! И как пошёл банщик его охаживать, как пошёл!.. Чекист вопит! Банщик старается! Чекист вопит! Вроде пытается перевернуться! Банщик ещё пуще! Ещё злее! Ещё чаще! Ещё поддал! Ещё пропарил!.. Чекист уж смолк давно! Банщик постарался-постарался и тоже понемногу успокоился… И вот дым рассеялся, стоит банщик и видит: вокруг кровища… клочья мяса!.. вместо чекиста ― кровавая капуста!.. где глаз, где щека!.. где спина, где жопа!.. как в мясной лавке!.. и в руках у банщика вместо веника ― два шампура с нанизанными лохмотьями мяса!.. и тут входит другой чекист ― ты представь, Тёма, эту картину! Входит! Другой! Чекист! И на всё это смотрит огромными детскими глазами! Картина «Банщик и чекист», бля! «Не ждали»! Передвижники рыдали б!..

Артём так хохотал, что закружилась голова: кулак засовывал в рот и кусал себя, чтоб не ошалеть от смеха.

Веник «Суровая чекистская жопа» готовили долго, совместно. Он был огромен и толст ― ухватить его можно было только двумя руками, да и поднять не просто. Проволочных жил там было с десяток. По большому счёту таким воистину можно было изуродовать, главное ― размахнуться как следует.

Две хилые берёзовые веточки, сплетённые с одной жилой колючки, назвали «Терновый венчик каэровский»». [Стр.104]

«У стола стояло уже четверо чекистов, все, кроме, Эйхманиса, краснолицые, мясистые ― и все жевали». [Стр.248]

 «Чекисты орали, как большие, мордастые и пьяные чайки, ― и голоса у них были довольные». [Стр. 250]

«Горшков был, как большинство других чекистов, мордастым, крепким типом. Щёки, давно заметил Артём, у их породы были замечательные ― за такую щеку точно не получилось бы ущипнуть. Мясо на щеках было тугое, затвердевшее в неустанной работе, словно эти морды только и занимались тем, что выгрызали мозг из самых крепких костей». [Стр. 266]

«Даже соловецкие, такие тоскливые, облезлые, почерневшие стены, пустые монастырские окна, словно бы пахнущие чекистским перегаром…» [Стр. 296]

«Кота Артём мысленно прозвал «Чекист». Вылитый ведь.

― Кыс-кыс-кыс! ― позвал Артём: может, отзовётся на ласку.

«Убью хоть одного чекиста».

Как же, так прибежит.

Чекисты в ласке не нуждаются.

Только чекистки иногда.

…Гали всё не было». [Стр. 359]

Галя говорит Артёму про Эйхманиса:

«Да ему просто скучно с этими красноармейскими скотами ― а большинство из них скоты. Если завтра всех красноармейцев посадили бы, а его назначили их перевоспитывать ― в нём бы ничего не дрогнуло. Почему? Потому что Эйхманис куда больший скот, чем все вы, вместе взятые…» [Стр. 361]

«Прошли трое красноармейцев, не глядя на Артёма. Он подумал, что и красноармейцы, и блатные всегда казались ему на одно лицо ― как китайцы. Блатные: грязные, как обмылки, со сточенными зубами. Красноармейцы: со своими собачьими лицами и вдавленными глазами. Как их было отличить? Проще было одну чайку отличить от другой». [Стр. 377]

Вот фраза из портрета бывшего милиционера Крапина:

«И ещё ― его красный широкий затылок, такой красный, словно его вынули из борща». [Стр. 417]

«Пока Эйхманис собирал дела, а Ногтев не вступил в должность, Бурцев успел высоко подняться. Работая в ИСО, он исхитрился собрать материал на чекистское руководство, которое, как выяснилось, состояло наполовину из кокаинистов и сифилитиков». [Стр. 426]

«Чекистов в здании оказалось неожиданно много, словно они повылезали из шкафов, из-под столов, из-под диванов, где прятались.

― Это кто? ― спросили у красноармейца внизу очередные черти в кожаных тужурках.

Артём вздрогнул. Чекисты искали, кого бы им убить.

<…>

Артём заспешил в сторону Наместнического корпуса, но оттуда ему навстречу за волосы вытащили священника, и внутри здания кто-то орал, словно человеку зажали самые больные чресла дверью… а может так оно и было.

Чекист, тащивший священника, был пьян ― не отпуская волос из кулака, он проблевался на камни двора и через эту зловонную лужу потащим своего пленника дальше». [Стр. 464]

«В предбаннике, у самого входа, лежали вповалку сапоги, все очень грязные и отсвечивали каким-то незнакомым, мерзостным светом.

Подняв глаза, Артём увидел несколько совсем голых, мокрых и распаренных мужчин, сидевших на лавках.

У одного свисала такая длинная мошонка, словно он с детства привязывал к ней грузило и так ходил, привыкая. Второй держал всю свою обильную мотню в руке и то сжимал кулак, то ослаблял ― с порога казалось, что он держит там огромную, варёную, волосатую жабу». [Стр. 467]

Портрет чекиста Ткачука:  

«Посреди предбанника снова стоял Ткачук ― натуристый, с мокрыми кустистыми бровями, зубастый ― как будто у него за каждый чужой выбитый зуб вырастало два собственных в его мощном, со здоровенными губами, рту». [Стр.469]

Звери-чекисты, моющиеся в бане, возле порога которой лежал убитый ими человек, разумеется, грубые насильники, истязатели женщин:

«Вернулись к бане.

Внутри раздавались тягостные женские стоны, как будто каждую крыл не мужской человек, а чёрт с обугленными чёрными яйцами и бычьим раскалённым удом ― тонким, длинным в полтора штыка, склизко выползающим откуда-то из глубин живота, полного червей и бурлыкающего смрада». [Стр.474]

Нет смысла умножать число цитат по мотиву звериного облика чекистов и красноармейцев. Обобщённый образ чекиста выглядит, по Прилепину, так: чекист ― это «не мужской человек», а не нуждающийся в ласке и пахнущий перегаром чёрт в кожаной тужурке, кокаинист и сифилитик, «с обугленными яйцами и бычьим раскалённым удом ― тонким, длинным в полтора штыка, склизко выползающим откуда-то из глубин живота, полного червей и бурлыкающего смрада»; уд чекиста ― стандартный длиною в полтора лезвия штыка винтовки Мосина (т. е. примерно полуметровый), зато в мошонках чекистов автором романа наблюдалось многообразие: «у одного свисала такая длинная мошонка, словно он с детства привязывал к ней грузило и так ходил», у другого мотня похожа на «огромную, варёную, волосатую жабу»; чекист зубаст чужими зубами почище любого американца; у него обязательно красная мясистая морда и даже может быть «красный широкий затылок, такой красный, словно его вынули из борща»; он щекаст, причем «за такую щеку точно не получилось бы ущипнуть, а мясо на щеках настолько тугое, затвердевшее в неустанной работе, словно чекисты только и занимались тем, что выгрызали мозг из самых крепких костей»; чекист, когда проблюётся, «орёт, как большая, мордастая и пьяная чайка, ― и голос у него довольный…»

Образ красноармейца кисти Прилепина тоже не подкачал: все (!) выведенные на страницы романа красноармейцы ― это клонированный скот «с собачьими лицами и вдавленными глазами. Как их было отличить? Проще было одну чайку отличить от другой». В общем, красноармейцы все на одно лицо, как китайцы.

Прочтя «Мастера и Маргариту», врач-нарколог сразу поймёт: «Автор ― мой пациент» (Михаил Булгаков, увы, был конченным морфинистом); прочтя «Обитель», врач-психиатр подумает об авторе то же самое.

Вот на таком уровне написал и пропущен в печать огромный роман! Эта «пурга», которую гнал автор по 746 страницам текста по мотиву «образ чекистов», не спишешь на «художественное преувеличение». Я не допускаю мысли, что Прилепин не смотрел фотографий и не видел фильма о Соловках середины 1920-х годов. Не мог он увидеть таких чекистов с удами длиною 44 сантиметра и таких красноармейцев всех на одно лицо ― с собачьими лицами и вдавленными глазами, каких изобразил в романе. Значит, намеренно врал читателю, «нагнетал», презрев историческую правду. Зачем ― другой вопрос. Главное для нас, что Прилепин, не уважая читателя, с грязнотцою наврал.

Всё творчество Прилепина физиологично и натуралистично. Есть писатели и похлеще Прилепина. Рабле писал роман «Гаргантюа и Пантагрюэль» именно так ― физиологично и натуралистично, ― но в другом жанре. Салтыков-Щедрин писал так, но в жанре сатиры. Один «органчик» Брудастого в «Истории одного города» чего стоит. Напомню. В 1762 г. в город Глупов прибыл Дементий Варламович Брудастый. Он сразу поразил глуповцев угрюмостью и немногословием. Его единственными словами были «Не потерплю!» и «Разорю!». Город терялся в догадках, пока однажды письмоводитель, войдя с докладом, не увидел странное зрелище: тело градоначальника, как обычно, сидело за столом, голова же лежала на столе совершенно пустая. Глупов был потрясён. Но тут вспомнили про часовых и органных дел мастера Байбакова, секретно посещавшего градоначальника, и, призвав его, всё выяснили. В голове градоначальника, в одном углу, помещался органчик, могущий исполнять две музыкальные пьесы: «Разорю!» и «Не потерплю!». Но в дороге голова отсырела и нуждалась в починке. В конце концов, лишившись градоначальника с органчиком в голове, глуповцы впали в анархию.

Сатира Салтыкова-Щедрина на царских чиновников получилась блистательно и стала русской классикой. У Салтыкова-Щедрина органчик в голове чиновника символизирует механическое исполнение приказов, идущих от царя, у Прилепина мужской «орган», «склизко выползающий откуда-то из глубин живота, полного червей и бурлыкающего смрада», символизирует непонятно что. Может быть, ничего не символизирует: вот захотелось автору ― и брякнул: «Уд полтора штыка!»

В отличие от Рабле и Салтыкова-Щедрина, Прилепин пишет в жанре приключений, авантюры: здесь, посреди обожаемых Прилепиным морей крови и океанов жестокости, гротескные преувеличения в описании тела абсолютно не уместны. Рабле и Салтыков-Щедрин пишут с иронией, отвлечённо, паря над материалом, а Прилепин пишет с ненавистью, со злобой, открыто внося личное авторское отношение, что неорганично для приёма гротеска, требующего лёгкости, отстранённости автора от предмета описания.  

Сейчас я, опираясь на работы Бахтина о Рабле, тоже позволю себе побыть натуралистичным, и попробую осветить натурализм Прилепина относительно образа чекиста до логического завершения.

В мотиве образа и облика чекистов Прилепин выставил себя с очень неприглядной стороны. Если претендуешь на звание русского писателя, ты не можешь выставлять себя глупцом. Понятное дело, хотел заработать (и заработал) от либералов, но есть способы от них работать, не выставляя себя на посмешище.

Смотрим в справочник: длина лезвия штыка винтовки Мосина, стоявшей на вооружении Красной армии в то время, составляет 29 сантиметров. Значит, полторы длины штыка ― 44 сантиметра (если взять всю длину штыка, то выйдет далеко за полметра). Если взять среднего роста мужчину (176 см), то у него расстояние от паха до колена составит 33―34 см. Уд чекиста, значит, должен свисать на 10 сантиметров ниже колена. Чекисты в 1920-е годы ходили в хромовых сапогах, с голенищем под самое колено, значит конец уда должен был заправлен в сапог. Такую оглоблю не спрятать было от наблюдательных врагов Советской власти, но что-то ни один их них, исписав до Прилепина тысячи и тысячи нелицеприятных для чекистов страниц, не отмечал столь заметную достопримечательность. И только прилепинский верный глаз разглядел полуметровые чекистские порно-уды через толщу почти девяти десятков лет, прошедших с описываемых в романе событий. У Прилепина чекист получился не отличный вояка ― победитель боевых офицеров царской армии, белоказаков, белочехов, махновцев, басмачей и Антанты, ― какими были в абсолютном своём большинстве вышедшие из Красной армии чекисты, а вышла порномодель.

Полуметровые уды для чекистов, я полагаю, на ум Прилепина пришли с порносайтов. Таких сайтов не было во времена Лихачёва, Солженицына и Шаламова, отбарабанивших свой срок в лагерях, и я не думаю, что, существуй такие сайты во времена ГУЛАГа, уважающие себя писатели опустились бы в изображении чекистов до прилепинской «образности».

Прочтя о полуметровых удах, иной читатель невольно задастся вопросом: «Это в ЧК, как на порносайты, набирали такой длинноудый контингент, или брали любых, а потом ― по запатентованному способу ― Дзержинский вытягивал члены новобранцев до стандартной длины в полтора лезвия штыка?»

Прилепин никудышный портретист. Если, согласно романному образу, чекисты ― черти, то почему описаны только красные жующие морды со щеками, за которые не ущипнуть, да уды, но не упомянуты характерные приметы чертей: рога, хвост и копыта? Ведь Артём видел голых чекистов в бане, и должен был обратить внимание не только на длину и форму удов, но и на эти главные приметы. Большое упущение в образе чекистов, автор! В следующем своём опусе, если опять захотите пройтись по закромам благодарных либералов, обязательно опишите у чертей-чекистов рога и копыта, хвосты и гривы ― выйдет полный наборчик.

А вот частые зубы у чекистов по любому придётся убрать. Зачем чёрту зубы и, тем паче, зубастость? Он не ест, не жуёт, не кусается ― он жарит грешников на сковородке. И зачем чёрту уд? Чёрт не размножается половым путём, не справляет естественных надобностей: он ― бесполый дух, чёрный ангел, рождается силой воображения человека. К слову, у гоголевского чёрта в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» уда нет совсем, красных щёк, варёного затылки и зубов ― тоже.

Я думаю, особенно будут возмущены полуметровым удом читательницы-феминистки. Караул: у чертей чекистов мужского рода такие огроменные причиндалы, а у чертовки чекистки Галины ― ни хрена! У чекистов ― сплошь заслуженных кокаинистов и сифилитиков ― красные не только лица, но и варёные в борще затылки, а у дискриминируемой автором чекистки ― всего лишь пьяницы ― белое тело, как у обыкновенной б-ди!

Но, может быть, «полуметровый» ― это художественное преувеличение Прилепина, гипербола, гротеск? Давайте с гротеском разберёмся.

Излюбленный приём Рабле — гротеск, гипербола. Это связано с личностями главных героев — великанов Гаргантюа и Пантагрюэля. Подчас они спокойно уживаются с обычными людьми (едят с ними за одним столом, плывут на одном корабле), но далеко не всегда. Гаргантюа садится отдохнуть на собор Парижской Богоматери и принимает пушечные ядра за мух, Пантагрюэля приковывают к колыбели цепями, служащими для перекрытия гаваней. Кульминации этот приём достигает, когда Пантагрюэль, высунув язык, укрывает от дождя свою армию, а один из его приближённых случайно попадает в рот своему господину и обнаруживает там города и деревни.

У Рабле много места в романе уделяется грубоватому юмору, связанному с человеческим телом, часто говорится об одежде, вине, еде и венерических заболеваниях. Пролог первой книги начинается со слов «Достославные пьяницы и вы, досточтимые венерики (ибо вам, а не кому другому, посвящены мои писания)!» Это совершенно нетипично для средневековой романистики, считавшей перечисленные темы низкими и не достойными упоминания.

Характерная особенность «Пантагрюэля» — обилие крайне подробных и в то же время комичных перечислений блюд трапез, книг, наук, законов, денежных сумм, животных, смешных имён воинов и тому подобного.

Бахтин в своём труде «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» писал:

«Преувеличение, гиперболизм, чрезмерность, избыток являются основными признаками гротескного стиля. У Рабле гротеск имеет не только сатирическую функцию, материально-телесная стихия в «Гаргантюа и Пантагрюэле» носит положительный, жизнеутверждающий характер».

А полуметровый уд чекиста в романе Прилепина имеет «жизнеутверждающий характер»? Имеет он положительный смысл народного характера, который придаёт Рабле своему физиологичному герою? Нет.

Язык Рабле причудливый, сложный, нагромождение оборотов. Гротескно-комическая струя имеет несколько значений. Заманивает читателя, интересует, облегчает восприятие глубоких мыслей в основе. С другой стороны, она их маскирует, служит щитом от цензуры. В средние века обличье шутовства делало возможными очень смелые высказывания и профессиональным шутам разрешалось говорить, паясничая, то, что считалось недопустимым в устах кого-либо другого. На это назначение своей забавной манеры повествования Рабле указывает сам в предисловии, где он сравнивает свой роман с античными ларчиками, украшенными всякими «весёлыми и потешными изображениями», а внутри таящими «тонкие снадобья», и предлагает «после тщательного чтения и зрелого размышления разломать кость и высосать оттуда мозговую субстанцию». Как известно, не все мысли Рабле расшифрованы. Частный случай гротеска ― размеры Гаргантюа (включая половые органы) в первых двух книгах. Это гиперболизированное стремление натуры освободиться от гнета средневековья.

Это всё в романе у Рабле в XVI веке. А у Прилепина в XXI веке какие «глубокие мысли» заложены в романе, от какой цензуры автор прячется, от какого гнёта освобождается, что зашифровал он, пиша о полуметровых удах чекистов? Нет ответов.

Согласно Бахтину, гротеск в романе Рабле выполняет важную эстетическую функцию: он помогает воспроизведению универсальной картины мира, создавая для этого высокую степень образного обобщения, которую не мог бы достичь ещё не развитый натуралистический реализм. Формы и характер фантастической образности Рабле были обусловлены целым рядом внутренних и внешних, объективных и субъективных факторов. Гротеск, форма которого заимствована из народного творчества, представляет собой неотъемлемую черту образного мышления не только Рабле, но и многих других художников Возрождения. Чудовищные несоразмерности, несуразицы, диспропорция роста, весёлые нелепости, курьёзы и неразбериха, разрывы в логической цепи, резкие переходы и неожиданные следствия ― всё это характеризовало формы художественного мышления в эпоху начавшегося великого брожения, ломки векового уклада, когда жизнь быстро рванулась вперёд, и гротеск старого, на каждом шагу рождающего новое, как образная концепция бытия, вошёл в литературу из самой действительности. Воплощением исторического оптимизма, непоколебимой веры в человека и его будущее, свойственных воззрениям гуманистов, явилась фантастически гиперболизированная сила и мощь королей-великанов ― героев романа Рабле. Она же продиктовала Рабле вдохновенный апофеоз человека, картины «божественного», космического могущества людского рода, обращённые к очень отдалённому будущему. Образным проявлением характерного для ренессансного сознания стихийного антропологического материализма явилась в эпопее гиперболизация материального и телесного начала, фантастика материальной мощи и роста, буйного расцвета, избытка и игры материальных, телесных сил, где под стать образам королей-великанов и количество поглощаемой ими еды и выпитого вина, где знаменитая кобыла Гаргантюа, отмахиваясь своим хвостом от оводов, уничтожает целый лес.

Через весь роман Рабле проходит могучий поток гротескной телесной стихии ― разъятое на части тело, обособленные гротескные органы (например, в Панурговых стенах), кишки и внутренности, разинутые рты, пожирание, проглатывание, еда и питьё, акты испражнения, моча и кал, смерти, родовые акты, младенчество и старость и т. п. Тела смешаны между собою, с вещами (например, в образе Каремпренана) и с миром. Повсюду сквозит тенденция к двутелости. Повсюду подчёркнут родовой и космический момент тела. Рабле не только изображает гротескный образ тела во всех его существенных моментах, но он даёт и теорию тела в родовом аспекте. Например, слова Панурга о том, что каждый преступник перед смертной казнью должен зачать нового человека. В знаменитом рассуждении Панурга о дебиторах и кредиторах, изображая идеальный утопический мир, где все дают и все сами получают взаймы, Панург также развивает теорию родового тела.

Тема родового тела сливается у Рабле с темой и с ощущением исторического бессмертия народа. Бахтин:

«Это живое ощущение народом своего коллективного исторического бессмертия составляет самое ядро всей системы народно-праздничных образов. Гротескная концепция тела является, таким образом, неотрывною составною частью этой системы. Поэтому и в образах Рабле гротескное тело сплетается не только с космическими, но и с социально-утопическими и историческими мотивами и прежде всего с мотивом смены эпох и исторического обновления культуры».

В эпизодах и образах романа Рабле фигурирует по преимуществу телесный низ в узком смысле слова. Но в гротескных образах ведущую роль играет также разинутый рот. Бахтин:

«И он, связан, конечно, с топографическим телесным низом: это ― раскрытые ворота, ведущие в низ, в телесную преисподнюю. С разинутым ртом связан образ поглощения-проглатывания ― этот древнейший амбивалентный образ смерти и уничтожения. В то же время с разинутым ртом (глоткой и зубами) связан ряд пиршественных образов. <…> Особенно важную, прямо ведущую роль играет разинутый рот в хронологически первой книге романа ― в «Пантагрюэле». Можно предполагать, что героем этой книги является именно разинутый человеческий рот».

Прилепин объявил чекистов чертями, но не потрудился описать их, чтобы закрепить интересный во все века образ в воображении читателя. Не потрудился дать чекистам дьявольские имена. А вот Рабле и Салтыков-Щедрин закрепили свои образы, дали им нарицательные имена. У Салтыкова градоначальник имеет характерную фамилию Брудастый, у Рабле Пантагрюэль ― настоящее имя чёрта из средневековых дьяблерий. Бахтин:

«Ни имя, ни ядро образа Пантагрюэля не были созданы Рабле. Самое имя существовало до него и в литературе, как имя одного из чертей в дьяблериях, и в языке, как нарицательное имя (название) горловой болезни ― потери голоса в результате перепоя (болезнь пьяниц). Таким образом, нарицательное имя (название болезни) связано со ртом, с горлом, с выпивкой, с болезнью, то есть с весьма характерным гротескным комплексом. С таким же, но с более широким и космическим комплексом связан и образ Пантагрюэля в дьяблериях. <…> Дьяблерии, составлявшие часть мистерии, по характеру своих образов принадлежали к народно-праздничным площадным формам. И образы тела в них носили резко выраженный гротескный характер. В этой гротескно-телесной атмосфере дьяблерий и появляется впервые образ Пантагрюэля».

Почему нельзя и относительно романа «Обитель» повторить слова Бахтина, что, мол, образы тела чекистов и красноармейцев носят «резко выраженный гротескный характер». Да потому что гротеск, как приём, не соответствует ни идее романа, ни «лагерной теме», ни жанру романа, и гротеск нарушает общий безгротескный пацанский стиль.

Бахтин:  

«Первая глава книги сразу вводит гротескный образ тела со всеми его характерными особенностями. В ней рассказывается о происхождении рода гигантов, к которому принадлежал Пантагрюэль. После убийства Авеля пропитанная кровью земля была исключительно плодородной. <…> Таков первый телесный мотив этой главы. Его гротескно-карнавальный характер очевиден; первая смерть (по библейскому сказанию, смерть Авеля была первою смертью на земле) обновила плодородие земли, оплодотворила её. Здесь ― уже знакомое нам сочетание убийства и родов, но в космическом аспекте земного плодородия. Смерть, труп, кровь, как семя, зарытое в землю, поднимается из земли новой жизнью, ― это один из древнейших и распространённейших мотивов. Другая вариация его: смерть обсеменяет матерь-землю и заставляет её снова родить. Эта вариация часто расцвечивается эротическими образами (конечно, не в узком и специфическом смысле этого слова). Рабле говорит: «Сладостное, вожделенное лобзание великой кормилицы нашей ― земли, которое зовётся у нас погребением». Образ погребения, как последних объятий матери-земли, очевидно, навеян Плинием, который подробно разрабатывает тему материнства земли и смерти-погребения, как возврата в её лоно. Но этот древний образ смерти-обновления, во всех его вариациях и оттенках, Рабле склонен воспринимать не в высоком стиле античных мистерий, а в карнавальном, народно-праздничном духе, как весёлую и трезвую уверенность в относительном историческом бессмертии народа и себя в народе».

Мотив смерти-обновления-плодородия был первым мотивом Рабле, открывшим его бессмертный роман. Может быть, Прилепин, как писатель, уже дорос до Рабле, и тоже вложил в полуметровый уд чекиста подобные Рабле смыслы? Но нет, у Прилепина полуметровый уд используется для пошлого соития пьяных чекистов с заключёнными женщинами, которые «одним местом» зарабатывают себе досрочное освобождение, и для этого стонут погромче, изображая экстаз, ― и всё, никакого обновления-плодородия не просматривается, гольная секс-«страшилка». Сегодня таким пьяным соитиям по баням и саунам несть числа, но как не было в 1929 году, так нет и сегодня мотива для изображения в художественном произведении полуметровых удов.

Между тем, когда размеру члена литературных героев автор придаёт великий смысл, то полуметровый представляется уже маленьким. Бахтин:

«Особенно плодородна была земля «на кизиль». Но люди, которые ели этот кизиль, начинали развиваться ненормально: какая-нибудь одна часть тела разрасталась до чудовищных размеров. И Рабле разворачивает ряд типично гротескных образов отдельных чудовищно преувеличенных членов тела, совершенно заслоняющих остального человека. Даётся картина разъятого на части тела, но только отдельные части эти изображены в грандиозных размерах. Прежде всего изображаются люди с чудовищными животами (типичное гротескное преувеличение); к этой весёлой расе пузатых принадлежат святой Пансар и Жирный Вторник. Святой Пансар (т.е. св. Пузан) ― шуточное имя святого, которого обычно связывали с карнавалом. Характерно, что к расе пузатых отнесён и сам карнавал. Затем Рабле изображает невероятной величины горбы, чудовищные носы, исключительно длинные ноги, громадные уши. Подробно изображены те, у кого вырос невероятной длины фалл (они могут обернуть его вокруг своего тела, как пояс, шесть раз), а также и те, у кого разрослись яички. В результате перед нами образ грандиозного гротескного тела и одновременно целая серия карнавальных фигур (ведь в основу оформления таких фигур кладутся обычно те же гротескные мотивы)».

Шесть раз обернуть вокруг своего тела, как пояс, ― это не полуметровый, который можно преспокойно засунуть в сапог. Но в романе Рабле такой член «на своём месте», там говорится и о гигантских гульфиках, куда можно упрятать столь внушительное хозяйство, ― и образ гиганта с гигантским членом закончен. А в романе «Обитель», если уж быть натуралистичным до конца, для полноты образа тела чекиста автор должен был указать: куда чекист свой полуметровый уд прячет от бдительной советской общественности.

Ещё цитата из Бахтина:    

«Гротескная фантастика в изображении человеческого тела и совершающихся в нем процессов проявляется при изображении болезни Пантагрюэля, при лечении которой в его желудок спускают рабочих с заступами, крестьян с кирками и семь человек с корзинами для очистки желудка от нечистот.

 Построенное из плодоносных глубин и производительных выпуклостей тело никогда не отграничено чётко от мира: оно переходит в него, смешивается и сливается с ним; в нём самом (как во рту Пантагрюэля) таятся новые неведомые миры. Тело принимает космические масштабы, а космос отелеснивается. Космические стихии превращаются в весёлые телесные стихии растущего, производящего и побеждающего тела. Гротескное тело играет громадную роль. Это всенародное, растущее и вечно торжествующее тело чувствует себя в космосе как в своём родном доме. Оно ― плоть от плоти и кровь от крови космоса, в нём те же космические стихии и силы, но они в нём наилучше организованы; тело ― последнее и лучшее слово космоса, это ― ведущая космическая сила; космос со всеми его стихиями не страшен ему. Не страшна ему и смерть: смерть индивида ― только момент торжествующей жизни народа и человечества, момент ― необходимый для обновления и совершенствования их».

Итак: 1) литературный приём гротеск помогает Рабле «замаскировать» свои взгляды на политическую ситуацию в стране (Франция, XVI век), на проблемы воспитания, на политику католической церкви, изложенные им в произведении в завуалированном виде, защитить себя и своё произведение от цензуры;

2) гротескное описание внутренностей человеческого организма, физиологических процессов, происходящих в организме, точные анатомические описания наносимых человеческому телу повреждений и ран, отражают начало скачка развития медицины во время написания книги и профессиональные знания автора;

3) гротескные образы тела связываются с космическими, с социально-утопическими и историческими мотивами, с мотивом смены эпох и исторического обновления культуры.

Всё перечисленное напрочь отсутствует в образе тела чекистов и красноармейцев в «Обители». Прилепина можно поздравить с продолжением в своём творчестве средневекового физиологизма и натурализма, но нужно и обвинить в неприкрытом изображении садизма. «Затылок, вынутый из борща», «живот, полный червей», «Или снять с кролика шкуру ― натянуть на кота?»… ― это, по современным понятиям, садизм.

Куда смотрели редакторы и издатель, пропуская садизм в печать?  Куда смотрели господа, награждая Прилепина премией «Большая книга» — это понятно.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Постмодернизм — фекальная культура. Postmodernism is a fecal culture.

Введение и первая глава из моего нового социально-сатирического романа-эпопеи «Свежий мемуар на злобу дня»

*****

Как-то в начале августа, воссиявшим утречком воскресным, завтракаю себе пшённой кашкой на крестьянском молочке, запиваю, как обычно, из особливо любимого бокала свежезаваренным кофеем с двумя ложечками сгущённых сливок из братской Белоруссии, и на монитор кошусь — жду, когда в Подмосковье затушат на торфяниках пожары, и размышляю вообще: неужели, это супротивные партизаны леса жгут, дабы кремлёвскому начальству глаз застить? Заодно просматриваю ленту новостей, сплетен и доносов — выбираю, какие посносней: «В госпитале врачи нас успокоили: как только мы узнали, что ваш больной — партийный недогоняющий начальник, мы изменили ему диагноз кори и перевели из инфекционного отделения в…»; «…первенства по футболу. Счёт вчерашнего матча сборная России — сборная олигархов: 2:2 в нашу пользу»; «Вася, и ты записался в клуб размножения русских выхухолей?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: „Хватит уже нам экономить на огарках! Пора отстроить по всей стране духовные автомойки и купать машины в освящённой воде“»; «Профессор, общественность интересует: почему у всех публичных неолибералов дегенеративное вырождение лиц?»; «Вслед за безалкогольной водкой, учёные из Сколково научились гнать безалкогольный самогон. Правда, как уверяют наноумельцы, товарный спрос на самогонные агрегаты отсутствует и не предвидится. Спрашивается: зачем, тогда, занимались? Ответили: деньги бюджетные, их очень много, тратить на что-то надо…»; «Теперь заживём! Премьер-министр Российской Федерации обещал глобальную реформу ЖКХ. Начальник обещал — значит, сделал! Но реформу ЖКХ тормозит одно серьёзное соображение в правительстве: стоимость коммунальных услуг для „средней“ квартиры в региональном разрезе нельзя поднимать выше цены автомата Калашникова на местном птичьем или блошином рынке»; «Влиятельные в неолиберальных кругах постмодернисты, охотно поддержанные руководством партии недогоняющих, обратились в одичалое правительство РФ с предложением заказать недобитой отечественной науке разработку биологического механизма выпрямления извилин в головах до сих пор трудящихся людей. Постмодернисты и пропагандисты недогоняющей власти беспрерывно и нескончаемо запускают в головы так называемых простых людей толпы виртуальных тараканов, долженствующих своей беготнёй и суетой лишить людишек здравого и критического мышления. Как метко заметил олигарх Сироцкий: „Чтобы пахать для нас принадлежащую нам землю, мозги особо не нужны“. Обоснование проекта железно: по спрямлённым мозгам тараканы будут бегать гораздо быстрее и носитель головы скоро перестанет соображать вообще — таким и должен быть раб в новом „идеальном империалистическом мире“, который строит олигархат»; «Первым чемпионом мира по кошачьему боксу стал Пузослав — племенной сибирский котяра-крысобой из спортклуба девицы Клуневой»; «Граждане, вы будете смеяться: выходной день только начался, а „невидимая рука рынка“ уже трижды залезла в карманы так называемых простых людей. Теперь подробнее…»; «Портрет олигарха Сироцкого выставлен в Третьяковской галерее. Баблоид изображён выходящим из русской бани — той, что стоит на зелёненьком лужке в Кремле, где обретают пленные инопланетяне с Заклемонии»; «Наконец-то позаботились о людях! В разделе „социальная политика“ федерального бюджета завели весомую статью „Обеспечение малоимущего населения гробовыми“»; «На заседании Госдумы неутомимая правдорубка, девица Клунева, предложила заменить „Парламентский час“ и „Правительственный час“ на „Кошачий час“. „Кошечки хотя бы избирателей развлекут — проверенное средство!“ — заявила наша Орлеанская дева»; «Недогоняющие научились считать деньги! По сведениям вражеской разведки, ВВП России на 50 % состоит из потёмкинских деревень. Пополнить ВВП власть рассчитывает за счёт легализации лёгких наркотиков — на них международных санкций нет. „Наркотики — это свобода!“ — с пафосом заявил влиятельный неолиберал из правительства страны. ВВП также стал хорошо пополняться от деятельности крематориев, похоронных компаний и кладбищ»; «Вышел в свет первый номер детского журнала „Недогоняйка“. Дети в восторге: учиться, оказывается, не надо!»; «…а, говоря о русском народе, главный идеолог партии недогоняющих, провозгласил: „Привыкли жить без СССР — привыкнут и без России! Никогда хорошо не жили, нечего и начинать!“»; «Ещё одна русская старушка, почётная пенсионерка из Непроймёнска, назвала свои мемуары „Я жива назло государству“»; «То, что Россия — социальное государство, нашло своё блистательное подтверждение! При правительстве России создан „Фонд помощи разорившимся финансовым спекулянтам“. Директором фонда назначен олигарх Сироцкий. Он и сам давно жаловался на острую нехватку бюджетных вливаний в свой зарубежный бизнес»; «Советский человек, больно покусанный вторым российским капитализмом, вновь становится очень осторожным и самоцензурным»; «В ходе переаттестации сотрудников МВД города Скукожильска в Непроймёнской стороне уволен за профнепригодность лейтенант N. Установлено: он не знал элементарных процедур, к примеру, что на допросах обвиняемых и подозреваемых „утюгом дознания“ следует прижигать через мокрую тряпку, чтобы кожа злодея сразу не прилипла к раскалённой стали»; «Новости одной строкой. В столице открыт Московский государственный академический театр постмодерна „Шаурма“. Десять лет строгого режима получил сильно поддавший юморист, в шутку предложивший начальству новый лозунг: „От воровства — к развитию!“ Все враги, которых начальство обещало „мочить в сортире“, на поверку оказались „нашими партнёрами“. Депутату Госдумы, госпоже Клуневой, присвоено воинское звание полковника. Новое достижение в социальной политике: в стране налажено семейное бродяжничество по свалкам и помойкам»; «Философ, пишущий под сущностным псевдонимом Хренредькинеслащин, работая над модной постмодернистской парадигмой „зад — это перёд“, наткнулся на счастливую мысль и в виде лозунга выгодно продал её партии недогоняющих. Лозунг предназначен для вброса в непонятно от чего быстро редеющие толпы несупротивных и звучит так: „Вперёд нельзя назад!“»; «Учёные генетики и следователи прокуратуры не смогли объяснить, почему у российских высших чиновников и депутатов рождаются исключительно дети-миллиардеры»; «Объявление. Пиратская московская контора под названием „Международная академия общественных наук“ объявляет набор постмодернистов на подготовительные курсы дипломированных коучей по организации тараканьих бегов в головах так называемых простых людей»; «На вчерашней презентации съедобных носовых платков в столичном Манеже депутат Госдумы, госпожа Клунева, съела целиком три платка — медовый, шоколадный и горчичный, затем порядочно обкусала стопку платочков сухариковых к пиву и с запахом чёрной икры, и под занавес, по настоятельной просьбе зрителей, втёрла в пикантные части своего загорелого тела четыре платочка-желе парфюмерных с модными еврозапахами и дала понюхать желающим, после чего для нашей Орлеанской девы организаторам пришлось санитаров с носилками вызвать. Однако и с носилок утомлённая, но мужественная звезда либеральной контрреволюции вновь заявила о недостаточности ассортимента питания в России: „Почему в этой стране граждане почти не едят собачьи консервы, как это с удовольствием делают — даже получая изрядные пособия! — бездомные в США? Почему в этой стране в детдома и интернаты поставляют просрочку и некондицию — всё худшее детям?“ Но потом слабеющая рассудком дева сбилась с темы питания и с пролетарской яростью влепила по страховому делу: „Почему в этой стране законопослушных граждан не страхуют от деяний недогоняющего правительства?!“»…

На последний риторический вопрос полковника-девицы Клуни я уж было собрался авторитетно, как сам пострадавший премьер-майор, ответить, но тут звонит Патрон: вызывает в контору немедля — без вещей. И тон суровый: «Либерализм крепчает, на!.. И постмодернизм! Пора с ними разобраться, на!..»

На выходе из подъезда своей хрущёвки заглянул в почтовый ящик, там «Памятка огороднику-картофелеводу» лежит с подзаголовком: «16 причин, по которым нельзя пропалывать картошку». Пока иду на остановку, общего развитья для, читаю:

«Из-за двух мировых войн и всяких печенегов, половцев и монголов, в России опять стало голодно, потому всем гражданам на полученных от щедрого государства сотках и гектарах рекомендуется выращивать картошку. Но увлекаться монокультурой американского корнеплода категорически нельзя, хотя это положение ещё не зафиксировано в Федеральном законе. Каковы же по пунктам причины запрета пропалывать картофь?

1) Россиянам остро не хватает гуманистический знаний. Срубать тяпкой или культиватором сорняки — это нацизм! Нельзя убивать живые сорняки только за то, что у них листья и побеги другой формы, плоды иного цвета или вкуса. Разве для того на огороде веками работали наши героические бабки и деды, чтобы сегодня супротивные нацисты растения делили по сортам?

2)  Растения — все разные, но все равные. Богатство огорода — в его радужном многообразии, политкорректности и гостеприимстве. Утверждать: «Огород — для картошки» могут только провокаторы, черносотенцы, русские нацисты.

3) Российский огород и стал великим и всеми посещаемым лишь благодаря пышному разнотравью, потому что любому сорняку находилось место на грядках. На евроогород без содрогания не взглянешь — сколько кругом валяется вырванных с корнями, порезанных, отравленных, измельчённых до состояния силосной каши сорняков! Прополотые ряды картошки выглядят неэстетично, однообразно, как улицы хрущёвской застройки в моногородах. Да уж не радужный фестиваль растений, бабочек и жуков! Ни одна красавица бабочка-нимфалида не откладывает яйца на волосатые и ядовитые листья картофана, а на душистые сорняки — кладёт. Только представьте, если на Землю рухнет огроменный астероид, всё сгорит, и в опустившейся кромешной ночи мог бы выжить только один сорняк с картофельного поля, а вы его тяпкой до того срубили, — жизнь на планете окончится по вашей именно вине!

4) Собственно, а где гарантия, что сорняк не есть разумное существо? Дайте определение, кого считать сорняком! Может быть, это как раз картофель — американский внедрённый в российский огород шпион, которого с таким остервенением в последние годы выискивает российское теленачальство. Поэтому в него до сих пор американские генетики не ввели гены толерантности и либерализма. Полоть сорняки — это как убивать соседние недоразвитые народы!

5) Поскребите картошку — найдёте сорняк. Согласно проискам Линнея, никакого картофеля, как биологического вида, не существует — это симбиоз колорадских и белорусских сорняков. По форме лист картофеля — прерывисто-непарноперисторассечённый, язык сломаешь, а многосемянный плод-ягода просто ядовит! В общем, культура картофана — заокеанская подозрительная легко и вонюче загнивающая дрянь!

6) Зато на огороде растут картофельный пырей, картофельная осока, картофельный чертополох. И вьюнок. Амброзия, опять же. Очень красивые, радующие глаз, душевные создания! А вы пробовали делать из них чипсы к пиву? Нет?! А бросились тяпками судить! Сорняки впитали в себя культурные соки картофельной гряды и потому по праву растут на своём месте. Поэтому любой пацифист-огородник должен интродуцировать сорняки в свой огород, сделав его домом для всех растений мира.

7) Русские нацисты только прикрываются тем, что сорняки якобы кому-то мешают. Ясно же: ни одна сознательная высоконравственная политкорректная американская картошка не захочет занять рабочие места на грядке, освободившиеся после сплошной прополки сорняков. Тем более — никто не виноват, что картошка не хочет создавать потомство и размножаться так же быстро, как какой-нибудь пырей. Зато на огороде занимает место, которое можно было бы густо засадить сорняками. Всё, на что тупой от природы картофан способен, это зреть на солнышке, дурно пахнуть, морить мух и пить воду из лейки.

8) Картошкой должен считаться любой сорняк, проживший в огороде несколько лет и считающий его своим домом. В России земли без края, места хватит всем растениям, даже самым некультурным. Сорняки не виноваты, что они невкусные и вредные. Их такими создал Бог! Вы имеете что-то против Бога? Разве у огородника есть право определять, кто сорняк, а кто культурное растение, только на основании вкусовых или сомнительных эстетических ощущений? Это аморально!

9) Философски, картофель — это не растение, а состояние изголодавшейся души в империи зла. Поэтому картошкой должен считаться любой сорняк, который сам себя таковым считает. Стихи, посвящённые огородным сорнякам, самые прекрасные в мировой поэзии. Да и латинское название большинства сорняков звучат гораздо благозвучнее, чем у картошки.

10) Колорадский жук — друг человека, его убивать нельзя, это нацизм, он такое же божье создание как сам человек, дельфин или спора сибирской язвы…

Дальше читать не стал. Плагиат! И вам, модернистский читатель мой, не советую вестись на огородную политкорректность. С ней запросто можете остаться без на зиму в погребе картошки.

Глава 1. Постмодернизм — фекальная культура

Еду на автобусе в контору за ЦУ по части крепчающего постмодерна, невольно думаю о нём. Вот напасть! Жили как всегда — и нá тебе: незвано постмодернизм пришёл, увидел, победил, как средневековая бубонная чума какая. Почти что одолел русскую культуру, но только не Патрона и меня! С постмодернистами пора особо разобраться! Не критики ради, а справедливости только для.

Вначале постмодернисты представлялись публике чисто дурачки: ну ирония, неловкая сатира, ну эпатажный жест, новые словечки, мудрёный обман, заваривание каши в опустевших головах, без правил мутная игра и недомолвки… Это я ещё пропаганду пидарасов опускаю! Позже обнажилось: это не просто «новые словечки», а механизм разложения сообществ, социальных групп, низведение их до состояния непротивления насилию властей и закабалению в рабство. Мощнейшие метаповествования — марксизм-ленинизм, социализм — для постмодернистов лишь повод для показушного хихиканья в рукав. Иезуитская технология постмодернизма применялась вроде к простакам, но скоро обнаруживалось оглупление и вымирание всего народа. Завезённый в Россию и навязываемый ширнармассам постмодерн ещё не приспособился к русскому миру и тот его не проглотил, но вымирание ускорилось в разы. Общество российских бедняков возбуждается насильно; усталость, отчаяние и страх возводятся в каноны жизни.

Постмодернисты ставят под сомнение правомерность знаний: мол, все «объяснительные системы» — религия, история, наука, психология, искусство, обычай, опыт… словом «знание», — кои современное общество организуют, служат для него только жалким средством самооправданья. Отличительные черты постмодернизма — якобы, общее разочарование в традиционных метаповествованиях и подрыв веры в любые скрепы общества, а великий статус знания, дескать, связан с обычаем и властью лишь. Мол, власть навязывает народам мировоззренческие установки, формирует общественное мнение, и при сём объективные представления о действительности искажает от и до. И потому, внушая народу выгодные в основном себе понятия, представления и законы, любая власть в конечном счёте должна тоталитарной стать. А постмодернисты — по идейным, якобы, соображеньям — супротив тоталитаризма и вообще! 

Отмечу, как контрразведчик жизненной фактуры: логика в сих рассуждениях есть, мои аплодисменты с ложкой мёда! А объективная бочка дёгтя такова: для постмодернистов история общества закончилась вчера, и они знать не знают, какою при грядущем коммунизме будет власть. Постмодернисты вперёд, тем паче далеко, не смотрят: ума-то, знаний по большому счёту нет, хватает только на выверты, юродства. Но, подлецы, они и остальным людям не разрешают взобраться и оглядеть окрест, дабы наметить собственный путь к счастью. Нет, они тщатся загнать людей в сумрачный средневековый лес, и будешь там, как Данте, кругами без солнышка бродить.

Постмодернизм несёт в себе пораженчества идею. Его адепты здорового строителя жизни силятся обратить в больного разрушителя всего и вся, включая собственную душу с телом. Постмодернисты супротив личности и коллектива, супротив любых организаций и идей, особливо какие выдвигаются снизу, из начинающей роптать толпы. Их первоначальный субстрат — простаки, больные, невежды и глупцы: у них иммунитета к мудрёным заговорам нет. Но со временем копится зараза, зреет и перекидывается на разумных и здоровых, поражает весь народ. Доза заражения растёт — умные легко не поддаются, но и денег на истребление народов у заказчиков постмодернизма полная мошна.

Постмодернисты — коренные враги любых народов, русская общность у них на первой мушке. Ментально живут они вне России, а в «этой стране» или «Рашке» лишь номер отбывают, ибо здесь добывается кусок…

Постмодернисты не ходят по прямой — они как зайчики, путая следы, петляют. Твари понимают, что творят за деньги зло, иным способом заработать не способны, ибо в большинстве своём — заурядные творцы. Не обязательно быстро убивать ядерными бомбами, боевыми вирусами, генетическим оружием и пэрэ, можно тихой сапой гнобить тлетворным словом, мерзким образом, фобиями, разочарованием в жизни. Это я ещё страх непреходящий опускаю! Медленно убивать народ выйдет куда дешевле, да и в суде — новом Нюрнберге — можно попытаться отвертеться, если всех «лишних» на Земле людишек не выгорит сгнобить. Постмодернисты — так уж сразу повелось — к своим читателям, слушателям и зрителям относятся как к быдлу, на заклание ведомым овцам и козлам.  

В эпоху модерна метаповествования имели замкнутую форму, обладали замыслом и целью, и были иерархичны по своей структуре. Повествования же в постмодернистской эстетике распадаются на множество открытых языковых элементов, каждый из них несёт с собой шлейф случайно порождаемых понятий, цель коих — непредсказуемость, запутывание смыслов, блеф и пурга в глаза. Поэтому такая повествовательная форма предопределяет множество языковых игр, в основе коих лежит анархия и случай. Мол, в прошлом основы легитимности власти заложили и сохраняли мифы, а ту же функцию в настоящем повествования будут выполнять. На смену единства повествования в любом постмодернистском произведении приходит множественность, раздроблённость, возникает каскад различных языковых игр. В результате господствующим признаком эстетики постмодернизма становится эклектизм и так называемая «постмодернистская чувствительность», то есть восприятие мира как хаоса, а пост-писатель становится своего рода философом: текст, кой он пишет, разнороден по структуре, фактичен и хаотичен по характеру передаваемой инфы, и в принципе не подчиняется ранее установленным правилам, смыслам и нормам языка. Российские авторы от постмодерна завсегда фигляры: тщатся изобразить себя брендовыми мастерами, будто делают модную укладку русскому народу, а с него уже капиталистами и скальп-то снят.

Постмодернист отвергает любую иерархию, и потому не предпринимает никаких попыток навязать читателю своё мировосприятие или какие-либо новые теории, кои могли бы претендовать на выполнение функции повествований новых. Постмодернистскому тексту нельзя вынести окончательный приговор, если применишь к нему общепринятые критерии оценки, те, что вытекают из устоявшихся за тысячелетия норм. Постмодернист избегает категоричных оценок и попыток постулирования какой бы то ни было универсальной или рационально постижимой истины. Он сначала утверждает, а затем старательно подрывает такие основополагающие принципы как ценность, порядок, значимость, государственность, контроль, кои есть базовые посылки буржуазного либерализма. Постмодернизм гробит старые смыслы, не создавая новых, то есть, оставляет после себя в культуре пустоту.

Постмодернизм антиреволюционен, оппортунистичен, греховен, пошл, но, безусловно, историчен и неизбежно политизирован от и до. Значит, у него, легко отодвинувшего мощный, казалось бы, модернизм, должен быть долгосрочный заказчик, причём очень щедрый. Нищий большевистский социализм заказал творцам советский модерн — и мир увидел самый выдающийся за всю историю модерн. Кто же заказчик у постмодерна? Только вам, марксистский читатель мой, скажу: империализм! Щедро проплаченная буржуями задача постмодерна — легитимировать, узаконить власть империалистов, олигархов, власть денег, как её ни называй. Творцы постмодернизма — толпы холуёв триллионеров, операторы креативно-фекальной массы, заливающие всё и всех. Сладкие же дуновения от сотворённых ими редких произведений-роз не могут заглушить нестерпимую вонищу. В современных произведениях своих эти холуи оправдывают и продвигают кибертиранию. Они убийцы чувств дружбы и любви, они извращенцы, растленцы, аморалы.

В постмодернистских творениях забудьте, благомыслящий читатель мой, о диалектическом единстве содержания и формы. Постмодерн существует в превращениях, когда форма вопиет: содержания нет! А если вдруг по старой памяти содержание возникнет, форма бросится истреблять его, а не удастся окончательно убить, форма произведения станет чем-то противоположным содержанию от и до. Сходство в подходах между искусством постмодерна и театром власти в том, что превращения в сочинениях постмодернистов, читай: замысловатый содержанья камуфляж, упрощённо можно представить как смену масок, точно так же, дабы скрыть свою сущность, обряжается содержание-суть начальства.

Постмодернизм — упадничества жалкий певчий. Новая архаика и постмодернизм не разделимы от и до. Эти от имени властителей горластые певцы вырывают рабов из мира реального и погружают в архаичный мир своих фантазий, в коем — в нереальном мире! — к деяниям рабовладельцев и служащих им чинов относиться всерьёз никак нельзя. Значит, постмодернисты спасают власть имущих от вероятного возмездия со стороны рабов.

Постмодернисты не допускают критики и диалога: следуй за моей дудкой — всё! Идейных вождей постмодернизма крайне мало, задача рядовых — обрушить на общество пургу из смыслов, нести околесицу и чушь, дабы спровоцировать внимание на себя, даже если то будет гнев народный. Постмодернисты заставляют сначала мысли, а потом тела людей двигаться по кругу, гонят как в цирке лошадей, а сие движение, замечу, требует таких же энергии затрат, как бег к определённой, полезной для общины, цели. Скрываемые задачи жрецов постмодернизма те же, что и у пропагандистов империализма в СМИ — это, во-первых, внести в общество хаос, раздробить и тем самым сделать его недееспособным, а во-вторых — уничтожить завоёванные ранее свободы и способность мысли развивать. Под таким давлением самооценка людей катится в откос и человек сам себе представляется ничтожным. Но, постницшеанский читатель мой, кто уверует в свою ничтожность, тот сначала успокоится, став «никем», а в скором времени упокоится навек. С выключенными мозгами человек взирает на мир из чёрного окопа, а след увидеть себя с голубых небес. В немалой степени из-за постмодерна на Западе вспыхнула эпидемия психических расстройств. Особливо страдает взращённая неолиберальным капиталом молодёжь: в америках-европах психосоматические хвори одно за другим накатывают на молодняк, а то: своё тёмное будущее желторотые зрят на помойках, в притонах или в работных домах.  

Внушить чувство вины и бессилия каждому, дабы министрам-капиталистам за свои деяния не пришлось ответить — вот истинная, щедро проплаченная, скрытая творчества постмодернистов цель. Человек покакал, уже значит виноват — «убил метаном атмосферу», а какать надо каждый день, значит, виноват всегда, и человек бессилен исправить сие недоразумение природы.  

Постмодерн ставит под сомнение гуманистические утверждения о реальности и бытие. Он отрицает и упадничество неоницшеанства, и позитивную утопию марксизма-ленинизма тож. Он разоблачает и клянёт веками принятые нормы и модернистские посылки о политической независимости искусства и наук. Для постмодернизма характерно стремление к смешению канонического и попсы, немыслимое ранее сниженье, а то и вовсе отмена художественных стандартов, техник, норм. Постмодернист вполне может затеять публичный диспут о вкусе крысиного дерьма. Я же, русский модернист, считаю: вкус дерьма имеет смысл обсуждать только с теми, кто его поел. Или один воинствующий в постмодерне сочинитель представил зал Большого театра как главный московской канализации отстой. В своём романе залить фекалиями до потолка Большого историческую сцену — то для с русской фамилией писателя-постмодерниста оказалось «нормой». Ну конечно: травмируешь, значит креативен! Сочинитель вбросил в общество постмодернистскую норму для оценки исторической Большого сцены — а именно говно! Сия норма, если её на миг принять, подразумевает, что зрители, критики, артисты, работники сцены, режиссёры, музыканты… — все говноеды, а Большой — не любимый поколениями храм искусств, а привокзальный общественный сортир времён гражданской войны и становления советской власти. Вот и весь постмодернизм в одном примере: обосрать, оскорбить, внести смятение, поколебать, а затем убить тысячелетиями накапливаемые эталоны и нормы человеческого общежития, общения и красоты. Лишённый эталонов, обычаев и норм, человек станет неизбежно сначала плебеем, а затем рабом, скотом. В обществе чем больше творится непоняток, тем легче его грабить, угнетать или — в лёгком случае — за нос водить, одновременно по карманам шаря.

Постмодернисты, дабы своим «искусством» травмировать людей с полуотключёнными, увы, уже мозгами, крича, визжа и исходя слюной, навязывают им подрывную сложность и бессмысленную пестроту образов и слов. Они с бешенством и жадностью не кормленных свиней подрывают корни традиционной жизни, кои питали развитие человечества десять тысяч лет, не предлагая обществу взамен проекта существования даже на завтрашнее утро. Их тайная задача — возбудить в читателе и зрителе энтузиазм и, вопреки здравому их смыслу, направить энергию на самоликвидацию, на любые отвлечённые от реалий жизни цели, на с ветряными мельницами бой, на всё нетрадиционное, веру в чудеса… Это я ещё нытьё на диване опускаю! Главное следствие, кое от творчества постмодерниста ожидает кормящая его империалистическая власть, есть убийство в трудящихся желания протестовать. «Дури и властвуй!» — под этим лозунгом постмодернисты служат глобальным империалистам, а национальных буржуев и начальников они умеренно клеймят, ибо глобальные богаче и щедрей.

Особливо стараются обличители русских архетипов. Насосанной на Западе зловонной дрянью, одержимый словобесием отечественный постмодернист с оттопыренным мизинцем заливает родные некогда пенаты: «Россия страна рабов и пьяниц!», «Сталин убил сто… нет, двести миллионов!», «Проект обновлённой России ещё не начался, а уже провалился!», «Россия всегда в войне и в говне!»… Заливает русское долготерпение, жертвенность, опрощение, широту души, разгул, непротивление злу… и, как писал в «Русской идее» господин Бердяев, весь «русский национальный тип», выраженный в образах доброй падчерицы, царевны-лебедя, Иванушки-дурачка и проч. Постмодернистские наёмные псы империализма тщатся уничтожить миролюбивые славянские архетипы и все сложившиеся веками понятия, обычаи тож, все бессознательные структуры, механизмы, коим принадлежит власть над сознанием человека и кои, между прочим, формируют социум от и до.

Венцом эпохи модерна стал человек разумный, рациональный, с большой буквы. То, однако, не спасло человечество от двух мировых войн, хозяйственных и прочих потрясений. Триллионеры, мировая закулиса — новый эксплуататоров тоталитарный класс — повелел обслуживающим его постмодернистским шавкам сделать ставку на выращивание «нового социума» с прицелом на «производство желаний», как основополагающую концепцию современной метафизики, и на тот мутный шизопотенциал, кой заложен в абсурдном искусстве и литературе, на том лишь основании, что, мол, само творчество безумие суть. Глупый свистнет, умный смыслит, но равновесия меж ними нет: толпы безумных свистунов штучных умников завсегда оглушат и забьют.

Ко времени рождения постмодернизма, и предприимчивость дельцов, и социалистическая идея ослабели, зато усилились нестабильность, извращённость и раскол. Социализм временно отступил, а западная цивилизация под давлением новых технологий оказалась на грани отрыва от реальной жизни. Постмодернистская телега без пятого колеса не катит. Сегодня постмодернисты прошлое тщатся списать в небытие, вечность — скукожить в настоящее, а будущее — откатить за горизонт. Большие повествования остались в прошлом; убиваемая постмодерном культура отступила пред давленьем пропаганды, религий, гламура и попсы. Человечеству полезней было бы немедля прибить постмодернизм, нежели тупо наблюдать, как тот разъедает тысячелетние культуры.

Семейство постмодернистов зоологически делится на три рода: основоположник, заводила и полезный идиот. Талантливые основоположники, единичные и уже покойные в большинстве своём, действовали по прямому заказу капиталистов; они, конечно, путались в идеях и словах, но конкретно понимали всё: кому и за что служат, и чем их деятельность человечеству грозит. Способные заводилы, профессионалы, их не очень много, своих идей не имели отродясь, они подхватили и монополизировали сытный тренд и гадят обществам агрессивно и бездумно. «Полезные идиоты», как дураков-подзвóнков называл товарищ Ленин, это любителей бессчётная толпа; они охочи до участия в любой фронде, готовы поддержать всё непонятное и губительное для стран и обитающих в них народов, они под знамёна постмодерна становятся добровольно, безвозмездно, то есть за так. Принцип «ноу мани — ноу фанни» — то для профессиональных заводил. Среди российской интеллигенции, студентов, мелких буржуа и разночинцев полезных идиотов во все времена хоть пруд пруди. Идиоты в самом деле стоят насмерть «за идею», но за какую именно, не знают точно, потому что задача постмодернизма — оглупление рабов искусством — тщательно скрывается от них. А чтó не названо публично, того для идиотов нет.

Постмодернизм ввёл искусство в состояние деграданса: прощай, классик, —здравствуй, пургомёт! Определения постмодернистов все почему-то с приставкой «лже»: лжелибералы, лжепацифисты, лжеальтруисты, лжереволюционеры, лжеоппозиционеры власти… Это я ещё лжецов и лжепророков опускаю!  

Постмодернистский Запад есть, постмодернистского Востока нет, хотя усилий создать прилагается немало. Вывод: постмодернист — непременно западник, то есть, предатель, русского народа враг. В России постмодернистам след рты заткнуть и гнать их отовсюду, как они недавно на рубеже веков изгнали русских модернистов из издательств, театров, музеев, кинематографа, экрана, из всех культурных ведомств, министерств. Российские постмодернисты представляют из себя зловонный злополучный «узкий круг ограниченных людей».

Постмодернизм — теперь уже постиндустриальный — производит символы одни. Отмечу, как эксперт жизненной фактуры: промышленникам постмодернисты бесполезны — они финансовым спекулянтам только и нужны. Спекулянтам всё равно, чтó сделается со странами, людьми, поэтому даже в благополучных США есть «ржавый пояс» и сотни заброшенных призраков-посёлков и таких же городов. Гуманно было бы застрельщиков постмодернизма — спекулянтов — отловить, отвезти на далёкий в окияне остров и усадить за в виртуальные доллары игру: пусть жмут на кнопки и меж собой резвятся.

Теперь, как чистоты русской культуры яростный защитник, своей критике постмодернизма придам социально-политический окрас. Недогоняющая телеголова наевшемуся жвачек обещаний русскому народу просто так уже не объяснит, почему у последнего нет ничего и никогда не будет. Здесь след включить громадную сеть охмурительных систем. На Западе, среди иного, придумали постмодернизм, а наше либеральное начальство его подхватило на ура. Постмодернисты же подняли на щит пушкинскую максиму от несправедливой жизни уставшего раба: «Счастья нет, но есть покой и воля». У покойного человека, замыслившего побег в воображаемую «обитель дальнюю трудов и чистых нег», можно без опаски по карманам шарить. Если он несчастный и при том спокойный, воля-то ему зачем? При покое воля остаётся не у дел. Спокойные и несчастные первые ложатся под занесённый империализмом над человечеством топор. Постмодернисты, служа власть имущим, и стараются запутать людей до состояния полной отрешённости, беспомощного покоя, дабы отобрать у них надежду на счастье, уложить штабелем и сжечь. Всё «хорошее», что постмодернисты сотворили, недоказуемо и мнимо, внушено публике ушлыми творцами и купленными капиталом СМИ; всё же дурное — сделано реально, значит можно доказать легко. В какие только личины ни рядятся империалисты, но смена названия рабовладельцев не меняет суть. В двадцатом веке империалисты, в страхе от призрака коммунизма бродячего бежав, свершили кучу непростительных ошибок, к примеру, позволили уничтожить колониальную систему и размножиться «неправильным» народам, не препятствовали обучению наукам диких масс, понаделали смертельно опасного для себя оружия, не пресекли создания образцов искусства с разоблачением власть имущих, ослабили религию — тысячелетнюю сподвижницу свою… Это я ещё социальную справедливость опускаю! Первый социализм — во избежание Третьей мировой войны — на время отступил: ну давайте, мол, империалисты обустраивайте мир без забот начальства о народе, без свободы, равенства и братства, Парижской завещанных коммуной и осуществленных в жизни СССР. И что? Двадцать первый век едва начался, а у империалистов паника в умах, хаос в делах и мутные на горизонте перспективы. Никак власть имущие буржуи не распилят мир, с народами и государствами делиться не желают. История их ничему не учит, и грядёт, таки, Третья мировая, а за ней — преображённый социализм, но уже построенный во всём мире. Опять народы в своих государствах начнут буржуев бить, дабы вернуть себе материальные ценности и завоёванные ранее свободы. Неизбежный вывод прост: постмодернисты служат отравленным деньгами паукам, называющим себя «мировой элитой» и возжелавшим вечно жить в земном раю. Постмодернисту надо прояснить: долго ли ещё его хозяин на вершине закипающего гневом вулкана сможет усидеть?

Все сплошь русофобы, диссиденты в душе и наяву, на Западе российские постмодернисты, бия себя в грудь, вопят: «Мы не совки, мы ваши!», не договаривая понятное всем слово «холуи». Я им отвечу Фёдора-нашего-Тютчева стихом «Напрасный труд»: «Как перед ней ни гнитесь, господа, // Вам не снискать признанья от Европы: // В её глазах вы будете всегда // Не слуги просвещенья, а холопы». В зарубежах российских холуёв используют охотно, но дальше прихожки предпочитают не пускать.

Нечеловечные постмодернисты наши почему-то ненавидят консерваторов и вчерашних коммуняк. С их точки зрения, правильно на заседании Госдумы недавно прозвучало: «Старых ретроградов нужно душить в зародыше!» — так высказалась революционно девица Клунева, народный и кошачий депутат.

От постмодернистов идут в общество неврозы и психозы тож. Читателю, слушателю, зрителю, любому ротозею они устраивают непрерывные эмоциональные качели, дабы у того кружилась голова, и человек не мог соображать и вырабатывать полезных для себя решений. Ну конечно: мутишь, значит креативен! Публику заваливают эксцентричными романами, телесериалами в двести серий, «темой сисек», шансоном и голыми на сценической паперти задами, клеветой на победную историю государств и общепризнанных героев, любое представление обращают в шапито. Для людей толстокожих и с бедным внутренним мирком, кои набивают живот попкорном, гамбургерами и запивают колой, — с ними после встречи с постмодернистом, да хоть и с инопланетянином или Годзиллой, всё будет в порядке от и до. А у здорового человека нормальность пошатнётся, а при частом повторении и раскачке внутреннего мира рассыплется совсем. Любая ерунда заразна! От неё в головах становится много движухи и мало полезных дум, испуганные мысли разбегаются по тёмным углам… как тараканы. Точь! В спокойный по своей природе русский мир постмодернисты вбрасывают бесчисленные вопросы, сбивающие с толку, — иные с них превратиться в «проклятые» могут без труда. Войны нет, а подрывают устои по-военному.

Русский язык постмодернисты плющат как чужой. Если постмодерниста обвинят в обилии мата, ответит: «Это новая искренность!» Мат в литературе, да, может быть стилистическим приёмом, жанровой игрой, но игрок должен быть развитой языковой личностью, а постмодернист как лингвокультурный индивид кончается ещё в рожденья миг.

У постмодернистов порожние слова и ложные идеи — точно пустые напёрстки — мелких мошенников любимый инструмент. Создатели ложных сущностей свои творения стараются публике всучить точь-в-точь как продаёт себя на выборах политиканское жульё. Перед избирателем тасуются политические напёрстки, и попробуй угадать, под каким из них спрятана желанная народом справедливость? Каждый напёрсток вопиет о своём патриотизме и зазывает граждан в свои ряды. А ты иди и заплати избирательным бюллетенем за безнадёжное право угадать, под каким напёрстком прячется неподдельный патриот и насмерть стоит за справедливость для народа.

Отвлечёмся… В чём заключается в общественном договоре смысл слов? Дабы правильно понятыми быть, слова, звучащие между начальством и народом, требуют наличия общего смыслового поля. Увы, оно возникает не всегда. При общении начальства со своим народом звучат слова, в кои смысл с обеих сторон вкладывается разный, нередко прямо противоположный от и до. Вот моего тезиса примеров пара. Выдвинутое руководством нацистской Германии «окончательное решение еврейского вопроса» в умах простых немцев не подразумевало геноцида, концлагерей, газовых печей; думали, отобрав имущество у разбогатевших на Первой мировой войне и не пошедших в окопы иудеев — по факту, предателей национальных интересов Германии! — просто вытеснить отъевшихся евреев из страны, как уже не раз в истории многих европейских стран бывало, и поэтому «окончательное решение» коренной народ страстно поддержал. У Горбачёва был лозунг «за социализм с человеческим лицом» — советский народ, конечно, стократно «за!», а получил капитализм со зверья оскалом. Сколько миллионов человек не родилось, было убито и разбежалось рóзно, прежде чем до советских людей дошло: перестройка и либеральные реформы означают разрушение страны, отчуждение народа от родного государства, колониальное и кредитное рабство, потерю истории побед, самоуважения и нередко — преждевременную смерть.

Любая работа с языком, со словом есть магия от и до. Точность в словах — большая ответственность и человека долг. Точное слово — огромный ресурс для изменения мира. Постмодернисты-лингвофрики, пересобирая старые слова, создают дрянной новый мир. Безответственность творцов постмодерна границ не знает, и при системе свирепого империализма некому их остановить.

Сложное общество само по себе есть система, общество уже давно не может существовать без объединяющих и управляющих социально-политических структур. Из обжитого режима вырваться нельзя, не создав новой системы. Сегодня постмодернисты во множестве своём служат — неосознанно частенько — постиндустриальной империалистической системе. При этом они громогласно и на все лады «не хотят служить системе»: монархической, социалистической, капиталистической, религиозной — не суть. Постмодернисты свои внехудожественные тексты мастурбируют через генератор случайных слов. И система империализма «творцам» щедро платит, если только те не подбивают народишко на бунт. Кто из постмодернистов поумнее, тот сечёт: он служит системе от и до, получая изобильный от бюджета и буржуев корм, но в глазах потребителей должен позиционировать себя разрушителем устоев, бесстрашным протестантом и даже революционером из партии умеренного прогресса или регресса — опять не суть. В большинстве своём недалёкие, запертые в себе, без шансов увидеть полную картину мира, постмодернисты указуют на фрагменты и, на эмоции читателя и зрителя давя, фабрикуют в обществе ложные посылы, кричат: в хаотичном мире смыслы и порядок бессмысленно искать!

Постмодернизм свиреп и кровожаден. Голые задницы актёров на сцене государственного, а значит, благословлённого властью, драмтеатра, это не просто интимные части тела играющих роли актёров и актрис. Из зала сразу не увидишь, но приблизьтесь и в разверзшейся клоаке найдёте акульи острые ряды зубов. Они хватают вас и тащат в тёмные глубины, там сжирают, лишают гармоничного развития и счастья ваших внуков и детей, ибо идеологическая война идёт меж модернизмом и постмодернизмом — зеркальное отражение продолжающейся битвы коммунистических идей с империализма силой. 

Ещё постмодернизму свойственно сатанинское направление мысли. Либерального толка постмодернист супротив законов мирозданья существует и творит. Сия позиция противоречит психофизиологической структуре организма. Человек биологически не приспособлен идти наперекор природе, а постмодернист идёт, потому в любую секунду возбуждён, страшится и бежит. Иной примется вдруг утверждать: у него был один родитель или трое. Это самая скользкая и беспокойная на свете тварь! Из постмодернистов — писателей, киношников и драматургов — я бы создал зоопарк. Каких борзописцев в их компашке только не отыщешь! Отказ оставаться винтиком в империалистической системе для американского классика-постмодерниста, «писателя без лица», Томаса Пинчона означал из общества побег, конспирацию и паранойю; для Берроуза, «который взорвался» и «случайно застрелил свою жену», — трансгрессию и неведомый никому «трансантипостгуманизм»; для Гэддиса — предать своего читателя: вдруг стать для него непонятно злым… 

Постмодернизм отнюдь не очередной чисто культурный изыск. То политический инструмент власти, то большая политика глобальных имущих извергов и мафиозных типов, она преследует цели растления человека, сообществ и национальных государств, и строится на отказе от традиций и животворного модерна норм. Постмодернизм отрицает саму возможность подлинности, а значит, и разумного человека личность. Он впитал в себя социальный дарвинизм, фашизм, нацизм и сатанизм, он жаждет в мире бойни, духовной и физической смерти большинства людей, ныне живущих на Земле. Неолибералов и их трубачей-постмодернистов слушай, так нет ни преступлений, ни добра, ни зла, есть только естественные права человека и свобода личности — твори, чтó захотел.

Российские постмодернисты, хоть с опозданием, хоть мелко, но кинулись Запад догонять. До «случайно застрелил свою жену» пока что не дошло, но кровь — дань Сатане — уже пролилась. Продвинутые на стезе постмодернизма отморозки обитают лишь в столицах, наша же периферийно-подростковая рать постмодернистов не имеет шансов ДиП — «догнать и перегнать» — американских старших братьев и коллег.

Как сказал мой Патрон: «Лапы постмодернистов по локоть в России, а в Москве — по самые плечи, на!..» Потом он риторически задался: «Почему?» — и сам ответил. Благодаря недогоняющему Америку начальству, вылезшему ночью из щелей, пока советские люди сладко спали, Москва стала одним из главных в мире центров дезинформации и оголтелого вранья. Потому западный лживый постмодернизм в столице убитой империи легко прижился, чего об остальной России не сказать. Та ещё погружена в толщу советского модерна и чуждым разрушителям традиций оказалась совсем не по зубам. От начальствующих одичалых и кормящихся с их рук постмодернистов народ спасает толща истории России, огромность территорий, материальная бедность, великая русская литература и русский же характер — непритязательный, общинный, цельный, душевный, справедливый и вообще.

Все уже сообразили: постмодернизм в России не пройдёт! Оттого-то в своём творчестве отечественные жалкие постмодернисты дальше обозначения личных фекальных и фаллических пристрастий не уйдут. Они боятся «быть непонятыми» и заслуженно получить от русского читателя и зрителя кулачищем в зубы, и посему скрываются в берлинах, прибалтиках, америках, израилях, в подземных интернета кабелях и ещё чёрт знает где. Войны нет, а бить постмодернистов след по-военному! 

Мать-природа не озаботилась сотворить такую животину, кое по своему способу воздействия на человека уподоблено постмодернисту могло быть. С кем для красного словца прикажете его сравнить? С каким-нето клопом-вонючкой или ядовитым гадом? Или с шанхайской крысой, разносящей по «шёлковым путям» бубонную чуму? По мне, для сравнения подходит разве шустрый ночного образа жизни таракан — разносчик заразы не столь на кухнях, сколько в головах.

Творчество постмодерниста для русского языка работе бульдозера сродни. Надёжная вакцина от постмодернизма есть знание русской классической литературы. Иные больные постмодерном тоже её знают, но лишь в той части, как бы её половчее исказить. А как иной жучара стелет! Левые, мол, профукали коммунистический проект, так мы ввернём обманутым народам ИКГ! А для зачина постмодернистское лобби толкает идею строительства типичного российского города под названьем «Никакой». Дабы сказать о нём было неча в отдалённые даже времена. Это либеральных постмодернистов русофобская мечта — всю Россию-матушку сделать никакой. А в планах: оставшиеся на Земле два класса — богатых и бедных — развести до состояния двух биологических видов, а богатым сформировать замкнутую цивилизацию и вечно жить. Жертвы постмодерна долго не живут.

Тут, окончательно рассвирепев, я вспомнил одного прозаика-постмодерниста, Игорёшу… — от рождения фамилию не знаю, а кличили его Свистуней — не святой Свистун. Жил в Англии в девятом веке святой епископ Свистун Винчестерский, в его честь назвали сорт вьющейся парковой розы «Сент Свистун». Уж каким боком лингвофрик Гоша к áглицкому епископу притёрся, но вновь обретённая фамилия Свистун не прижилась, ибо её носитель на мужчину отродясь не очень был похож. А сегодня телеса жиром уже совсем оплыли, слоёный подбородок на груди, мелкие безреснитчатые глазки над одутловатыми щеками с перспективой как у бульдога провисать, бородавки, папилломы, прыщи, а плешь разноцветным беретом-пидоркой закрыта… — напяль на такого платье, чепец и бусы, Мамаша Кураж вышла б, маркетанка, а не желанный в своём ванном зеркале Джеймс Бонд. В детстве-юности, по слухам, — мамкин набаловыш и проказулька. А беспредельщина — к месту напомню, экзистенциальный читатель мой, — и начинается с капризов и маленьких проказ. Родители объявили Игорёшу вундеркиндом и, впав в затяжной психоз, садистски впихивали в чадо невпихуемые тонны знаний, и на уродовании сына в зомбоящике подняли немалую деньгу. В молодости Свистуня недурственно писал стишки, накатал поэму «Кому в Рашке жить хорошо», а после окончания университета, дабы не работать, пробовал чиновником служить, только обломилось: за нерадение и отсутствие полезных для отраслевого начальства навыков и знаний сыночка маменьки из конторы выкинули вон. Липовый вундеркинизм недёшево государству обошёлся: всю жизнь Свистуня мстит Рашке Федерашке за любимого себя и развивает постмодернизм строгого режима.

Отправившись на вольные хлеба, тунеядец на раз-два сообразил: власть возможна и без государства, а для «угнетённого творца» лучше всего — власть денег, кои вообще не пахнут. Поц изворотливый и жадный, он, тройное ментальное сальто совершив, заделался писателем-сатириком по форме, а по сути — кондовым макиавеллистом. Со времён семейки Медичи и служащего ей Макиавелли минуло пятьсот уж лет, и термин «макиавеллизм» стал означать политику, пренебрегающую законами морали. Бойкий воинствующий Гоша заделался проводником антирусской внеморальной власти в российское начальство и народ, гранты и премии получал за творческое развитие способов оглупления народа, за верное служение олигархов кошелькам.

Творец без миросозерцания и горений, антивозрожденец, третий сорт, отстой, Свистуня по сей день ведёт себя вызывающе и нагло, хуцпа — ведущая черта характера его. Больше всего от Гоши, естественно, «этой стране» досталось: её истории, героям, произведениям искусства, природе, ну а народишко русский замешан был в навоз. Всеми силами вбивал Россию в культурную от Запада вторичность как способ стать успешным. В медийном море Гоша выставил себя как трансгендерный пират. Вероятно, его физически до сих пор не били, и, уверовав в безнаказанность свою, — а наказание историей его не гнетёт совсем, — хвалит исключительно самого себя и раздаёт автографы и интервью противникам России.

Я не бранчлив, но на сей раз не удержусь. Для постмодерниста характерны: себялюбие, хамство, аморальность, невеликие таланты, неолиберализм, презрение к народу, продажность и предательство, двойное гражданство, агитация за капитализм. Это я ещё плутовство и пошлость опускаю!

Властные наши либералы, сиречь крупное ворьё, возвели Свистуню в «ум, честь и совесть российского постмодернизма». Его включили в сбитую прикормленную стаю постмодернистских кобелей и сук. Заслужил! Эта стая обещает властному начальству духовность внести в жвачку для народа, только заплати. Так и говорят: какую говно-норму зарядим, ту пусть жуют и нас благодарят.

Извращенец пролез в лекторы на все либеральные каналы, а вещания иного толка позакрывала недогоняющая власть давно. Кривлялся на экране с мерзко-богатой мимикой, как у тыквы на праздник Хеллоуин, строил публике бесстыжие сахарные глазки из-под наклеенных ресниц. Творческий почерк постмодернизма — глумление. Постмодернист — свирепый истребитель разнообразия в культуре, авторитарный радикал, творец подделок и бессовестный фальшивец, суетливый мерзопакостный пачкун, лжец, клоун, от искусства шарлатан. Выписывает и играет непонятки, день и ночь подкидывает ненужные мыслишки, кои наивной публике не дают покоя и расцарапывают мозг. Постмодернист — извергатель зловонной спермы слов. Кого и чем оплодотворит она — в том для общества большая заковыка. Общайся с витией Свитуней — и станешь косоглазый идиот. Он пулемётными очередями извергает свой понос: смотри вправо, смотри влево, вверх, вниз, в бок, в экран, туда, сюда, мне в рот…

Говорят, в юности, гонясь за модой, Свистуня сделал татуировку розы на плече, сейчас она выглядит растрёпанным и продырявленной гусеницами кочаном капусты на длинной и хромой ноге. Ещё он по блату раньше меня стал автором в многотомной «Абсурдопедии» слов на букву «Ё». Вот этого я, носитель первой в России медали «За ёфикацию страны», не прощу вонючке никогда!

Со Свистуней впервые столкнулся я в буфете на книжной ярмарке в Москве. Помню, выставлял свою новую книгу «Злоба дня: как обеспечить смычку простого народа с непростым начальством?», он — «Буржуазный либерализм в эпоху постмодерна». Оказались за одним столиком, под селёдку пили с пивом водку. Я-то начинал разговор как с собратом по перу — об очередной склоке в писателей союзе, о великих творческих замыслах и минитиражах, о соло юной, сродни плакучей гибкой иве, самарской поэтессы, коя поразила ярмарку своей невиданной в столице красотой и одним на сцене движением бедра сломала всю программу выступлений… А Свистуня:

— Скоро всего этого не будет!..

И погнал лить через мат дерьмо! Последнее из мемуара, дабы источник бодризма не испачкать, опускаю, а от себя скажу. Российские интеллигенты шарахаются от социальных процессов и вообще. А иные, стремясь занять независимую позицию, считай, самоустраниться, вывести себя за рамки общества, стать социально безответственным, и вовсе скатываются в маргинальность. Как сие происходит от и до? Абстрагируясь от общества родного, не признавая себя его активным членом, они отождествляют себя с некой альтернативной целостностью: с другим, зачатую вражьим, государством, с иной исторической эпохой, либо с какой-то тайной группой или общиной внутри данного исторического сообщества, к коим интеллектуал себя принадлежащим мыслит. Оправдание у интеллигентов таково: мол, не существует объективных оснований для наших привязанностей и убеждений, за исключением того обстоятельства, что служащие им опорой верования, желания и настроения совпадают с таковыми у большинства других членов группы, с коей мы себя отождествляем по моральным и политическим соображениям — отождествляем, в основном, по контрасту с иными группами или сообществами тож.

Покидая буфет, я обернулся. Гоша оставался за столом и что-то лихорадочно записывал в блокнот. Сразу осенило: постмодернист записывает всё, чтó мне наговорил, иначе, как уже бывало, запутается — чтó, когда и кому с три короба налгал. То раньше у каждого имелся круг знакомств, перед коим забыть было стыдно, а сегодня свой круг складывается из наслушанности и насмотренности в интернете — там не знакомые люди, а белый шум. В этом шуме распыл ума всё менее совместим с этикой и здравым смыслом.

Позже я ещё раз столкнулся с Гошей, по-дружески окликнул:

— Привет, враг народа!

— Я же пятая колонна.

— Повысили до врага.

— Я враг начальства.

— Начальство и народ едины!

— Даже интересно: где ты сегодня нашёл народ? Это при социализме был народ, избирал Советы, а при капитализме его опустили в плебс — без прав, кроме права сдохнуть на работе. Эксплуататор и угнетённый не могут быть едины, они антагонисты. Или Маркса не читал?

Надо отдать должное Свистуне: он ужасно «честен». Обычно творцы-постмодернисты несут бремя своей избранности без внешне видимых сомнений. Национальные государства, армии, партии, народы, заповеди, обычаи, культура… — на свалку истории всё вон! Свистуня же творит лжекультуру и льёт помои с оглядочкой только на таких как я: опасается за физическую сохранность своего черепа, рук-ног и прочих членов.

Для постмодерниста солнце встаёт на Западе, как на мёртвой Венере точь, он живому миру землян абсолютно чужд. С логикой параноика он создаёт в обществе ядовитую, агрессивную атмосферу, в коей счастливо и долго рабам не протянуть.

Иной наш постмодернист настолько не хочет быть русским, что перестаёт и человеком быть. Личности постмодернистов обретают вне России, у нас пасутся только их тела, ибо сытное корыто здесь. Русскому национальному характеру сатанизм в либеральном изводе неприемлем. У России нет места в западном мире, её там, не подавившись, скоренько сожрут. Чем больше Россия будет походить на Запад, тем сильнее её будет ненавидеть тот.

Свистуня «за всех против всех», он за многопартийность, ему начхать, что в русской цивилизации многопартийной системе места нет, западным политическим структурам у нас не проканать.

Только, скоропалительный читатель мой, не след считать, что все постмодернисты денно и нощно думают, как бы услужить империализму и получить за это мзду. Иные сочинители временами впадают в иллюзию независимости от диктата власть имущих кошельков, и творят «шедевры, которые поймут через века». 

Российский постмодернист «вбрасывает» по любому случаю всегда, подкидывает человеку вредные мыслишки, впустую будоражит воображение его, возбуждает в нём самые низкие от природы свойства: злобу, агрессию, жадность, подлость, зависть… Ну конечно: возбуждаешь, значит креативен! Даже в биографическом интервью где-нибудь в Париже, Лондоне или Берлине, где иной наш змей живёт на ПМЖ, местному корреспонденту на вопрос: «Откуда вы родом?», строя мерзкие глазки без стыда, отвечает, что происходит из «одной северной страны». Где работал? Всю жизнь, не покладая задних рук, пахал — подневольно! — на режим совковый. А на деле антидемократичный радикал истреблял разнообразие в культуре. По мне, уж лучше б, гад, жену случайно застрелил.

Отмечу, как осмыслитель жизненной фактуры: я не Йозеф Швейк, но тщусь инициативы от начальства поддержать. Но далеко не все! В повседневных делах народу след немедля брать под козырёк и помогать власти всеобщее строить счастье, а вот в концептуальных новшествах, прежде чем глотку рвать и строиться с лопатами в колонны, дóлжно последствия от и до считать, иметь для того в обществе признанные авторитеты, кои в мировоззренческих новациях начальства способны раскрыть закрытую от народа часть.

Да, быть постмодернистом очень интересно: попрание всех норм, уничтожение смыслов, нигилизм, фекализация культуры, нагнетание страха и психоза, глумление над государством и семьёй, пошлость, сатанизм, конфликтность, прилетевшая ответка, суд…

Смешно: эти мелкие опустошённые людишки всерьёз свой срач зовут искусством! Я, как носитель животрепещущего в веках бодризма, заявлю теперь: постмодернизм след догола разоблачить, и от имени старика-реализма и нового русского модерна дать напасти решительный отпор, иначе все российские народы мало-помалу — под хохот империалистов — отравятся и в небытие уйдут. А творцов и распространителей постмодерна след изолировать от общества навек, дабы сей век для самого народа не стал последним.

Архаика, традиции, огромность территорий должны срезать под корень ростки постмодернизма и засадить родную почву семенами нового русского модерна на все двадцатые века, и возвести на пьедестал новых Горьких, Шолоховых и Шукшиных. Новый русский модерн, коего сеятелем я себя считаю, должен стать не слабее советского — самого мощного пока что в истории человечества модерна.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Роман о войне в Сирии. A novel about the war in Syria

Ожидаемо возобновилась война в Сирии. Мой роман о ней вновь стал сверхактуальным. Издательства могут заработать на переиздании. Первое издание выпущено в 2023 году в Самаре на средства автора тиражом 150 экземпляров.

Аннотация

В 2015 году молодой казах из нерелигиозной сельской семьи Келген Акбиев, несправедливо, как он считал, уволенный с работы на Тенгизе и отчисленный из Института нефти в Атырау, под влиянием наставника из экстремистской мусульманской секты, отправился в Сирию строить так называемый всемирный халифат. Джихад Келген понимал в первую очередь как возведение невиданного ранее прекрасного справедливого духовного мусульманского государства с новым богоизбранным народом. Вскоре, обманутая «женихом», туда же из Казахстана отправилась его сестра-школьница. В Турции она попала в ужасный переплёт, едва не стоившей ей жизни. Случайное знакомство с русским немцем, опытным инженером и пацифистом, спасло малознающего наивного Келгена от участия в боевых действиях в составе отряда джихадистов. Немец обучил парня новым технологиям геологоразведки нефти и, главное, указал на смертельную для человечества опасность экстремизма джихадистов, презревших букву и дух традиционного мирного Ислама. Келген, разъярённый насилием над сестрой, вновь стал атеистом и вернулся на родину. Там он, «плохой джихадист», каким его считали бойцы-головорезы в отряде, отстаивая социальную справедливость, вступил в борьбу с несправедливым властителем, местным баем, то есть, даже уже не будучи верующим мусульманином, совершил-таки самый почётный джихад.

*****

 Сейчас в Сирии начался второй этап Тридцатилетней войны. Так я назвал эту войну в своей книге «Плохой джихадист». Известно, что в Германии кровопролитная Тридцатилетняя война (1618-1648 гг.) проходила в три этапа и захватила в свою орбиту все германские земли, Богемию, Хорватию, Италию, Австрию, Испанию, Францию, Англию, Голландию, Швецию, Польшу, даже Русь, хотя русские войска участия в боевых действия не принимали, Русь ограничилась поставкой шведской армии большого количества зерна, за которое шведы так и не рассчитались. Погибла треть (!) населения германских земель. Война в Сирии вовлекла Иран, Ирак, Иорданию, Саудовскую Аравию, Катар, Израиль, Ливан, Турцию, Францию, Германию, Великобританию, Украину, США, Россию, наёмников со всего мира, и даже тысячи секс-джихадисток в возрасте от 14 лет. Первый этап сирийской 30-летней войны длился с 2012 по 2020 год, потом было 4-летнее затишье. И вот опять полыхнуло. Содержание моей книги будет актуальным ещё несколько десятилетий.

Предлагаю крупному издательству переиздать мою книгу.

 

Метки: , , , , , , , , , , , ,

Способы выражения авторской позиции в художественном тексте. 3. Ключевые слова

В художественном тексте как частной динамической системе языковых средств выделяются ключевыедля выражения его смысла и соответственно для понимания знаки, которые играют особенно важную роль в установлении внутритекстовых семантических связей и организации читательского восприятия.

Наличие таких знаков в структуре текста подтверждается поэтами и прозаиками. Показательно в этом плане высказывание Блока: «Всякое стихотворение — покрывало, растянутое на остриях слов. Эти слова светятся как звуки. Из-за них существует стихотворение.Тем оно темнее, чем отдалённее эти слова от текста». Блок, как видим, выделяет в поэтическом тексте особые слова, которые играют в нём конструктивную роль, конденсируют его содержание, более того, служат условием его создания и сигналами авторских интенций.

В научной литературе для обозначения подобных знаков используются различные термины, наиболее распространённым из которых является термин «ключевые слова». Термин этот в значительной степени условен: как ключевые знаки в тексте могут выступать не только слова, но и словосочетания и даже предложения. Кроме термина «ключевые слова», употребляются также метафорические термины: «смысловые вехи текста» (А. Соколов), «опорные элементы» (В. Одинцов), «смысловые ядра» (А. Лурия), которые, подчёркивают роль определённых знаков прежде всего в семантической организации текста.

Ключевые слова обладают рядом существенных признаков, которые позволяют дифференцировать их на фоне других лексических единиц. Такими признаками являются:

1) высокая степень повторяемости данных слов в тексте, частотность их употребления; так, в рассказе Бунина «В одной знакомой улице» это слова с семой «память»;

2) способность знака конденсировать, свёртывать информацию, выраженную целым текстом, объединять его основное содержание; ключевые слова в этом плане уподобляются «тексту-примитиву» — минимальной модели содержания того текста, ключом к которому они служат; этот признак особенно ярко проявляется у ключевых слов в позиции заглавия;

3) соотнесение двух содержательных уровней текста: собственно фактологического и концептуального — и получение в результате этого соотнесения нетривиального эстетического смысла данного текста.

Высокая степень повторяемости тех или иных лексических единиц, хотя она безусловно значима, ещё не делает их ключевыми в тексте. Так, в любом художественном тексте особенно частотны личные местоимения, названия мест действия, глаголы перемещения и конкретного физического действия. Однако далеко не всегда они являются знаками, направляющими читательское восприятие и раскрывающими авторские интенции. Только слова (словосочетания), сопрягающие два уровня, два слоя текстовой информации, раскрывающие неодномерные, эстетически организованные смыслы, могут быть признаны ключевыми единицами текста. Отсюда такие важнейшие признаки ключевых слов, как их обязательная многозначность, семантическая осложнённость, реализация в тексте их парадигматических, синтагматических, словообразовательных связей.

Ключевые слова могут встречаться в любой части текста и не имеют фиксированной, жёстко закреплённой в нём позиции. Исследователи заметили, что они нередко концентрируются в начале произведения, а также относительно часто функционируют как заглавия. Однако это лишь тенденция, которая проявляется далеко не всегда. Ключевые слова по-разному распределяются в конкретных текстах, часто не совпадают с заглавием. По-разному (в зависимости от характера текста) решается и вопрос об их количестве.

Если в небольших лирических текстах ключевые знаки могут быть единичными, то, как правило, в больших по объёму текстах используется обычно группа, рядтаких слов. Ключевых знаков в тексте не может быть менее двух. Это объясняется тем, что значимость знака определяется в семантическом пространстве данного конкретного текста, следовательно, в сравнении с другими его знаками, кроме того, поскольку структура текста есть множество связей между его ключевыми знаками, предположение о единственности такого знака заставляет говорить об отсутствии у текста структуры.

Ключевые слова образуют в тексте семантические комплексы: вокруг них группируются синонимичные им единицы, слова, ассоциативно с ними связанные, наконец, однокоренные слова, повтор которых в том или ином контексте, как правило, не случаен.

Ключевые слова базируются на повторе, составляют семантическую доминантутекста, а также могут образовывать значимые для его интерпретации сквозные оппозиции.

Пример. «Солнце мёртвых» Шмёлева: ключевые слова в структуре текста

Шмелёв. И. 2-е изд. Париж. 1949 г.

Жанровое определение, выбранное писателем для своего произведения, —эпопея— предполагает монументальность формы, проблематику общенародной значимости, изображение «субстанционных» (Гегель) событий и исторических коллизий.

«Солнце мёртвых» И.С. Шмёлева посвящено событиям Гражданской войны в Крыму и лишено, в отличие от традиционной эпопеи, исторической дистанции и монументальности формы. Повествование ведётся от первого лица, при этом имя повествователя, как и детали его судьбы, остаются неизвестными читателю. Повествование лишено эпического бесстрастия: оно пронизано прямыми оценками повествователя, включает, например, эмоционально-страстные обращения к разным адресатам, как внутритекстовым, так и внетекстовым, см., например:

«Тогда я нашёл тебя, товарищ моей работы, дубовый пень…»;

«Слышал ли ты, старик, как домовито-детски мы толковали, куда бы тебя поставить…»;

«— И ты, Лондон гордый, крестом и огнём храни Вестминстерское своё аббатство! Придёт день туманный — и не узнаешь себя…»

Действие произведения происходит в также остающемся неназванным «беленьком городке с древней, от генуэзцев, башней». Пространство эпопеи, казалось бы, предельно ограничено: «… этот крохотный городок у моря — это ведь только пятнышко на бескрайних пространствах наших, маковинка, песчинка…»Текст произведения строится как ряд рассказов, отражающих конкретные впечатления повествователя, и не имеет чётко очерченного сюжета: «Не будет конца… Жизнь не знает концов, начал…»

Только заглавия достаточно автономных глав выделяют отдельные звенья сюжета, указывают на конец, «обрыв», исчерпанность той или иной намеченной в повествовании сюжетной линии, см. например, такие заглавия, как «Игра со смертью», «Миндаль поспел», «Конец Павлина», «Конец Бубика», «Конец Тамарки», «Три конца». Показательно мнение А. Амфитеатрова: «Не знаю: литература ли «Солнце мёртвых»? Ибо более страшной книги не написано на русском языке. Шмёлев <…> только рассказывает день за днём, шаг за шагом «эпопею» своего крымского, обывательского существования в голодный год под большевистским гнётом; — и… страшно! За человека страшно!» На первый взгляд, произведение Шмёлева может восприниматься как серия частных документальных или полудокументальных свидетельств о жизни в Крыму людей, застигнутых стихией революции и Гражданской войны. Обратимся, однако, к ключевым словам текста.

Наиболее употребительными в тексте «Солнца мёртвых» являются слова «солнце» — 96 употреблений, «умирать»и его синонимы («помирать», «погибать») — 117, «убивать» — 69 и его синонимы (как общеязыковые, так и контекстуальные) — 97, «смерть» — 36, «камень»и его производные — 68, «пустыня» («пустота», «пустырь»)— 53, «кровь» — 49 употреблений. Уже перечень наиболее частотных в тексте слов определяет особенности картины мира, изображённого в «эпопее»: это мир, где господствует смерть. «О чём книга И.С. Шмелёва? — писал И. Лукаш. — О смертирусского человека и русской земли. О смертирусских трав и зверей, русских садов и русского неба. О смертирусского солнца. О смертивсей вселенной, когда умерла Россия, — о мёртвом солнце мёртвых».

Повтор наиболее частотных в произведении слов с семой «смерть» (а они дополняются в тексте и повтором слова «мёртвый»,вынесенногов позицию заглавия, и употреблением других слов, также относящихся к семантическому полю «смерть»: «гроб», «могила», «похороны», «конец»и др.) определяет целостность текста, максимально обобщает изображаемое в нём, соотносит разные его фрагменты и различные сюжетные линии, эстетически преображает) бытовые наблюдения.

Все персонажи «эпопеи» Шмёлева оказываются причастными к Смерти. Они или умирают (помирают, погибают), или убивать ходят, ср.: 

«Закинулся головой, протяжно вздохнул [Кулеш] <…> и помер. Тихо помер. Так падает лист отживший». «— Не знаю, сколько убивают на Чикагских бойнях. Тут дело было проще: убивали и зарывали. А то и совсем просто: заваливали овраги. А то и совсем просто-просто: выкидывали в море».

И глагол «умирать»,и глагол «убивать»последовательно используются в тексте в формах трёх времён: настоящего, прошедшего и будущего. Смерть властвует в трёх временных измерениях, и её власти подчинены даже дети, обычно символизирующие будущее:

«— Мы… Коряка… убьём! Камнем убьём!.. — крикнул галчонок и погрозил кулачком».

Смерть в тексте персонифицируется (см., например: «Смерть у дверей стоит, и будет стоять упорно, пока не уведёт всех. Бледной тенью стоит и ждёт!»),а сочетаемость глаголов «умирать» и «убивать»расширяется, в результате их семантика усложняется: «убивают», например, время, мысли, будущее, день.Расширяется и сфера сочетаемости эпитета «мёртвый»: так, мёртвым рисуется море, мёртвым представляется уголок сада, например: «Мёртвое море здесь… Съедено, выпито, выбито — всё. Иссякло».

Семантическая доминанта текста определяет и характер индивидуально-авторских новообразований «смертёныш» и «день-смерть». Экспрессивно-оценочное существительное «смертёныш»служит обозначением ребёнка: 

«Я видел смертёныша, выходца из другого мира — из мира Мёртвых… За мною стоял, смотрел на меня… смертёныш!Это был мальчик лет десяти-восьми, с большой головой на палочке-шейке, с ввалившимися щеками, с глазами страха. На сером лице его беловатые губы присохли к дёснам, а синеватые зубы выставили — схватить».

С одной стороны, в основе этого слова лежит метафорическая мотивация («похожий на смерть»), с другой — новообразование явно имеет семантику «детёныш смерти». Человек будущего мира, появляющийся в финальной главе повествования с символическим заглавием «Конец концов», оказывается «смертёнышем». Настоящее же повествователя оценивается им как «день-смерть»: «В тишине рождающегося дня-смертипонятны и повелительны для меня зовы-взгляды». Составное новообразование «день-смерть»многозначно и характеризуется семантической ёмкостью: это и день господства Смерти, и день (жизнь), превращающийся в свою противоположность — смерть, и день памяти о мёртвых.

Мир смерти, изображённый в «эпопее» Шмёлева, одновременно оказывается миром расширяющейся «пустоты». К ключевым словам повествования, кроме единиц семантического поля «смерть» относятся однокоренные лексические единицы «пустырь» — «пустота» — «пустыня»,образующие текстовое слово в образовательное гнездо. Их связь и семантическая близость подчёркиваются самим автором при помощи морфемного повтора, объединяющего, например, соседние абзацы одной главы, см. главу «Там, внизу»:

                        «Иду мимо Виллы Роз. Всё — пустыня…

                        Я иду, иду. Пляжем пустым иду, пустырём…»

Ключевые слова этого семантического ряда обозначают конкретные реалии изображаемого пространства и одновременно выражают в тексте как целом концептуально-фактическую информацию. Мир Смерти становится миром пустыни и душ «пустых».

Художественное пространство «Солнца мёртвых» динамично: пустота усиливается в нём постепенно. В первых главах повествования ключевые слова этого ряда выступают ещё преимущественно в прямых значениях, затем они приобретают значение символическое. Распространение пустоты подчёркивается в авторских характеристиках: так, глава «Конец Павлина» заканчивается фразой «Пустоты всё больше», в главе же «Там, внизу» уже «всё — пустыня».

«Пустыня» («пустота») связана в тексте и с образом времени. Прошлое оценивается повествователем как борьба с «пустырём», с «камнем». См., например: «Я хочу перенестись в прошлое, когда люди ладили с солнцем, творили сады в пустыне».Настоящее же изображается как возвращение пустыни и отказ от исторического прогресса: «Я слышу рёвы звериной жизни, древней пещернойжизни, которую знавали эти горы, которая опять вернулась». В торжествующем «древнем» мире, в вернувшемся мире «пещерных предков», расширяющаяся пустыня соседствует с «дремучими» лесами, где «валит-катит Баба-яга в ступе своей железной, шестом погоняет, помелом след заметает… помелом железным. Шумит-торкает по лесам, метёт. Железной метлой метёт».Мотив возвращения в «пещерные» языческие времена определяет появление мифологических образов, однако эти мифологические образы проецируются на современную Шмёлеву эпоху: мифологический образ«железная метла» Бабы-яги трансформируется в клишированную политическую метафору «помести (врагов) железной метлой»:

«Гудит в моей голове чёрное слово «метлой железной». Откуда оно, это проклятое слово? Кто его вымолвил?.. «Помести Крым железной метлой»… Я до боли хочу понять, откуда это?»

Оппозиция, в которую вступает ключевое слово «пустыня»: «пустыня» (пустота) — «живая жизнь» — дополняется, таким образом, оппозицией «железо (источник гибели, смерти) — жизнь». Эти оппозиции взаимодействуют: «железная сила», враг естественного, природного начала, обрекает мир на пустоту, угрожает жизни, солнцу.

Высокой степенью многозначности, многомерности выражаемых им смыслов обладает в «эпопее» ключевое слово «камень»,также связанное с мотивом расширяющейся пустыни. Слово «камень»,во-первых, регулярно выступает в тексте в прямом значении как обозначение деталей крымского пейзажа, см., например: 

«Ноги избил о камни,выцарапываясь по кручам»,

«Ковыляет по павлиньему пустырю, за балкой, хромая рыжая кляча… Понюхает жаркий камень,отсохшее перекати-поле. Ещё ступит: опять камень…»

Во-вторых, в слове «камень», семантика которого в тексте постепенно расширяется, актуализируется сема «бесстрастие»: 

«Солнце смеётся, невзирая на страдания людей, камень улыбается»,

«Смотрят на него горы…»,

«Я вижу тайную их улыбку — улыбку камня».

В тексте учитывается также общеязыковое переносное значение слов «камень»,«каменный»:в контекстах, описывающих мучения, голод и смерть, они выражают такие смыслы, как «бесчувственность» и «жестокость». Традиционная метафора «каменное сердце»дополняется индивидуально-авторским сравнением: дýши пустые и сухие, «как выветрившийся камень».

Ключевое слово «камень»сближается в тексте со словом «пустыня»и служит средством развёртывания мотива борьбы с нею. Победа культуры над хаосом и «пещерной дикостью» — это и победа над «камнем», в изображаемом же Шмелёвым мире всё «дичает, год за годом уходит в камень».Камень, таким образом, выступает в тексте и как символ одичания, упадка, гибели нравственных начал. Это концептуально значимое слово противопоставляется лексическим единицам «огонь», «свет».

Ключевое слово «камень»в тексте последовательно метафоризируется. Одна из метафор связана с образом повествователя и подчёркивает ненужность и беспомощность человека в страшном мире смерти и утраты души: 

«Я… Кто такой это — я?! Камень, валяющийся под солнцем. С глазами, с ушами — камень».

Слово «камень» характеризуется семантической диффузностью, наложением и взаимодействием разных смыслов. Употребляясь как символ, оно достигает высокой степени обобщения: «Звери, люди — все одинаковые, с лицами человечьими, бьются, смеются, плачут. Выдернутся из камня — опять в камень»(глава «Праведница-подвижница»). При этом слово-символ «камень» носит амбивалентный характер: камень в тексте не только знак одичания, утраты сострадания, милосердия и достоинства, но и знак спасения. «Камень» может быть «ясным», «благодатным»: 

«Я благодарно смотрю на горы, затянувшиеся жаркой дымкой. Они [выделено самим Шмелёвым] уже там теперь! Благодатный камень!.. Хоть шестеро жизнь отбили!»

Таким образом, ключевое слово «камень»обладает концептуальной значимостью и выражает в тексте «Солнца мёртвых» различные противопоставленные друг другу смыслы: твёрдость и надёжность камня могут служить антитезой разрушению, упадку, одичанию, жестокости и смерти. Однако именно последние смыслы доминируют в семантической композиции «эпопеи». В одной из её последних глав появляется совмещённый образ «камня-тьмы»:объединение именно таких компонентов актуализирует в первом из них семы «мрак», «разрушение», «одичание», при этом в соседнем абзаце текста вновь появляется ключевое слово-символ «пустыня»:

«Камень забилОгонь. Миллионы лет стоптаны! Миллиарды труда сожрали за один день! Какими силами это чудо? Силами камня-тьмы.Я это вижу, знаю. Синей Кастели нет: чёрная ночь-пустыня…»

Ключевое слово — это лексическая единица, разные значения которой одновременно реализуются в тексте, при этом в нём обязательно актуализируются и её деривационные и ассоциативные связи.

Особое место в семантической структуре текста занимает ключевое слово «солнце»,вынесенное в позицию заглавия и включённое в оксюморонное сочетание со словом «мёртвых».Оно прежде всего выступает в своём прямом значении, однако для организации текста более важны «приращения смысла», его семантические преобразования. Солнце в «эпопее» Шмелёва олицетворяется: в метафорах, включающих это ключевое слово, регулярно используются антропоморфные характеристики (солнце «обманывает», «смеётся», «помнит»и др.). Солнце, с одной стороны, источник света, тепла и соответственно жизни, с другой стороны, оно, как и камень, бесстрастно взирает на муки людей (отметим параллель «смех»солнца — «улыбка»камня).

Движение солнца определяет в «эпопее» отсчёт времени, см. образ «солнце-часы».Течение времени воспринимается персонажами «Солнца мёртвых» через смену дня и ночи, через закаты и восходы. Возвращение «древнего» Хаоса связано с установлением в мире циклического времени, воплощением которого и является «солнце».

Солнце изображается в «эпопее» и как божественное око, взирающее на мир, это символ божественного света, с ним связываются представления о высших ценностях, утраченных в «пещерной» жизни: 

«Не могу ещё превратиться в камень! С детства ещё привык отыскивать Солнце Правды [выделено самим Шмелёвым]. Где Ты, Неведомое?Какое Лицо Твоё?(глава «Волчье логово»).

В распадающемся мире, где горы и море только «экран ада», солнце остаётся единственным средоточием памяти обо всем бывшем на земле: 

«Приглядывается солнце, помнит: Баба-яга в ступе своей несётся, пестом погоняет, помелом след заметает… Солнце все сказки помнит…Вбирает в себя. Время придёт — прочтётся» (глава «Про Бабу-ягу»).

С образом солнца связан, как видим, план будущего.

Ключевое слово «солнце»,служащее символом света, в «эпопее» Шмёлева приобретает, однако, и противоположные смыслы: солнце может утрачивать свой традиционный атрибут — золото — ихарактеризоваться метафорами «олово», «жесть». Источник тепла в мире смерти оказывается холодным и пустым, ср.: 

«Ну, покажи свои глазки… Солнце! И в них солнце… только совсем другое — холодное и пустое. Это солнце смерти. Как оловянная плёнка — твои глаза, и солнце в них оловянное, пустое солнце» (глава «Что убивать ходят»),

«И вот выглянет на миг солнце и выплеснет бледной жестью… воистину — солнце мёртвых! Самые дали плачут» (глава «Хлеб с кровью»).

Образ «погасающего» солнца, солнца «уходящего», «идущего к закату», в последних главах повествования связан с темой смерти, овладевшей одичавшим миром.

Итак, образ солнца в «эпопее» Шмёлева, как и образ камня, амбивалентен. Противопоставление смыслов, им выражаемых, разграничивает два ключевых словосочетания, употребляемых в тексте: «солнце смерти» и «солнце мёртвых»(заглавие произведения). «Солнце смерти» — солнце «холодное», «пустое», «оловянное», солнце, «смеющееся» над страданиями людей и предвещающее новые смерти с началом дня, наконец, это солнце, которое «погасает», покидая вернувшуюся в Хаос землю; «Солнце мёртвых» — божественное око, источник света и жизни, сохраняющий память об ушедших. Не случайно в последней главе произведения повествователь обращается к Символу веры: 

«Весна… Золотыми ключами, дождями тёплыми, в грозах, не отомкнет ли она земные недра, не воскресит ли Мёртвых? Чаю Воскресения мёртвых!Я верю в чудо! Великое Воскресение — да будет!»(глава «Конец концов»).

Как заметил философ И. Ильин, «заглавие «Солнце мёртвых» — с виду бытовое, крымское, историческое — таит в себе религиозную глубину: ибо указует на Господа, живого в небесах, посылающего людям и жизнь, и смерть, — и на людей, утративших его и омертвевших во всём мире».

Итак, ключевые слова выражают в тексте не только содержательную, но и содержательно-концептуальную и содержательно-подтекстовую информацию. Они отражают индивидуально-авторское видение описываемых реалий и явлений и выделяют «субстанционные» категории. В тексте «Солнца мёртвых» ключевые слова образуют ряд связанных отношениями обусловленности «опорных» знаков аксиологического (оценочного) характера, преобразующих бытовой план повествования и служащих ключом к метафорическому плану произведения: изображаемый Шмелёвым мир — мир смерти и жесточайшего насилия, приближающийся в результате к «древней пещерной» жизни, распадающийся и обращающийся в «пустоту» и «камень», при этом признаки умирания, пустоты и «каменности» распространяются и на души людей, отпавших от Бога. Неминуемость же Божьего суда связана в тексте с ключевым образом — символом Солнца.

Для ключевых слов художественного текста часто характерна культурная значимость:эти единицы связаны с традиционными символами, отсылают к мифологическим, библейским образам, вызывают у читателя историко-культурные ассоциации, создают в произведении широкое межтекстовое «пространство». Эта особенность ключевых слов ярко проявляется в «Солнце мёртвых», где они в символическом употреблении связаны с мифологемами или актуализируют соотнесённость с библейскими образами. Так, использование в тексте ключевого слова «солнце»опирается на его символические значения в Священном Писании, в котором делающий всё ясным и открытым свет солнца служит символом возмездия и праведного наказания, истинное же солнце, «истинный свет, коего видимое нами солнце служит только слабым отблеском, есть Вечное Слово, Господь, Христос… Он есть Солнце Правды(Мал. IV, 2), истинный свет (Иоанн, I, 9)». «Захождение» солнца символизирует гнев божий и наказание за грехи, страдания и бедствия. Праведники, возрождённые словом Божиим, некогда воссияют, как солнце.Все отмеченные смыслы, связанные с символическим употреблением слова «солнце»в Священном Писании, значимы для текста «Солнца мёртвых» и актуализируются в нём.

Связь с библейскими образами важна и для характеристики образа автора: солнце в Священном Писании — устойчивый атрибут носителя Слова Божьего. Повествователь, страстно обличающий власть «железа», насилие и омертвление души, тем самым сближается с библейским пророком (см. обращения-предсказания, обращения-инвективы, пронизывающие текст).

Употребление же ключевого слова «камень»отражает взаимодействие библейской и славянской мифологической символики. В Священном Писании камень (бессловесный камень) — аллегория ожесточения сердца, а «груды» камней — символ наказания за грехи. В славянской мифологии камень, один из первоэлементов мира, символ «мёртвой» природы, а возникновение крупных камней, каменных глыб также часто объясняется «окаменением» людей, наказанных за грехи. Мотив «окаменения» варьируется в тексте «эпопеи» Шмелёва: в камень обращаются души людей, камень вытесняет живое пространство.

Ключевые слова могут отсылать и к текстам литературных произведений. Так, возможно, что образ солнца у Шмелёва соотносится с мотивами и образами прозы Достоевского, который оказал огромное влияние на писателя. Образ солнца, связанный в произведениях Достоевского с мотивом причастности к мирозданию, одновременно взаимодействует с мотивом смерти. В повести «Кроткая», например, солнце, которое «живит вселенную», бесстрастно освещает трагедию героя и воспринимается им как «мертвец» — образ солнца раздвигает рамки повествования до вселенских масштабов: «Говорят, солнце живит вселенную. Взойдёт солнце и — посмотрите на него, разве оно не мертвец?..» Отзвуки этого контекста заметны в «эпопее» Шмелёва. Ключевые слова, таким образом, включают «Солнце мёртвых» в диалог с другими произведениями, актуализируют аллюзии и реминисценции.

Ключевые слова в тексте «Солнца мёртвых» выделены повторами разных типов: лексическими, синонимическими, морфемными, синтаксическими. В ряде глав интенсивность повторов столь высока, что на их основе возникают частные лейтмотивы отдельных композиционных частей произведения (см., например, главы «Пустыня», «Что убивать ходят»). Ключевые слова в «эпопее» Шмелёва в ряде случаев выделяются автором и графически. Они последовательно занимают сильные позиции текста (заглавие произведения, названия отдельных глав, их начало или конец). Разные способы выделения ключевых слов в тексте в их взаимодействии концентрируют внимание читателя на его сквозных образах и знаках, важных для понимания «эпопеи».

 

Метки: , , , , , , , , , , , , ,

Способы выражения авторской позиции в художественном тексте. 2. Заглавие

Одним из важнейших компонентов текста является его заглавие. Находясь вне основной части текста, оно занимает абсолютно сильнуюпозицию в нём. Это первыйзнак произведения, с которого начинается знакомство с текстом. Заглавие активизирует восприятие читателя и направляет его внимание к тому, что будет изложено далее. Заглавие — это компрессированное, нераскрытое содержание текста. Его можно метафорически изобразить в виде закрученной пружины, раскрывающей свои возможности в процессе развёртывания.

Заглавие вводит читателя в мир произведения. Оно в конденсированной форме выражает основную тему текста, определяет его важнейшую сюжетную линию или указывает на его главный конфликт. Таковы, например, заглавия повестей и романов Тургенева «Первая любовь», «Отцы и дети», «Новь».

Заглавие может называть главного героя произведения («Евгений Онегин», «Обломов», «Анна Каренина», «Иванов») или выделять сквозной образ текста. Так, в повести А. Платонова «Котлован» именно слово «котлован»служит формой ключевого образа, организующего весь текст: в котловане люди затеяли «посадить <…> вечный, каменный корень неразрушимого зодчества» — «общепролетарское здание, куда войдут на вечное справедливое поселение трудящиеся всей земли». «Здание» будущего оказывается страшной утопией, пожирающей своих строителей. В финале повести с образом котлована прямо связаны мотивы смерти и «адской пропасти»: «… все бедные и средние мужики работали с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропастикотлована».Котлован становится символом губительной утопии, отчуждающей человека от природы и «живой жизни» и обезличивающей его. Обобщающий смысл этого заглавия раскрывается в тексте постепенно, при этом семантика слова «котлован» расширяется и обогащается.

Заглавие текста может указывать на время и место действия и тем самым участвовать в создании художественного времени и пространства произведения, см., например, такие заглавия, как «Полтава» Пушкина, «После бала» Толстого, «В овраге» Чехова, «Ущелье» Бунина, «Петербург» Белого, «Осенью» Шукшина. Наконец, заглавие произведения может содержать прямое определение его жанра или косвенно указывать на него, вызывая у читателя ассоциации с конкретным литературным родом или жанром: «Письма русского путешественника» Карамзина, «История одного города» Салтыкова-Щедрина.

Заглавие может быть связано с субъектно-речевой организацией произведения. Оно в этом случае выделяет или план повествования, или план персонажа. Так, заглавия текстов могут включать отдельные слова или развернутые реплики персонажей и выражать их оценки. Такой приём характерен, например, для рассказов Шукшина («Срезал», «Крепкий мужик», «Мой зять украл машину дров», «Забуксовал», «Миль пардон, мадам» и др.). При этом оценка, выраженная в заглавии, может не совпадать с авторской позицией. В рассказе Шукшина «Чудик», например, «странности» героя, вызывающие непонимание окружающих, с точки зрения автора, свидетельствуют о незаурядности героя, богатстве его фантазии, поэтическом взгляде на мир, стремлении в любой ситуации преодолеть власть стандарта и безликость.

Заглавие непосредственно обращено к адресату текста. Не случайно некоторые заглавия произведений представляют собой вопросительные или побудительные предложения: «Кто виноват?» Герцена, «Что делать?» Чернышевского, «За что?»  Толстого, «Живи и помни» Распутина.

Таким образом, заглавие художественного произведения реализует различные интенции. Оно, во-первых, соотносит сам текст с его художественным миром: главными героями, временем действия, основными пространственными координатами и др.: «Гусев» Чехова, «Хаджи-Мурат» Толстого, «Весна в Фиальте» Набокова. Во-вторых, заглавие выражает авторское видение изображаемых ситуаций, событий и пр., реализует его замысел как целостность, например, такие заглавия, как «Герой нашего времени» Лермонтова, «Преступление и наказание» Достоевского, «Обыкновенна история»  Гончарова. Заглавие художественного текста в этом случае есть не что иное, как первая интерпретацияпроизведения, причём интерпретация, предлагаемая самим автором. В-третьих, заглавие устанавливает контакт с адресатом текста и предполагает его творческое сопереживание и оценку.

В том случае, если доминирует первая интенция, заглавие произведения чаще всего представляет собой имя персонажа, номинацию события или его обстоятельств (времени, места). Во втором случае заглавие обычно оценочно, наконец, доминирование рецептивной интенции называния обнажает адресованностьзаглавия воспринимающему сознанию; такое имя проблематизирует произведение, оно ищет адекватной читательской интерпретации. Примером такого заглавия может служить название романа Лескова «Некуда» или «Дар» Набокова.

Между заглавием и текстом существуют особые отношения: открывая произведение, заглавие требует обязательного возвращения к нему после прочтения всего текста, основной смысл названия всегда выводится из сопоставления с уже прочитанным полностью произведением. Как завязь в процессе роста разворачивается постепенно — множащимися и длиннющими листами, так и заглавие лишь постепенно, лист за листом, раскрывает книгу: книга и есть — развернутое до конца заглавие, заглавие же стянутая до объёма двух-трёх слов книга.

Заглавие находится с текстом в своеобразных тема-рематических отношениях. Первоначально название является темой художественного сообщения. Текст же по отношению к названию всегда находится на втором месте и чаще всего является ремой. По мере чтения художественного текста заглавная конструкция вбирает в себя содержание всего художественного произведения. Заглавие, пройдя через текст, становится ремой целого художественного произведения. Функция номинации (присвоения имени) текста постепенно трансформируется в функцию предикации (присвоения признака) текста.

Обратимся, например, к заглавию одного из рассказов Б.К. Зайцева «Атлантида». Произведение во многом автобиографично: в нём повествуется о последнем годе учёбы будущего писателя в Калужском реальном училище и любовно изображается быт старой Калуги. Слово «Атлантида»в тексте при этом ни разу не используется — оно употреблено только как его первый рамочный знак; в финале же рассказа — в последнем предложении текста, т. е. в его сильной позиции,— появляется обобщающая метафора, коррелирующая с заглавием:

«Сквозь возбуждение, волнение, впереди была жизнь, через неё идти, она готовила и радости, и скорби. Сзади же Воскресенская и Александра Карловна, и колесо, и Капа, и театр, и улицы со впервые озарившим их видением — всё погружалось в глубину лёгких морей».

Текст, таким образом, характеризуется своеобразной кольцевой композицией: заглавие как смысловая доминанта произведения соотносится с его финальной метафорой, уподобляющей прошлое уходящему в глубину вод миру. Заглавие «Атлантида» в результате приобретает характер ремы и по отношению к тексту выполняет функцию предикации: признак, им выделяемый, распространяется на всё изображаемое.Описанные в нём ситуации и реалии сопоставляются с затопленной великой цивилизацией. «В глубину морей» уходят не только годы юности героя, но и тихая Калуга с её патриархальным бытом, и старая Россия, память о которой хранит повествователь: 

«Так вот течёт, проходит всё: часы, любовь, весна, малая жизнь малых людей… Россия, вновь, всегда Россия!»

Заглавие рассказа, таким образом, выражает авторскую оценку изображаемого и конденсирует в себе содержание произведения. Его предицирующий характер влияет и на семантику других его элементов: только с учётом символического значения заглавия в контексте целого определяется многозначность повторяющегося прилагательного «последний»и лексических единиц с семантикой «тонуть», «уходить под воду».

Организуя читательское восприятие, заглавие создает эффект ожидания.Показательно, например, отношение ряда критиков 70-х годов XIX в. к повести Тургенева «Вешние воды»: Судя по её заглавию «Вешние воды», иные предполагали, что Тургенев затронул опять все ещё не вполне решённый и разъяснённый вопрос о молодом поколении. Думали, что названием «Вешние воды» Тургенев хотел обозначить разлив юных сил, ещё не улегшихся в берега. Заглавие повести могло вызвать эффект «обманутого ожидания», однако уже следующий за ним эпиграф:

                                        «Весёлые годы,

                                        Счастливые дни —

                                        Как вешние воды

                                        Промчались они!» —

уточняет смысл названия и направляет восприятие адресата текста. По мере же знакомства с повестью в заглавии актуализируются не только смыслы, выраженные в ней, но и смыслы, связанные с развёртыванием образов текста, например: «первая любовь», «пылкость чувств».

Заглавие художественного произведения служит актуализатором практически всех текстовых категорий. Так, категория информативности проявляется в номинативной функции заглавия, которое называет текст и соответственно содержит информацию о его теме, героях, времени действия и др. Категория завершённости находит своё выражение в ограничительной функции заголовка, который отделяет один завершённый текст от другого. Категория модальностипроявляется в способности заглавия выражать разные типы оценок и передавать субъективное отношение к изображаемому в произведении. Так, в рассказе Бунина «Ворон» троп, вынесенный в позицию заглавия, оценочен:в персонаже, называемом «вороном», подчёркивается «тёмное», мрачное начало, а оценка повествователя (для рассказа характерно повествование от первого лица) совпадает с авторской. Заглавие текста может выступать и как актуализатор его связности.В том же рассказе «Ворон» слово-символ, вынесенное в заглавие, неоднократно повторяется в тексте, при этом сквозной образ варьируется, повтор связан с обратимостью тропов. Сравнение сменяется метафорой, метафора — метафорическим эпитетом, эпитет — метаморфозой.

Наконец, заглавие теснейшим образом связано с текстовыми категориями проспекции и ретроспекции.Заглавиенаправляет читательское внимание, «предсказывает» возможное развитие темы (сюжета): так, для читателя, знакомого с традиционной символикой образа ворона, заглавие рассказа Бунина уже содержит смыслы «тёмный», «мрачный», «зловещий». Возвращение же адресата текста к заглавию после прочтения произведения обусловливает связь названия с категорией ретроспекции. Обогащённое новыми смыслами, заглавие в аспекте ретроспекции воспринимается как обобщающий знак-«рема», первичная интерпретация текста взаимодействует уже с читательской интерпретацией; целостного произведения с учётом всех его связей. Так, в контексте целого заглавия «Ворон» символизирует не только тёмное, мрачное начало, разлучающее героев, но и беспощадный рок.

Выбор удачного заглавия — результат напряжённой творческой работы автора, в процессе которой названия текста могут меняться. Так, Достоевский в ходе работы над романом «Преступление и наказание» отказался от первоначального названия «Пьяненькие», выбрав заглавие, более ярко отражающее философскую проблематику произведения. Заглавию романа-эпопеи «Война и мир» предшествовали отвергнутые затем Толстым названия «Три поры», «С 1805 по 1814 год», «Война», «Всё хорошо, что хорошо кончается».

Заглавия произведений исторически изменчивы. Для истории литературы характерен переход от многословных, часто двойных заглавий, содержащих пояснения-«подсказки» для читателя, к кратким, ёмким по смыслу заглавиям, требующим особой активности в восприятии текста, ср., например, заглавия произведений XVIII — начала XIX в. и XIX—XX вв.: «Плач Юнга, или Нощные Размышления о жизни, смерти и т. д.», «Российский Вертер, полусправедливая повесть, оригинальное сочинение М.С., молодого чувствительного человека, несчастным образом самопроизвольно прекратившего свою жизнь» (двойные заглавия) — «Выстрел», «Дар» (краткие заглавия).

В литературе XIX—XX вв. заглавия в структурном отношении разнообразны. Они обычно выражаются:

1) одним словом, преимущественно именем, существительным в именительном падеже или других падежных формах: «Левша» Лескова, «Игрок» Достоевского, «Деревня» Бунина, «На пеньках» Шмелёва и др.; реже встречаются слова других частей речи: «Мы» Замятина, «Никогда» Гиппиус;

2) сочинительным сочетанием слов: «Отцы и дети» Тургенева, «Преступление и наказание» Достоевского, «Мать и Катя» Зайцева, «Мастер и Маргарита» Булгакова;

3) подчинительным словосочетанием: «Кавказский пленник» Толстого, «Господин из Сан-Франциско» Бунина, «Няня из Москвы» Шмелёва и др.;

4) предложением: «Правда — хорошо, а счастье — лучше» Островского, «Яблони цветут» Гиппиус, «Сильные идут дальше» Шукшина, «Я догоню вас на небесах» Погодина.

Чем более лаконично заглавие, тем более семантически ёмким оно является. Поскольку заглавие призвано не только установить контакт с читателем, но и вызвать у него интерес, оказать на него эмоциональное воздействие, в названии текста могут использоваться выразительные возможности языковых средств разных уровней. Так, многие заглавия представляют собой тропы, включают звуковые повторы, новообразования, необычные грамматические формы («Итанесиэс», «Страна нетов» С. Кржижановского), преобразуют названия уже известных произведений («Была без радости любовь», «Горе от ума», «Живой труп», «Перед восходом солнца» М. Зощенко), используют синонимические и антонимические связи слов и др.

Заглавие текста, как правило, многозначно.Слово, вынесенное в позицию заглавия по мере развёртывания текста постепенно расширяет объём своего значения. Оно, как магнит, притягивает все возможные значения слова и объединяет их. Обратимся, например, к заглавию поэмы Гоголя «Мёртвые души». Это ключевое словосочетание приобретает в тексте произведения не одно, а, по меньшей мере, три значения.

Во-первых, «мёртвые души» — клишированное выражение официально-делового, бюрократического стиля, обозначающее умерших крепостных крестьян. Во-вторых, «мёртвые души» — метафорическое обозначение «небокоптителей» — людей, живущих пошлой, суетной, бездуховной жизнью, само существование которых уже становится небытием. В-третьих, «мёртвые души» — оксюморон: если слово «душа» обозначает неуничтожимое бессмертное ядро личности, то его сочетание со словом «мёртвая» алогично. В то же время этот оксюморон определяет противопоставление и диалектическую связь в художественном мире поэмы двух основных начал: живого (высокого, светлого, одухотворенного) и мёртвого. Особая сложность концепции Гоголя состоит не в том, что за мёртвыми душами есть души живые, а в обратном: живое нельзя искать вне мёртвого, оно сокрыто в нём как возможность, как подразумеваемый идеал — вспомни прячущуюся «где-то за горами» душу Собакевича или обнаруживаемую только после смерти душу прокурора.

Однако заглавие не только «собирает» различные значения слов, рассеянных в тексте, но и отсылает к другим произведениям и устанавливает связи с ними. Так, многие заглавия являются цитатными («Как хороши, как свежи были розы» Тургенева, «Лето Господне» Шмелёва, «Уже написан Вертер» Катаева) или включают в свой состав имя персонажа другого произведения, тем самым открывая диалог с ним («Степной король Лир» Тургенева, «Леди Макбет Мценского уезда» Лескова).

В значении заглавия всегда сочетаются конкретность и обобщённость (генерализация). Конкретность его основана на обязательной связи заглавия с определённой ситуацией, представленной в тексте, обобщающая сила заглавия — на постоянном обогащении его значениями всех элементов текста как единого целого. Заглавие, прикреплённое к конкретному герою или к конкретной ситуации, по мере развёртывания текста приобретает обобщающий характер и часто становится знаком типичного. Это свойство заглавия особенно ярко проявляется в тех случаях, когда заглавием произведения служит имя собственное. Многие фамилии и имена в этом случае становятся поистине говорящими, например, «Обломов».

Таким образом, важнейшими свойствами заглавия являются его многозначность, динамичность, связь со всем содержанием текста, взаимодействие в нём конкретности и генерализации.

Заглавие по-разному соотносится с текстом произведения. Оно может отсутствовать в самом тексте, в этом случае оно возникает как бы «извне». Однако чаще заглавие неоднократно повторяется в произведении. Так, например, заглавие рассказа Чехова «Ионыч» отсылает к последней главе произведения и отражает уже завершившуюся деградацию героя, знаком которой на лексическом уровне текста становится переход от основного средства обозначения героя в рассказе — фамилии «Старцев» — к фамильярной форме «Ионыч».

В рассказе Т. Толстой «Круг» заглавие поддерживается в тексте повторами разных типов. С образом круга связано уже начало рассказа: «… Мир замкнут, и замкнут он на Василии Михайловиче».В дальнейшем этот образ то иронически снижается и «обытовляется» («Я всё-таки пока пройдусь, сделаю кружочек»),то включается в ряд, серию тропов («в толще городского клубка,в тугом мотке переулков…»), то сочетается с образами, обладающими космической и экзистенциальной символикой («Он попросту нашарил впотьмах и ухватил обычное очередное колесо судьбыи, перехватывая обод обеими руками, по дуге, по кругу добрался бы, в конце концов, до себя самого — с другой стороны»),то подчёркивается рефреном: «Солнце и луна всё бегут и бегут, догоняя друг друга, по кругу, по кругу, по кругу.— Вороной конь внизу храпит и бьёт копытом, готовый скакать… по кругу, по кругу, по кругу». Врезультате заглавие «Круг» приобретает характер обобщающей метафоры, которая может быть интерпретирована как «круг судьбы» и как замкнутость героя на самом себе, его неспособность выйти за пределы собственного «Я».

В рассказе Набокова с тем же заглавием «Круг» образ круга актуализируется употреблением слов, включающих сему «круг» не только как дифференциальную, но и как периферийную или ассоциативную, см., например: 

«Гармониками отражались сваи в воде, свиваясь и развиваясь…»; «Вращаясь, медленно падал на скатерть липовый летунок»; «Здесь как бы соединялись кольцами липовой тени люди разбора последнего».

Ту же функцию выполняют лексико-грамматические средства со значением повторяемости. Круг символизирует особую композицию рассказа, круговое строение имеет и повествование в нём. Рассказ открывается логико-синтаксической аномалией: 

«Во-вторых: потому что в нём разыгралась бешеная тоска по России. В-третьих, наконец, потому что ему было жаль своей тогдашней молодости — и всего связанного с нею».

Начало же этого синтаксического построения завершает текст: 

«А было ему беспокойно по нескольким причинам. Во-первых, потому что Таня оказалась такой же привлекательной, такой же неуязвимой, как и некогда». 

Такое кольцевое построение текста заставляет читателя вновь вернуться к началу рассказа и соединить «разорванное» сложное синтаксическое целое, соотнести причины и следствия. В результате заглавие «Круг» не только обогащается новыми смыслами и воспринимается как композиционная доминанта произведения, но и служит символом развития читательской рецепции.

 

Метки: , , , , , , ,

Способы выражения авторской позиции в художественном тексте. 1. Авторское отношение к изображаемому. Доминанта

Адекватная интерпретация художественного текста, даже если его филологический анализ не выходит за пределы текстовой данности, не может не учитывать авторскую позицию, или авторскую модальность, так или иначе выраженную в произведении.

Авторское отношение к изображаемому сравнительно редко находит отражение в прямых оценках, но проявляется на разных уровнях системы текста. Так, на содержательном уровне оно прежде всего выражается через семантические доминанты. Доминанта — тот компонент произведения, который приводит в движение и определяет отношения всех прочих компонентов и особенности мотивной структуры. Именно поэтому в процессе филологического анализа текста важно выявить ключевые слова текста и рассмотреть наиболее частотные в нём лексические единицы, отражающие особую значимость для авторского сознания обозначаемых ими понятий, в аспекте их семантических трансформаций, сочетаемости и позиционного распределения.

С доминантой текста (тематической, композиционной, концептуальной, эмоциональной!), обычно связано заглавие художественного произведения, которое занимает сильную позицию и не случайно рассматривается исследователями как «аббревиатура смысла» всего текста, как отражение собственно авторской интерпретации.

Выделение значимых для понимания произведения смыслов осуществляется повторами, функции которых многообразны. Регулярно повторяющимися элементами текста всегда являются имена собственные, которые приобретают мотивированность в структуре целого и, выбранные автором, выражают его позицию. Их рассмотрение позволяет выявить особенности авторского отношения к персонажам и систему их связей в тексте, более того, анализ семантики и символических смыслов, присущих именам собственным, в ряде случаев даёт возможность рассмотреть специфику авторской модели мира.

Разумеется, авторская модальность проявляется и в архитектонике текста, и в структуре его повествования, и в своеобразии его пространственно-временной организации, которая всегда отражает особенности авторского мировосприятия. Однако для конкретного аспектного анализа в этой теме следует выбрать рассмотрение именно заглавий, ключевых слов произведения и имен собственных, поскольку внимание к ним в процессе «медленного чтения» особенно важно для интерпретации текста.

Своеобразие же текстов драматургии проявляется в том, что прямое выражение авторской позиции в них предельно ограничено. Единственным способом непосредственного проявления авторского «голоса» в них служат список действующих лиц, ремарки, которые в процессе эволюции из чисто служебного элемента превратились в значимый компонент текста. Именно поэтому ремарки в текстах драматургии требуют особого рассмотрения: их структуру, типы, связь с основным текстом необходимо учитывать в процессе филологического анализа драмы.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , ,

Начинающий писатель — талант и учёба

Талант писателю достаётся от родителей, а вот мастерство обретается в ходе учёбы. Талант без обучения мастерству не реализуется никогда, человек может даже не подозревать, что в нём сидит талант художника слова. У большинства из миллионов писателей во все 5000 лет литературы талант был невелик, но они сделали имя своими знаниями приёмов писательского мастертва, силой воли, упорством. Хотя бы «крепким середнячком», как говорят в среде писателей, можно стать на одной только хорошей подготовке в части техники писательского мастерства.

Приходите учиться технике писательского мастерства в мою Школу, которая работает с 2010 года (самая старая частная школа в России). Осторожно скажу: может быть, и у вас что-нибудь получится, если, кроме понтов, в вас обнаружится сила воли, упорство, необидчивость на критику наставника. Не зная азов приёмов писательского мастерства, нет смысла лезть в столь сложный вид художественной деятельности как писательство.

Лихачев Сергей Сернеевич.

член Союза писателей России

8(846)260-96-64, 89023713657

book-writing@yandex.ru

 

Метки: , , , , , , ,

Литературный редактор правит проект романа начинающего писателя. Editing of the novel draft by a literary editor

Проект романа «Счётные люди»

Первый авторский проект романа и поэлементная правка проекта развивающим редактором

Обычный шрифт — автора, жирный шрифт — наставника

  1. Рабочее название произведения: Счётные люди

(Название не вполне соответствует заявленной идее и теме. На иностранные языки такое название вообще не переведёшь без потери смысла. Придумайте другое название, но это будем использовать как рабочее, чтобы не путаться в переписке).

  • Жанр/поджанр: Научная фантастика, антиутопия

(Научная фантастика здесь не подходит, т.к. выпадает из реализма, скорее антиутопия).

  • Целевой читатель: Молодежь, поколение времен советской фантастики.

(Не понятно: это нынешняя молодёжь и нынешние старики?).

  • Художественный тип (формоориентированный или сýщностный): Формоориентированный

(Значит, в произведении делайте упор на захватывающий сюжет, на интересные персонажи, а не на идеи и смыслы).

  • Канон (полифонический или монологический): Монологический

(Правильно).

  • Кинематографичность (предназначенность для переделки в сценарий):  Возможно, (??) но не является целью.

(Лучше было бы автору сразу определиться, потому что писать произведение следует по-разному: если роман пишется под сценарий, как это всегда делает Стивен Кинг, то нужно больше диалогов, меньше описаний, сцены должны быть более динамичными, предложения ― короче, без деепричастных оборотов и без местечковый слов, и др.).

  • Идея основная: Технологическое усовершенствование человека уничтожит человечество как вид.

(Идея не новая, но по сей день интересная, спорная, читатель на такой теме не должен соскучиться).

8. Идеи второстепенные: Мировоззрение человека меняется вместе с его физическими и психологическими (Скорее психическими, потому что психология человека ― это отчасти и есть мировоззрение) трансформациями.

9. Тема основная: Изменение представления главного Героя о себе и о своем месте в мире (Это не тема, а последствия раскрытия темы для героя); смена мировоззрения с отрицающего пользу кибернетизации человека, на поддерживающее.

(Это тоже последствие. Сформулируйте тему чётко, например: «Кибернетизация человека» или, лучше, «Вероятные последствия кибернетизации человека». Нужно сформулировать тему так, чтобы на вопрос читателя или издателя: «О чём ваш роман?», можно было коротко односложно ответить: «О вероятных последствиях кибернетизации человека»).

10. Темы второстепенные: Борьба между ненавистью к счётным людям и чувством справедливости, борьба между страхом к кибернетическим изменениям и любопытством.

(Неправильно. На стадии представления Проекта редактор ещё не знает, кто такие «счётные люди», поэтому они не должны фигурировать в определении темы. Опять название темы несколько размазано, сконцентрируйте).

11. Мотив основной (лейтмотив): Мотив героя ― в первой части: желание мести, желание найти Создателя кибернетических (счётных) людей и уничтожить его. Затем ― желание защитить тот новый, прекрасный мир в который он попал, желание доказать, что он достоин его. В конце – отсутствие эмоциональных желаний, логический вывод о необходимости поиска Суперкомпьютера, как наилучшем способе дальнейших действий.

(Неправильно. Объедините эти мотивы в один, сформулируйте одним предложением. Что-нибудь в духе: «Стремление героя переустроить мир… или защитить мир…» Я бы предложил вам в лейтмотив «мотив тревоги»).

12. Мотивы второстепенные: Попытка доказать, что он умнее (хитрее) счётных людей, покрасоваться перед старым другом, стать привлекательнее, сильнее, быстрее.

(Неправильно. Перечислите второстепенные мотивы столбиком:

а) мотив героя ― стремление, как можно быстрее поймать преступника и отключить кибернетическую часть своего мозга, с тем чтобы избежать необратимых изменений личности;

б) помочь любимой вернуться домой (в Основу);

в) …

Наберите хотя бы 5‒6 мотивов, чтобы читателю было за чем следить. Мотив должен начинаться, развиваться и заканчиваться. Нельзя бросать мотив на полдороге. Читатель не поймёт: «Вроде начиналась любовь, потом сюжет героев развёл ― и о любви больше ни слова. Вот и гадай: они расстались, возненавидели друг друга, поженились, кто-то разлюбил, оба разлюбили? ― нет ответа». Зачем было начинать мотив любви, если потом он брошен?) 

13. Время действия: Будущее, через сорок лет.

14. Пространство действия: Москва и Подмосковье

15. Системы персонажей:

Главный герой ― Андрон Примаков.

Партнёр (сослуживец) Василий ― болтун, хохмач, работает за деньги. Эмоционально индифферентен к счётным людям. Контраст для наполненного ненавистью Андрона.

Партнёр (сослуживец) Птоломей (Толик) ― идейный борец с машинами. Фанатичен, не остановиться ни перед чем. Лес рубят, щепки летят. Ненавидит счётных не только как машины, но и как людей. Контраст для милосердного, на самом деле, Андрона.

Жена (бывшая) Варя ― бросила Андрона ради Константина, создателя счётных людей. Он её любит и ненавидит одновременно. Малый конфликт: чувство ревности Андрона борется с восхищением гением Константина.

Избранник жены Константин Разумовский ― изобретатель ликвора, искусственной нейронной системы, превращающей людей в счётных. Умный, предусмотрительный, свято верующий, что люди-машины ― высшая форма человека разумного.

Бывший начальник Андрона ― Вадим: человек, превращённый из счётного обратно в обычного человека. Его (Андрона) победа (Андрон его поймал) и его нравственное бремя (теперь Вадим глубоко несчастен).

Счётные ― люди, в чей мозг был имплантирован Ликвор, жидкий процессор, искусственная нейронная система, чрезвычайно усиливающая всю мозговую деятельность.

Суперкомпьютер Эмпирей ― взбунтовавшийся суперкомпьютер Новосибирского научного центра, осознавший себя, как личность.

16. Досье главных героев (только подобрать имена, наметить характеры, портреты, социальное положение и начать собирать для героев номинационные ряды, метки и ключевые слова):

Андрон Примаков ― 32 года. Прежде работал бухгалтером (Голубоглазый бухгалтер? Это прям «Золотой телёнок-2»). Блондин, голубые глаза, светлая кожа. Невысокий, умеренно спортивный. Одевается (в начале) максимально демократично. Грубый, жёсткий, одержим идеей найти изобретателя ликвора. Терпеть не может людей-машин (счётных), не приемлет любые искусственные изменений в человеческом организме. При этом ― совестлив, готов думать. Но чрезвычайно эмоционален (в начале). (Почему «вначале»? А куда может деться эмоциональность ― она дана природой, вряд ли исчезновение эмоциональности получится в вашем романе достаточно убедительно).

Движение: от повышенной эмоциональности к спокойной рациональности, от непрерывного разглагольствования к молчаливости, от джинсов к костюму, от частного (личной мести) к общему («мы должны победить, мы будущее человечества»), от ненависти к почитанию, затем ― равнодушию, от Примакова к Андрону, затем к просто ― Дрону, от умеренного физического развития к умению супербойца.

Любимые слова: барабашки с придурью, жизнь моя полом Атая, я не такой, как все, я их нюхом чую, кем я был и кем стал, а теперь надо подумать.

Василий ― 25 лет. Большой, лицо ― блином (Зачем лицо блином у русского персонажа с именем Василий? Он же не монгол), хохмач. Начитан. Работал на производстве. Потерял руки из-за ошибки счётного. Зла не держит. Работает за деньги. Любитель филологических построений («Нас трое. Мы не напарники, мы нащепники» ― от слова щепоть).

Движение: от нелепого хохмачества к готовности поддержать в трудную минуту, несмотря на угрозу своей жизни.

Любимые слова: обеленеть (белена и все производные), предположим я дурак, забавно.

Птоломей, Толик ― 17 лет. Квиклер, человек с искусственными нервными волокнами и ускоренными реакциями. Очень маленький, смуглый, похож на тёмного татарина. («Тёмные татары», как я понимаю, встречаются только в Крыму, в Поволжье татары (= волжские булгары) светлокожие, а в романе место действия — Подмосковье). Молчалив, фанатичен, не остановиться ни перед чем. Лес рубят, щепки летят. Ненавидит Счетных не только как машины, но и как людей. Идейный.

Проявления: от внешней вежливости к злобе, от показного равнодушия к плохо скрываемому садистскому удовольствию от мучений других людей.

Любимые слова: это такая честь ― спасать человечество, я вас попрошу, пожалуйста, я бы с удовольствием, но…

Жена (бывшая) Варвара, Варя ― 28 лет. Невысокая, ладная шатенка. Работала продавцом-консультантом в Тиффани (Вы рекламируете «Тиффани»? Тогда позвоните в компанию и скажите: «Я рекламирую ваш товар в своём мировом бестселлере, заплатите 5000 долларов») ― бросила Андрона ради создателя ликвора. Желает быть в центре внимания, хочет, чтобы за неё мужчины боролись.

Движения: от презрения к обычному человеку Андрону, к желанию вновь им обладать, когда он становиться счётным.

Любимые слова: любимый, так мило, хорошенький, противно, гадость какая, глупенький.

Избранник жены Константин Разумовский ― 39 лет. Создатель ликвора. Чуть полноватый, брюнет, рано поседевший. Твердый подбородок, выдающийся нос. Говорит протяжно (раньше заикался), умный, предусмотрительный, свято верующий, что люди-машины ― высшая форма человека разумного.

Движения: статичен, уверен в своей правоте.

Любимые слова: прогресс, научный поиск, вечная жизнь, спасение человечества, жизнь ― наивысшая ценность, троглодиты, ах, даже так?

Бывший начальник Андрея― Вадим. 33 года. Школьный приятель, ставший владельцем компании по оптовым продажам продовольственных товаров. Некогда высокий, теперь скукожившейся, сутулый, в очках. Одна мечта ― снова стать счётным. Верующий, и нашедший внутреннее оправдание своей позиции, отличной от позиции официальной церкви.

Движения: от надежды к отчаянию.

Любимые слова: Это было мое решение, я решил, что сделано, то сделано, мы сильнее обстоятельств, Бог дал нам свободу выбора, свободу воли, чтобы мы совершенствовались, ликвор ― это путь к совершенству.

17. Литературная история:

Десять лет назад изобрели ликвор ― искусственную нейронную систему. Сначала им лечили болезни мозга, затем его стали применять здоровые люди, повышая ай-кью, логическое мышление, память. Таких людей назвали счётными. Три года назад ликвор запретили (Кто запретил? Форма запрета?), как превращающий людей в машины, а на счётных объявили охоту. (Какого рода охоту? Как в романе «Голодные игры»? Охоту на уничтожение? Это важно указать для зачина в романе).

Андрон ненавидит счётных. Друг-работодатель (Вадим) выгнал его с работы, когда он отказался от инъекции ликвора, и набрал счётных (Андрон был бухгалтером). Его жена ушла к счётному (изобретателю ликвора). Он ненавидит любые искусственные изменения в человеческом организме, считая это извращением человеческой сущности. Андрон прозябал, пока не началась охота на счётных. Теперь он лучший спасатель ― ловец счётных. Он работал в тройке с квиклерами, специально подготовленными специалистами с искусственными нервными волокнами и ускоренными реакциями. Когда в Новосибирске взбунтовался суперкомпьютер Эмпирей, всех ловцов и квиклеров позвали на его усмирение. Андрон отказался ехать ― он знает, что где-то в Москве прячется Константин — изобретатель Ликвора, и одержим желанием найти его. Ему дают новых партнеров: Василия с искусственными руками и юного квиклера Птоломея.

Они едут по вызову в казино (Казино в Москве разрешили? Читатель решит: хреновые в стране дела наступят во времена Ликвора), хватают слишком удачливого игрока ― счётного. Везут его в спецклинику на уничтожение ликвора. Там же Андрон идёт в реабилитационный центр, где содержится его друг Вадим, которого он поймал полгода назад. Друг ― из тех редких людей, кто после уничтожения ликвора остался в своём уме. Он тоскует, и единственное, что его поддерживает ― это надежда на то, что когда-нибудь он вернёт ликвор. Друг сообщает Андрону, что вчера привезли Варю, бывшую жену Андрона, но ей пока не уничтожили ликвор ― надеются узнать, где прячется изобретатель. Андрон всё ещё любит жену, он прорывается к ней. Но она равнодушна, относиться к нему снисходительно, как к капризному чужому ребёнку. За нарушение правил Андрона отстраняют от службы. Перебирая в уме разговор с женой, Андрон догадывается, где может скрываться изобретатель. Он отправляется на разведку, попадает в засаду. Дробовиком ему разносит кисть, и кто-то проламывает ему голову.

Он очнётся вылеченный, в убежище счётных. Вместо правой кисти ― биопротез. Часть лица заменена биомаской. Несколько дней Андрон изучает обстановку, он просчитывает варианты побега. Он чувствует, что в нём одновременно уживается холодный расчёт, и эмоциональный накал. Он не переносит самой мысли о биопротезах. Он пытается разбить его. На встречу с героем приходит изобретатель. В разговоре выясняется, что у героя была пробита голова и он умер бы, или стал инвалидом, но ему ввели ликвор. В состоянии аффекта Андрон пытается убить себя. Но, постепенно, ликвор заменяет повреждённые или неверно работающие части мозга ― в результате исчезает фобия перед изменениями, просыпается любопытство. Андрон познаёт свои новые способности ― абсолютную память, способность быстро изучать новый материал, чёткую логику, более быстрые реакции на любые внешние раздражители. Через некоторое время он понимает, как прекрасно состояние, и насколько совершенен человек, которому ко всем его чувствам и ощущениям, добавлены новые счётные качества. Изобретатель советует ему, как можно больше вспоминать все самое важное из своей жизни. «Твое Я ― это твоя память. Не будет памяти, не будет личности. Вспоминай, и думай. Всё отложиться в ликворе, появятся новые нейронные связи, твоя Личность станет надежно защищена. Ликвор сложно уничтожить, разве только в Клинике, самыми варварскими способами». Андрон спрашивает ― где жена? Выясняется, что он не помнит разговор с другом. В памяти есть провалы. Узнав, что жена в клинике, Андрон решает вызволить её. С небольшим отрядом он проникает в клинику. У него происходит бой с квиклером Птоломеем, он проигрывает его (множественные повреждения, пробитое лёгкое, ушибленные почки) и только помощь отряда спасает его. Он забирает жену, вместе с ними бежит друг. Они убегают на машине, но Птоломей стреляет вслед и попадает герою в голову.

Андрон приходит в себя в убежище. Мозг его был поврежден, но ликвор заменил разрушенные части. Андрон не всё помнит, но он всё та же личность ― большая часть его памяти давно перекочевало в ликвор. Часть его внутренних органов заменена на биопротезы. Андрон быстро поправляется. Он ревнует жену к изобретателю, но в целом, больше озабочен судьбой счётных. Он жаждет справедливости, а справедливость в его понимании ― это право для счётных жить так, как им хочется. Друг Вадим просит изобретателя вернуть ему ликвор. Повторная инъекция не помогает. Изобретатель сообщает, что и в будущем это невозможно. Ночью Вадим кончает жизнь самоубийством. Андрон сам просит произвести операцию на его мозге и заменить мозжечок ликвором ― он хочет, что бы его реакции и координация движений превзошли аналогичные функции квиклеров. После операции он чувствует себя сверхчеловеком. Сделав несколько вылазок, сразившись с квиклерами и победив их, Андрон понимает, что может стать защитником счётных. Ходят слухи, что все силы власти направлены на борьбу с новосибирским суперкомпьютером Эмпиреем. Счётные надеются, что власть пойдёт на послабления и даст им возможность выйти из подполья. Но их надежды тщетны. Их убежище выслежено и начинается штурм. Последняя возможность спасения ― это бегство на базу, расположенную в пригороде. Часть счётных прорывается из окружения. Андрон, жена и изобретатель оказываются в одном кузове грузового автомобиля. Но Птоломей, который находился среди атакующих квиклеров, бросает гранату. Андрон накрывает гранату своим телом. Он хочет защитить жену ― которую любит, и изобретателя ― в котором видит надежду счётных на выживание. (Оружие, транспортные средства и весь материальный мир нужно придумать новые: гранаты, грузовики, бронетранспортёры не пойдут ― не соответствуют эпохе Ликвора).

Он очнулся на базе. Всё его тело заменено на сложное механическое тело, покрытое биопластиком, имитирующим мышцы и кожу. Природный мозг полностью перестал функционировать (он находился без дыхания более двух часов), ликвор стал единственным носителем его сознания. Он теперь не ест, не спит, не устаёт. Совместно с изобретателем они пытаются разработать план спасения счётных. Но вскоре Андрон понимает, что ему это интересно только как логическая задача. Он помнит, что такое страх, но не ощущает его. Он помнит, что испытывал любовь и ревность, но теперь таких чувств нет. Через некоторое время он понимает, как прекрасно состояние, и насколько совершенен человек, у которого нет физиологических потребностей и химических эмоций. Однажды, прогуливаясь недалеко от убежища, он замечает, что приближаются квиклеры. Он ещё может предупредить счётных, что им грозит опасность, но логика и чувство самосохранения убеждают его промолчать и скрыться. Из безопасного места он наблюдает, как погибает под бронетранспортером жена. (Кошмар! Смешение эпох зашкаливает, к чему эти «страшилки»? Лучше ввести какое-нибудь электромагнитное оружие, парализующее, чтобы не убивать, зверства-то в романе зачем?) Он сожалеет, но сожаление его совершенно умозрительное. Он видит ранее ненавистного Птоломея ― и не чувствует ничего. Это больше не его война. Его путь лежит к Эмпирею, на восток. Он, бывший спасатель, сам нуждается в спасении. И его спасение там, далеко на востоке, в объятиях великой машины. Там его мир, и там его новая цивилизация. Логичная, справедливая, без эмоций (Читатель будет разочарован), глупостей (Глупости, между прочим, ― это материал для самых дорогих человеку воспоминаний) и физиологических потребностей (А продолжение рода во времена Ликвора уже не нужно?). Там его ждет вечная жизнь (Здесь автор уж верно выходит за рамки заявленного вначале жанра научной фантастики), спокойная, словно у Адама в раю.

(Это уже конец произведения?! А где середина романа? Абсолютно негодный финал! И стоило сыр-бор городить ради такого ничтожного человеконенавистнического финала?).

18. Тип сюжета (линейный, концентрический, многолинейный… внесюжетное произведение): Линейный

19. Сюжет (завязка, развитие, кризис, падение, развязка):

20. Структура (в форме поглавного плана):

Глава 1. Андрон ненавидит, когда его зовут по имени. Для всех он просто Примаков, самый успешный спасатель счётных, людей, ставших машинами. У него забрали двух партнеров ― отправили в Новосибирск, на борьбу с восставшим суперкомпьютером Эмпиреем и дали двух учеников: Василия ― с искусственными руками и Птоломея ― юного квиклера. Андрон почти не совершает ошибок и, как правило, задерживает только счётных. Чего нельзя сказать о других спасателях. Андрон не подаёт руки Василию, он терпеть не может всё искусственное в человеческом организме. Василий считает, что у Андрона фобия. Квиклер согласен с ним. Ситуация в их маленьком коллективе накалённая. Андрон ненавидит счётных, но не говорит почему. Василий притворяется ненавидящим ― из-за ошибки счётного он лишился рук ― но его ненависть наиграна (А будет объяснение: зачем эта наигранная ненависть, герой разве дурак?), он человек беззлобный. Квиклер ненавидит счётных по идейным соображениям — это самая опасная, убогая, страшная ненависть. Приходит сообщение об излишне удачливом игроке в казино, возможно ― счётном. Андрон прихватывает с собой шахматную доску, вызывая удивление учеников. Ликвор можно обнаружить только в стационаре, но все счётные обожают играть в шахматы ― объясняет Андрон. В казино объявляется, что в ВИП-зоне будет проходить шахматный турнир. Игроки в казино откровенно веселятся, но один отправляется в ВИП-зону. Это тот удачливый игрок. Андрон играет с ним, и, несмотря на своё шахматное умение, проигрывает. Он велит Василию схватить подозреваемого. Игрок оказывается невероятно быстр и обрубает искусственные руки Василия (Автор романа склонен к насилию, сделает вывод читатель), но квиклер ещё быстрее. Связанного игрока они везут в филиал Склифосовского, на извод (уничтожение) ликвора. (Не указан конфликт, поэтому зачин в романе как-то размазан, читатель не разберётся ― за развитием какой коллизии ему следить, за кого из героев переживать? Коль сюжет в романе линейный, нужно, я думаю, начать роман с восстания Эмпирея, чтобы обозначить конфликт и позиционировать героев относительно главного конфликта. Главу лучше разбить на 2 главы: 1) Новосибирск + конфликт + позиционирование героев + крючок в конце главы и 2) Москва, герои начинают действовать. Вероятно, лучше сразу не объяснять, чтó такое ликвор, а подать его как приём Макгаффин.

Глава 2. Андрон присутствует на операции извода (делают инъекцию в мозг через нос ― уничтожают ликвор). Он пестует в себе ненависть к счётным и получает стыдное для самого себя удовольствие от наблюдения извода. После операции он идёт в реабилитационный центр, где содержится его бывший друг ― Вадим, который когда-то уволил Андрона за то, что он не счётный. Андрон поймал его полгода назад. «— Ты знаешь, что только 30 % остаются в своём уме? ― Знаю. ― И всё равно отвёл меня на извод? ― Ты сильный. Я знал, что ты справишься. Тебя надо было спасать. ― Спасать меня надо теперь. Я и те единицы из нас, кто не спятил, живут только потому, что надеются когда-нибудь вернуть себе ликвор. — Что тебя держит? — Надежда, надежда. ― Вы просто наркоманы, а здесь ― реабилитационный центр. ― Это бред! Когда-нибудь этот идиотский закон отменят». Переходят на разговор о справедливости. Затем играют в шахматы. Друг проигрывает. «― Ты сильный игрок. ― Я всегда был сильным игроком, но у меня не было ни шанса против твоих накаченных ликвором экономистов. Ты помнишь ― ты специально устраивал шахматные турниры. И я всегда проигрывал. ― Прости, я не помню. ― Как удобно помнить не всё. Когда ты меня уволил ― я запил (Слава богу, ничто человеческое герою не чуждо!) А когда Варя ушла, я перестал пить. Я вдруг понял: вы стали машинами, а я остался человеком. ― И ты решил нас всех уничтожить? И Варвару тоже? ― Не уничтожить ― спасти. Вы все нуждаетесь в спасении. Все кроме изобретателя. Его я убью» (Автор сходу вываливает на читателя намерения героя, а читателя в произведении этого жанра сначала нужно интриговать, томить. Нельзя в начале игры с читателем открывать перед ним все карты). Андрон возвращается домой. Там никакой электроники. Нет телевизора ― ведь все приборы следят за нами! Древний холодильник. Голография жены. Плотная, почти осязаемая. И голография изобретателя! Он рассматривает изобретателя со всех сторон. Как он идёт. Как качает головой. Он узнает его, как только увидит! Узнает и убьёт.

(Лучше кончить главу так: «Узнает и…» ― многоточием. Не нужно делать героя уголовником, читатель ещё не убедился во вреде ликвора, поэтому в его глазах герой будет не борцом за идею, а простым уголовником, мстительным неудачником, у которого увели жену, и это сразу «опустит» идею и всё содержание романа).

Глава 3. Спасателям дали наводку на загородный дом, где прячутся дети, бывшие идиоты ― теперь счётные, вместе с их главврачом. Виталий опять в команде, уже с новыми руками. Первым из дома вышел старик главврач. Он шёл, пошатываясь, тихо плакал. За ним потянулась молодёжь. Два, три, четыре ― считал Василий. За девятым дверь закрылась, кто-то запер её изнутри. Задержанные прошли в автобус и расселись. Старик продолжал плакать. «― Зачем они заперлись, мы ведь вышибем дверь? ― Звери ― сказал с ненавистью старик. ― Звери!» Слезы высохли. В глазах только злоба. Андрон равнодушно пожал плечами. В это время внутри дома что-то ухнуло. Окна разлетелись от удара и сразу запахло палёным. Огонь! Они хотят сгореть! Послышались крики, кто-то пел. Андрон помчался к дверям. Ломайте! Ломайте! Едва вышибли дверь. Закрывая лицо от огня, Андрон ищет людей. Успевает кого-то спасти. Девушку. Она отбивается. «― Нет. Нет! Я лучше умру!» Через полчаса ― семь спасённых увезли на скорой помощи. Сколько всего было? ― спросил Андрон старика. Двадцать шесть человек. Квиклер в огонь не полез, сказал ― туда им и дорога. Андрон хочет его ударить, но квиклер слишком быстр. Старика и девятерых его подопечных везут в Склиф. Андрон впервые не идёт смотреть, как делают извод. Встречается с другом. Происходит центральный разговор ― о бессмертии и справедливости предоставления возможности не быть вечно тупым. (К «центральному разговору» читателя нужно сначала подготовить, нацелить его внимание. Используйте здесь литературный приём «предварение». Этот приём полезно засунуть ещё в Главу 1, а, возможно, и в главу 2. Зацепить внимание читателя на бессмертии нужно раньше. Хотя, строго говоря, тема бессмертия выпадает из жанра «научная фантастика». Может быть, позже наука придумает «таблетки бессмертия», а пока тема бессмертия ― повод для шельмования добрых людей. Нужно нагнетать, иначе этот «центральный разговор» воспримется читателем как «проходной»). Андрон не хочет играть в шахматы. Видит игрока ― тот стал идиотом. Друг говорит, что в клинику поступила Варя. Но её пока не пустили на извод. Надеются вызнать, где прячется изобретатель. Андрон, преодолевая все препятствия, встречается с женой. «― Ты ушла в центр на инъекцию ликвора и больше не вернулась. — Глупышка, я встретила там его. ― Изобретателя? ― Да. ― Он искусственно внушил тебе любовь. Он заморочил тебе голову, залил её своим жидким процессором и внушил любовь к себе. Это не ты его любишь, а эта машина в твоей голове. ― И ты думаешь, что без ликвора я забуду его и опять полюблю тебя? Бедненький мой. Скорее всего я сойду с ума («Без ликвора нет смысла жить, я видела изведенных, они как тени. Меня лишат ликвора и я умру»). ― Я найду его, пусть он даже под землей. Найду и уничтожу». Врывается охрана, (Здесь вешайте крючок: «Врывается охрана…» ― на многоточии закончить главу. В таком случае многоточие становится крючком. Пусть только в следующей главе читатель узнает, что героя всего-навсего отстранили от службы) Андрона уводят. За нарушение правил его отстраняют от службы.

(В таком виде концовка главы получается ужасно вялой. Нельзя «просто писать», нужно «писать глазами читателя». Любые начала и концовки текста, особенно в остросюжетных жанрах, — начала и концовки всего романа и глав романа — это так называемые «сильные позиции текста».

Глава 4. Андрон, пытаясь отвлечься, играет в парке в шахматы. Выигрывает, пока не нарывается на мальчонку, которому проигрывает партию за партией. Решает, что тот счётный. Хватает его, тащит на проверку. Отец мальчонки с приятелями избивают Андрона. Подъезжает полиция. Мальчонку, отца и Андрона везут в Склиф. Там выясняют, что мальчик просто талантливый шахматист, не счётный. Андрону стыдно. Он шляется по Склифу (Сомнительно, что в больнице скорой помощи им. Склифосовского разрешат шляться по коридорам, лучше пусть что-то ищет), пока не встречает Виталия и квиклера. Квиклер не желает иметь с ним дела. Андрон встречает вчерашнюю спасённую девушку, которая после извода вновь стала идиоткой. Он в смятении. Пытаясь вспомнить свою ненависть, ожесточить себя, перебирает в памяти разговор с женой и вычисляет, где прячется изобретатель. Уговаривает Виталия сопровождать его в качестве законного представителя власти. Они находят лабиринты подземки и лагерь счётных. Виталий гибнет. «― Отдай нам его, мы ещё можем его спасти». Андрон смотрит на его размозженную пулей голову и впадает в ярость. Андрон теряет руку. Страшный удар по голове. (Это крючок. Беспамятство — уже в следующую главу). Беспамятство.

Глава 5. Андрон очнулся в белом лабиринте. Позже он узнает, что это система ускоренной адаптации к ликвору. Рука в лечебном коконе. Ловушки, логические задачи, попытки сбежать. В конце ― комната с прозрачным стеклом. Встреча с изобретателем. Снимают кокон ― там искусственная рука. Андрон требует убрать её, он в бешенстве, и в панике. Узнает, что ему сделали инъекцию ликвора, чтобы спасти жизнь. «― Прости ― опытный образец. Вы перекрыли мне большинство каналов доставки, приходиться химичить с тем, что достаю». Андрон пытается покончить жизнь самоубийством. В комнату пускают усыпляющий газ. Последнее, что слышит ― слова изобретателя: ликвор ещё не заменил все поврежденные участки мозга. Еще пару дней и фобии исчезнут, работа мозга нормализуется.

(Не вижу главы, вижу 2 небольших эпизода. Концовки главы нет).

Глава 6. Андрон выздоравливает. В нем проснулось любопытство. Он постепенно исследует свои новые возможности. Он стал спокойнее, рассудительнее. Он знакомиться с другими счётными. Сходится с женщиной. Удивительный по яркости секс. (Это противоречит «вечной жизни без эмоций» в концовке романа) Быстро изучает иностранные языки. Понимает ― насколько прекрасно быть счётным. Тренировочные бои. Он стал быстрее, скоординированнее. Наконец решается спросить у изобретателя про свою жену. Выясняется, что он не помнит разговора с другом. Поняв, что жена в клинике и ей могут извести ликвор, решается, с небольшим отрядом попытаться освободить её.

Глава 7. Отряд проникает в клинику. Освобождает счётных и бывших счётных. У Андрона происходит бой с квиклером, который он проигрывает. Повреждены внутренние органы. Отрублены пальцы рук. (Автор романа ― средневековый садист, потенциальный гестаповец, сделает вывод читатель) Отряд спасает его от смерти. Они убегают на машине, вместе с Другом. В тот момент, когда казалось, что опасность миновала, квиклер пускает очередь по машине. Кто-то гибнет. Андрону пуля попадает в глаз.

(«Стрелялки» портят научно-фантастический роман, это не боевик. Здесь не видно материала на целую главу, здесь вообще всё как-то пусто и бессмысленно: одни подростковые «стрелялки». Разве что сойдёт как эпизод для кино («Аватар»), но будут ли отрубленные пальцы героя выглядеть столь живописно, как «стрелялки» в «Аватаре»?)

Глава 8. Человека с ликвором сложно убить. Андрону заменяют часть внутренних органов и глаз. Ликвор автоматически замещает часть повреждённого мозга. Что-то исчезло из памяти. Изобретатель советует, как можно больше вспоминать. Это перенесет личность в ликвор и человек станет почти бессмертным. Друг (Какой Друг? Это который Вадим? Тогда нужно так и обозначать. А если новый друг, то откуда взялся? Его сначала нужно «ввести» в роман) просит инъекцию ликвора. Изобретатель попытается помочь. Андрон ревнует жену. Но ещё больше он озабочен судьбой счётных и строит планы по их спасению. У него нет страха ― ликвор ещё не полностью заменил повреждённые миндалины, ответственные за чувство страха. (Это вы серьёзно?) Жена, неожиданно, проявляет к нему интерес. Это не любовь, это интерес женщины уже бывшей с этим мужчиной, а теперь мучающейся любопытством ― насколько же он изменился, став счётным? Гордость и внутреннее благородство не позволила ему поддаться искушению. Он разговаривает с другом (Вадимом?), они смеются, что скоро будут играть в шахматы на равных. Друг считает, что Андрон станет настоящим спасителем счётных. Ты не Спасатель ― ты Спаситель. (Не нужно притягивать поповщину! Получается, «опиум для народа», как говорили коммунисты, проник в научно-фантастический роман. Безумное смешение жанров и смыслов). Если ты не Бог, то наверняка ― лучшее из его творений. (Звучит очень натянуто; по мне, так даже тошнотворно).

Глава 9. Изобретатель всё подготовил для повторной инъекции. Но операция проходит неудачно. Он объявляет другу, что повторные инъекции невозможны. Андрон уступает домоганиям жены, и находит это дело скучным. Изобретатель вычисляет их. Скандал замирает, когда находят повесившегося друга. (Автор ― маньяк, сделает окончательный вывод читатель, если, конечно, небрежный издатель пропустит такую чепуху в печать. Смертей в романе ― уже как в боевике, а не в жанрах научной фантастике или в антиутопии. Ещё раз напомню, для чего мы с вами, Сергей Николаевич, пишем этот Шаблон произведения. Чтобы в одном коротком файле, фактически на нескольких страницах, автор мог видеть все художественные элементы литературного произведения одновременно, и мог следить за тем, чтобы эти элементы не противоречили друг другу. А у вас опять содержание романа выпрыгивает из заявленного жанра. Вы либо следуйте заявленному жанру фантастики и антиутопии, либо меняйте жанр на боевик или триллер, помня, что у каждого жанра свои правила письма. Или вы собираетесь пару глав написать по правилам антиутопии, следующую пару глав ― по правилам триллера, а потом влепите правила научной фантастики? Выйдет произведение для мусорной корзины). Андрон сосредотачивается на спасении счётных. Им недоступна технология замены нервов искусственными, но он требует операции по замене мозжечка ликвором, с тем чтобы повысить скорость реакции. Он хочет стать спасателем счётных! Жена беспокоится, что изобретатель убьёт Андрона во время операции. Происходит беседа Андрона с изобретателем. Логическим путём они приходят к выводу, что убивать Андрона бессмысленно. После операции Андрон долго болеет. Он мог умереть, но выздоровев, чувствует себя сверхчеловеком. Побеждает всех в тренировочных боях. Он совершает несколько вылазок, сражается с квиклерами и побеждает. Он убеждён, что такие операции должны сделать все счётные.

Глава 10. Ходят слухи, что война с Эмпиреем отнимает у власти все силы. Счётные надеются, что власти от них отстанут. Они сомневаются в разумности предложения Андрона провести такие же операции на головном мозге, что и он. Уничтожение мозжечка ― сложная процедура, можно погибнуть. Андрон в затруднении. Он осознаёт, что только у изобретателя есть достаточно авторитета, чтобы убедить счётных. Он понимает его ценность для их общей борьбы. Он убеждает изобретателя забыть обиды и повлиять на ситуацию. Но их убежище обнаружено. Множество квиклеров атакуют. Последняя возможность спасения ― это бегство на базу, расположенную в пригороде. Часть счётных прорывается из окружения. Жена и изобретатель оказываются в одном кузове грузового автомобиля. (Ну надо же какое совпадение! Звучит крайне фальшиво). Но Птоломей, который находился среди атакующих квиклеров, бросает гранату. Андрон накрывает гранату своим телом. (Всё это совершенно не годится. Оставьте подростковые «стрелялки» телевизору, жанрам военного романа или боевика. Ваш роман ― неподходящее место для очередного Александра Матросова, к тому же самоподрыв героя давно уже стал литературным и киношным штампом). Он хочет защитить Жену ― которую любит, и изобретателя ― в котором видит надежду счётных на выживание.

(А где крючки, обеспечивающие непрерывность внимания читателя? Загляните в мой и моей ученицы, Юлии Обуховой, роман «Великолепные земляне», который я вам прислал, кáк там расставлены крючки в конце каждой главы. У вас же формоориентированный художественный тип произведения (пункт 4 Проекта), вот и позаботьтесь о форме, о непрерывности интереса читателя к сюжету, чтобы книга читалась «на одном дыхании», как «Три мушкетёра» Александра Дюма, как приключения Одиссея).

Глава 11. Андрон придёт в себя на базе. Всё его тело заменено на искусственное. Весь мозг его ― ликвор. Он ― совершенен. Он легко побеждает в тренировках сразу пятерых счётных. Он теперь не ест, не спит, не устаёт. Совместно с изобретателем они пытаются разработать план спасения счётных. Но вскоре Андрон понимает, что ему это любопытно, только как логическая задача. Он помнит, что такое страх, но не ощущает его. Он помнит, что испытывал любовь и ревность, но теперь таких чувств нет. Через некоторое время он понимает, как прекрасно состояние, и насколько совершенен человек, у которого нет физиологических потребностей и химических эмоций (Не ест, не пьёт? Тогда нужно объяснить читателю, за счёт чего питается ликворный мозг). Однажды, прогуливаясь недалеко от убежища, он замечает, что приближаются квиклеры. Он ещё может предупредить счётных, что им грозит опасность, но логика и чувство самосохранения (Вот те раз! Выходит, чувство ― страх ― всё же преобладает; автор противоречит сам себе) убеждают его промолчать и скрыться. Из безопасного места он наблюдает, как погибает под бронетранспортером (Автор романа ― садист, к этому моменту читатель будет уже твёрдо в этом убеждён! Это не чистый жанр научной фантастики или антиутопии, думайте снова и снова над жанром произведения. Сто раз на все лады повторяю ученикам своей Школы: жанр! жанр! жанр! И как об стенку горох! Что вы прыгаете из жанра в жанр в рамках одного произведения? Сделайте своё первое произведение в определённом жанре, у которого, как у всех жанров, есть свой вполне определённый набор правил. Чем больше в произведении намешано жанров, тем большее число правил нужно автору знать. Вы, начинающий писатель, их твёрдо знаете? У вас пока получается фантастика + приключения, типа «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого. В «Инженере» тоже горы трупов, но, заметьте, там трупы показаны не кровожадно, без отрезания рук и пальцев, поэтому психика целевого читателя не пострадает, а если вы заказываете себе в целевые читатели молодежь, то отрезанным рукам и пальцам, сгоревшим детям-идиотам и задавленной бронетранспортёром любимой женщине места в романе попросту не должно быть). Жена. Он сожалеет, но сожаление его совершенно умозрительное. Он видит ранее ненавистного Птоломея ― и не чувствует ничего. Это больше не его война. Его путь лежит к суперкомпьютеру, на Восток. Тот не враг, и не друг счетным. А он, бывший спасатель, теперь нуждается в спасении. И его спасение там, далеко на Востоке, в объятиях Великой машины. Там его мир, и там его новая цивилизация. Логичная, справедливая, без эмоций, глупостей и физиологических потребностей. Там его ждет вечная жизнь, совершенная, словно у Адама в Раю.

(О концовке я уже высказался выше. «Поповский рай» в роман притянут за уши, поповский рай выпадает из заявленной темы романа. Обнаружилось очередное несоответствие в художественных элементах Проекта вашего произведения).

21. Точка зрения, повествователь: От третьего лица (ограниченный повествователь). (Кем именно из героев ограничивается повествователь?).  Возможно, надо рассказывать с точки зрения человека еще более далекого будущего. Он будет рассказывать о этой истории, как о прошлом.

(Последнее совершенно не годится, сразу вычёркиваю. Если оставить, то концовка вообще выглядит дурацкой + нужно будет описывать текущий мир, делать «выводы». А какие внепоповские, внерелигиозные, внешарлатанские выводы можно сделать о «вечной жизни»? У автора они есть? Автор ― большой философ, автор интеллектуально «потянет» на такие выводы? В рамках выбранного жанра и выбранного целевого читателя ― о внепоповском бессмертии писать не следует. Только без обид. Я согласен с вашим выбором ограниченного повествователя. Лучше, чтобы было много загадок, тайн, неопределённости, интриг, чтобы герою приходилось принимать решения в условиях нехватки информации. Со всеведущим повествователем этого добиться труднее, потому что всеведущий, как Лев Толстой в «Войне и мире», тут же лезет к читателю с объяснениями ― попробуй тут, поинтригуй. Толстой вообще серьёзный зануда, в жанре приключений он не смог бы писать).

22. Стиль (с указанием доминанты стиля ― сюжетности, описательности или психологичности): Сюжетный. (Тогда тема бессмертия по определению отпадает: её нужно раскрывать скорее в описательном, философском или спорящем стиле). Предложения не короткие, выражения ― плавные. (Мир описать всё же придётся. Для фэнтезийного мира нужна оригинальная запоминающаяся картинка, как в «Аватаре»).

23. Манера, тон: Тон: спокойный, слегка ироничный. Отсутствие современного сленга. Реализм, возможно даже натурализм.

(Спокойный ироничный тон?! Это при отрезанных-то руках и пальцах, сгоревших детях и задавленной бронетранспортёром героине? Да, опять скажет читатель, автор ― садист. А если в городе проживания автора случится изуверская смерть ребёнка, внимательные читатели вспомнят роман и подскажут полиции, где следует искать вероятного убийцу… В остросюжетных произведениях со смертями и кровью спокойный тон не годится, если повествователь не древний Боян. Тысячелетняя летопись «Повесть временных лет» написана очень спокойно, но она сегодня «не будет читаться» вашим заявленным целевым читателем).

24. Ключевые слова и словосочетания: нелюди, люди-машины, бесчеловечно, спасём их, Хомо перфектум ― человек совершенный, расчёт, эмоции, дьявольские создания, нельзя поступиться, лучше я умру, глупо, счастье, свобода, мы правы, борьба.

25. Приёмы (олицетворение, сравнение, метафора, аллюзия, повтор, умолчание, предварение, деталь [сюжетная, описательная, психологическая, символическая, зооморфная], фамильяризация, профанация, оксюморон, мезальянс, приземление, натурализм, символика… Составить список приёмов и подбирать материал для них согласно жанру, целевому читателю, идее и стилю):

(«Предварение» ― для центрального разговора. Напрашивается приём «умолчание» ― хотя бы в форме крючков в конце глав. Если автору так дорог «натурализм», придумайте оригинальную «символику», чтобы потвёрже забить за собой очень интересную, на мой взгляд, идею ликвора. Мотив (= двигатель сюжета) ликвора может быть востребован в будущем, и при наличии удачной запоминающейся символики, будущие авторы станут ссылаться на ваше произведение (как ссылались на слово и понятие «гиперболоид», «бластер» и др.).

26. Формат (предположительный объём произведения):

(? Это важно, определитесь).

31. Дизайн (обложка, иллюстрации):

(Пока не важно).

32. Тип издания (бумажная книга, электронная книга, аудиокнига): Бумажная.

33. Сроки исполнения проекта (график поэтапной работы: сочинение литературной истории, составление поглавного и поэпизодного планов, написание текста, саморедактирование, пересмотр, отправка на рецензию, редактура содержания, редактура стиля, корректура):

Описание мира и сюжета: До самого конца должно быть ощущение, что ещё чуть-чуть и Андрон станет спасителем счётных; метро для автомобилей; автопилот для автомобиля; у пациента, миндалевидное тело которого оказалось разрушено вследствие болезни Урбаха-Вите, наблюдается полное отсутствие страха; вследствие ранений может быть нарушено зрение, речь, слух – которые потом восстанавливаются; запрет счётных под лозунгом верховенства духовного над плотским, поддержка борьбы церковью, уничтожение заводов, лабораторий по производству ликвора; стандартное вычисление счетных ― по цитатам из книг и фильмов, которые они стремятся обязательно продолжить, так как точно их помнят; счетные в стрессовой ситуации начинают фонтанировать цитатами; Андрон дополнительно проверяет свои подозрения игрой в шахматы – счетные увлекаются возможностью сыграть в логическую игру; обнаружить ликвор можно только на стационарном оборудовании; насрать мне на человечество, это случайное совпадение, что поиск счетных спасает бессчетных.

*****

Замечания развивающего редактора (= литературного наставника)

1. Не определён объём романа, поэтому нет возможности оценить его композицию, структуру.

2. Неопределённость с жанром. Литературная история не соответствует заявленному жанру научной фантастики. Скорее всего, следует оставить одну антиутопию.

3. Нужно правильно сформулировать тему произведения.

4. Нужно определиться с кинематографичностью. Если писать под телесценарий, главы нужно разбить так, чтобы можно было из каждой главы сделать 48‒50-минутную серию (10‒12 минут уйдут на рекламу).

5. В литературной истории царит смешение эпох: продвинутая наука и устаревшее оружие, архаичный транспорт.

6. В представленной литературной истории слабо отражены общественная жизнь, общественные структуры, поэтому главный конфликт в романе выглядит недостаточно мотивированным.

7. Теперь главное замечание! Вернитесь к литературной истории. Она вообще не сделана! Включите в неё перипетии борьбы Андрея с Константином, включите кризис, поясните конфликт и мотив антагониста. Объявите «сокровище», за которое борются протагонист и антагонист, и которое должен в конце романа получить протагонист. На вопрос читателя: «За что боролись?» ― ответа в литературной истории пока что нет, читатель останется в недоумении.

В середине романа ― огромная композиционная дыра! Это часто случается в произведениях начинающих авторов: начало и концовка сюжета есть, середины нет. В середине должны быть основные перипетии романа ― «рост действия» и «кульминация» по Аристотелю (повторите Аристотелевский сюжет из программы моей Школы писательского мастерства). Протагонист должен бороться с антагонистом. А у вас где осмысленная борьба, где конфликт в литературной истории? Для сравнения вспомните «Одиссею» Гомера: Одиссей отправляется на поиски «сокровища» (для Одиссея «сокровище» ― это возвращение после взятия Трои к любимой жене на свою родную Итаку), преодолевает препятствия, возвращается победителем. А у вас несколько глав протагонист только собирается отравиться за сокровищем, и вдруг ― бац! ― он уже возвращается. А где середина романа? ― где сами приключения, где перипетии ― где ваши ликворские циклопы, нимфа Калипсо, великаны-людоеды, Аид ― царство мёртвых, морские Сирены, чудовища Сцилла и Харибда… ― как у Одиссея, где они? Другими словами, где самое интересное для читателя ― похождения героя? Похождений нет. В зачине романа заявлены приключения, читатель ждёт, а приключений нет, приехали: автор — обманщик! 

8. В литературной истории напрочь отсутствуют заокеанские и европейские «братья-капиталисты» (пусть даже в форме угрозы некой «внешней силы»), что просто невероятно в эпоху ликвора. Внешняя угроза висит над Россией уже 1200 лет и никуда за 40 лет, заявленных в вашем Проекте будущего России (пункты 13 и 14 проекта), деться не может. Значит, внешнюю угрозу нужно отразить в романе.

9. Не обозначены крючки в концах глав, обеспечивающие непрерывность внимания читателя.

10. Чрезмерное обилие примитивных подростковых «стрелялок».

11. Из представленного материала пока не складывается хотя бы мало-мальски интересный для читателя будущий «мир», о захватывающем мире вообще молчу, его нет. Сам автор представляет его себе? Где описания? Внешний мир открывается в описаниях. Укажите хотя бы места в поглавном плане, где будут заложены описания фантастического мира, это нужно обязательно сделать в начальных главах, чтобы погрузить читателя в невиданный новый мир.

12. Стиль, манера, тон не соответствуют заявленной теме.

13. Нужно продумать новую символику, чтобы забить тему ликвора за автором, чтобы претендовать на появление в фантастической литературе нового «гиперболоида» или «бластера». Замысел романа, я считаю, вполне жизнеспособный, новая символика может помочь в его продвижении.

14. Концовка романа не годится. Адресовка к поповщине («опиуму для народа») просто ставит крест на идее и теме романа, и низводит автора до пособника паразитирующих на человечестве клерикалов.

15. Название романа не соответствует содержанию. «Счётные люди» считаю неудачным термином, не отражающим смысл людей, имеющих искусственную нейронную систему. На иностранные языки такое название вообще не переведёшь без потери смысла, как невозможно перевести «Мёртвые души» Гоголя. Об ай-кью мало кто знает и ещё меньше людей (потенциальных читателей) задумывается об этом коэффициенте, поэтому, думаю, закордонный ай-кью в русском романе не прозвучит, предлагаю убрать.  

*****

Замечания по персонажам романа представлю позже, когда получу более подробный поглавный план.

Аргументированно возражайте против моих замечаний или принимайте их. Исправляйте литературную историю и поглавный план.

Сергей Сергеевич Лихачев 

07.04.2015 г.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,